Тайна Эдвина Друда. В переводе Свена Карстена, с окончанием и комментариями
- -
- 100%
- +
Младший каноник и его воспитанник, о чём-то беседуя, прохаживаются по улице взад и вперёд, и Джаспер пару раз слышит в разговоре своё имя.
– Сегодня первый день недели, – говорит мистер Криспаркл, снова направляясь в сторону подслушивающих, – а последний день как раз будет Сочельник.83
– Вы можете на меня положиться, сэр, – отвечает Невил.
Затем голоса становятся тише, потому что парочка снова удаляется. Эхо доносит слово «доверие», сказанное каноником чуть громче. Когда беседующие вновь подходят ближе, становится слышно, что отвечает Невил:
– Ещё не заслужил его, сэр, но я пытаюсь.
– И не забудьте, что я поручился за Вас перед мистером Джаспером, – добавляет младший каноник.
Что на это отвечает Невил не слышно, так как разговаривающие опять удаляются. Видна только бурная жестикуляция Невила, после которой мистер Криспаркл на мгновение поднимает глаза к небесам и делает Невилу знак, приглашая его следовать за собою. Затем оба они медленно уходят вдоль по улице, пересекают залитое лунным светом пространство в её конце и истаивают в темноте.
Джаспер, до той поры недвижимый, словно хищник в засаде, теперь поворачивается к Дердлсу и разражается безудержным, но при этом совершенно беззвучным смехом. Каменотёс смотрит на него, открыв рот с недожёванным сухарем, а мистер Джаспер, уткнувшись лицом в ладони, просто задыхается от смеха – плечи его ходят ходуном, из глаз текут слёзы, он сипит, хватает ртом воздух и таращит глаза. И только когда хормейстер, отсмеявшись, в изнеможении вытирает себе глаза ладонями, Дердлс с усилием проглатывает хлеб – с таким видом, будто у него по горлу прошёл камень.84
Потом они идут дальше. На церковном подворье после наступления темноты обычно царят полнейшие тишина и безлюдье, поскольку горожане избегают тут ходить – да и какие дела могут у них быть ночью у стен собора или на кладбище? Разве что высматривать огни на могилах или охотиться на привидений: говорят, среди надгробий иногда можно заметить светящийся силуэт таинственной женщины, одетой в погребальный саван, с обрывком верёвочной петли вокруг шеи и с призрачным младенцем в бледных руках. Хотя и непонятно, как тому могли появиться свидетели, если ночами возле монастырских стен и кладбищенской решётки не встретишь ни спешащего домой прохожего, ни даже совершающего свой обход констебля.
Мистер Джаспер и Дердлс останавливаются у небольшой двери сбоку от главного портала собора, и пока каменотёс разыскивает в карманах ключи от этого, можно сказать, служебного входа, хормейстер бегло осматривается. На аллеях кладбища и на прилегающих к подворью улицах нет ни души, окна далеко отстоящих домов темны и закрыты ставнями и лишь в домике над воротами в собственных окнах мистера Джаспера виден свет лампы под красным абажуром, горящей во тьме подобно маяку.
Дердлс отпирает дверь, и они проходят внутрь. Лязгает за спиной щеколда, и они начинают спуск в подземелье собора, в его крипту. Она огромна. Десятки каменных столбов подпирают массивные своды, лунный свет проникает во множество стрельчатых окошек, когда-то украшенных витражами, а нынче разбитых и пустых, со сломанными рамами. Луна светит так ярко, что здесь даже не нужен фонарь – яркие пятна и полосы света на каменных плитах пола делают тени между колоннами совсем уж угольными. Мистер Джаспер и Дердлс какое-то время бродят по этим лунным дорожкам взад и вперёд, пока каменотёс, ставший отчего-то необычайно говорливым, рассказывает, под каким столбом была обнаружена какая могила, да что за монах или епископ в ней покоился. Джаспер ещё ранее передал ему бутылку со спиртным, и теперь Дердлс, рассказывая, то и дело прикладывается к горлышку, будто все перечисляемые покойники являются членами его семьи, и он пьёт за встречу с ними и за их здоровье.85
Из подземелья собора наверх ведёт лестница с высокими каменными ступенями, и тут Дердлс делает короткий привал, чтобы отдышаться и съесть ещё один сухарь. Мистер Джаспер тоже присаживается на одну из ступенек – чуть в отдалении от Дердлса, ибо запах поглощаемого из горлышка спиртного слишком уж силён, а чавканье каменотёса слишком уж режет ему ухо. Мало того, Дердлс пытается ещё и говорить с набитым ртом:
– А коньячок-то хорош, мистер Лжаспер!
– Надеюсь, – отвечает хормейстер. – Потому его и купил.
– А привидения-то не показываются, мистер Лжаспер! Боятся небось!
– Вот и хорошо. Наш мир для них – слишком уж сумасшедшее местечко.
– Это точно! Да и нам они только путались бы под ногами, – соглашается Дердлс и продолжает после паузы, достаточно большой для хорошего глотка спиртного: – А вот как Вы думаете, мистер Лжаспер… могут же быть привидения другого рода? Не только мужчин или женщин – а, например, вещей?
– Привидения вещей?! Я никогда не слышал, чтобы кому-то привиделась садовая лейка или горшок с цветами! Разве что могут быть привидения лошадей или собак…
– А привидения звуков?
– Каких звуков?
– Криков, например.
– Чьих криков? Продавцов газет?
– Нет, я говорю про настоящие крики, даже вопли. Сейчас я Вам расскажу, мистер Лжаспер, только ещё глоточек сделаю… Вот теперь хорошо! Теперь можно и рассказать! Значит, год назад, примерно вот в это же время – или, может, на пару дней позднее – заночевал я как раз на этом самом месте, где мы сейчас с Вами сидим. Домой я пойти не мог – очень уж набрался. Да и эти чёртовы мальчишки мне камнями совсем проходу не давали, пришлось мне от них сюда спасаться… Да, так вот… задремал я здесь на ступеньках. И знаете, что меня разбудило? Призрачный вопль, да такой страшный, что я чуть не окочурился! Сначала, значит, был этот самый вопль, а потом вроде как собака завыла – да так протяжно и тоскливо, как если бы её хозяин только что помер…
– Это что за намёк?! – резко и злобно перебивает его Джаспер.86
– Нет, просто кому бы здесь в церкви кричать и выть, если не привидению? – отвечает Дердлс. – И я многих в городе потом расспрашивал – и никто никаких воплей в ту ночь не слышал… Вот я и решил, что это кричали и выли призраки. Но вот почему они явились именно мне?.. Этого я понять не могу.
– А я-то считал Вас порядочным человеком… – презрительно говорит Джаспер.87
– Ну, как бы я такой и есть, – невозмутимо отвечает каменотёс. – Да только привидениям-то небось без разницы, кто какой человек…
– Так, хватит болтовни, идём дальше, – говорит мистер Джаспер, рывком вставая. – Показывайте путь.
Дердлс безропотно поднимается на нетвёрдые уже ноги, потом тем же ключом, что и в начале путешествия, отпирает железную дверцу на верхнем конце каменной лестницы и выходит из подземелья в главный зал собора. Яркий лунный свет из стрельчатых окон южного трансепта, окрашенный витражными стёклами в яркие карнавальные цвета, падает на его лицо и фигуру, превращая его в гротескное подобие какого-нибудь арлекина из итальянской комедии. Джаспер, протискивающийся мимо остановившегося в проёме двери Дердлса, внимательно и серьёзно смотрит в его расцвеченное фиолетовым и жёлтым лицо, но читает в нём лишь пьяное безразличие. Затем хормейстер, нащупав в карманах доверенный ему по службе ключ от неприметной двери, ведущей к спиральной лестнице на верхние этажи собора, достаёт его и всовывает в руки Дердлсу.
– Вот, держите. Ключ в правую руку, бутылку в левую, а узелок Ваш дайте мне, чтобы не мешался, – говорит он своему провожатому. – Я помоложе Вас буду, так что донесу и не запыхаюсь.
Дердлс неохотно подчиняется. Они проходят через гулкий зал, отпирают дверь в углу северного трансепта и узкой витой лестницей, спиралью обнимающей центральный каменный столб, поднимаются к галереям. Миновав две или три из них, пыльных и узких, и пройдя вдоль хоров и над алтарём, Дердлс и Джаспер выходят на узкий балкон, тянущийся вдоль всего нефа собора. Внизу под ними в полумраке смутно видны скамьи для прихожан и кафедра проповедника. Каменные лики ангелов, вырезанные на поддерживающих своды колоннах, в свете покачивающегося в руках подвыпившего Дердлса фонаря словно подмигивают хормейстеру и ухмыляются ему дьявольскими усмешками – но это только игра теней и ничего более.
Узким и длинным, вырезанным в толще каменной стены проходом, в котором, словно в трубе, завывает ветер, они поднимаются ещё на этаж выше и оказываются в очень странном месте – между кирпичными сводами зала собора и его черепичной, на досках и балках, крышей. Тут идти приходится согнувшись, по узким и зыбким деревянным мосткам – к счастью, недалеко: дверь комнаты звонарей совсем рядом, а из неё до верха башни уже рукой подать. По звоннице, проникая в сквозные, забранные деревянными рейками оконные проёмы, гуляет холодный зимний ветер – поэтому фонарь приходится оставить снаружи, перед дверью, иначе его тут же задует. Через люк в потолке Дердлс и Джаспер выбираются на верхушку башни. Несколько вспугнутых ворон и грачей тут же снимаются с каменных зубцов, опоясывающих башню, и с хриплыми криками улетают прочь.
Опершись грудью на каменный парапет, Джаспер с интересом смотрит вниз: весь Клойстергэм виден как на ладони, залитый лунным светом. Внизу, сразу у подножия башни, обитель мёртвых – склепы и могилы кладбища (и Джаспер рассматривает эту часть пейзажа особенно пристально); чуть далее видны черепичные крыши и кирпичные стены домов живых; а совсем уж вдали, почти у горизонта, блестит в свете луны широкая лента реки, несущая свинцовые воды свои к близкому уже морю.
Но с не меньшим интересом поглядывает хормейстер и на Дердлса, которому теперь, похоже, выпитое спиртное изрядно ударило в голову: каменотёс едва стоит на ногах, пьяно жестикулирует и что-то бормочет, а один раз даже пытается перелезть через парапет и едва не падает вниз, так что Джасперу приходится оттаскивать его от края. После этого неприятного момента хормейстер принимает за лучшее немедленно начать спуск.
По каменной спиральной лестнице Дердлс, оступившись, почти скатывается, разбивая и пачкая себе извёсткой колени и ссаживая в кровь ладони. Железная дверь щёлкает замком, за ней другая, и вот наши путешественники из высоты снова возвращаются в подземелья собора – словно воздухоплаватели, чей шар притянули канатом обратно к месту старта. Тут Дердлс приваливается спиной к стене, сползает по ней на такие знакомые по неоднократным ночёвкам и ставшие уже почти родными ступени лестницы в крипту, и бормочет, что ему надо «секундочек сорок вздремнуть».
– Если Вам надо поспать, то Вы не стесняйтесь, я Вас охотно подожду, – говорит Джаспер. – Спите себе спокойно, а я пока поброжу тут вокруг.88
Дердлс опять что-то бормочет и проваливается в странную дремоту, больше похожую на полное сонных видений забытьё или даже обморок. Сны его необычно похожи на реальность. Ему снится, что он заснул на ступеньках лестницы в крипту, а ещё ему снятся чьи-то шаги, то удаляющиеся от него, то снова приближающиеся. Потом ему снится, что его чуть толкают ногой, и от этого движения из руки его что-то выпадает и звонко ударяется о каменные плиты пола. После этого он очень долго спит один – так долго, что лунные дорожки на полу между колонн успевают значительно передвинуться. Замёрзнув во сне, он начинает дрожать и от того просыпается, и оказывается, что полосы лунного света из подвальных окон собора, действительно, переползли на новые места – в точности как в его видении.
– Ну, очнулись, наконец?! – приветствует его мистер Джаспер, подходя ближе и потирая замёрзшие руки. – Знаете ли Вы, что Ваши «сорок секундочек» растянулись на целые полтора часа?
– Да быть того не может!
– Точно Вам говорю.
– Это который же тогда час?!
– Как раз бьют колокола на башне, слышите?
Соборные часы отзванивают четыре четверти, а затем гулко вступает большой колокол.
– Два часа ночи! – ахает Дердлс, поднимаясь и пытаясь утвердиться на подгибающихся ногах. – Что ж Вы меня раньше не разбудили-то, мистер Лжаспер?!
– Я пытался, да только Вас разбудить сложнее, чем какого-нибудь покойника под одним из Ваших надгробий!
– Так растолкали бы меня!
– Да я Вас и расталкивал, и тряс, и только что не пинал – и всё без толку.
Вспомнив какую-то деталь своего слишком похожего на явь сна, Дердлс осматривает пол вокруг того места, где лежал, и видит валяющийся рядом ключ от двери крипты собора.
– Так я тебя выронил, братишка? – бормочет он, наклоняясь за пропажей, и снова замечает на себе внимательный и жесткий взгляд своего спутника.
– Ну, готовы Вы, наконец? – с усмешкой спрашивает Джаспер. – Если нет, то не спешите, я люблю ждать.
– Вот только узелок поаккуратнее завяжу, и можно идти, – отвечает каменотёс и вдруг взрывается пьяной обидой. – Да что Вы на меня так уставились-то, мистер Лжаспер?! Или подозреваете меня в чём?! Так Вы уж скажите!
– Мистер Дердлс, дорогой мой, Вас я ровно ни в чём не подозреваю. А вот что коньяк в моей бутылочке оказался покрепче, чем мне обещали в лавке, на этот счёт у меня есть подозрения, – говорит хормейстер, переворачивая поднятую с пола бутылку вверх дном. – И ещё я подозреваю, что выпивка у нас кончилась.
Дердлс усмехается, затем преувеличенно твёрдым шагом отправляется к выходу из крипты; Джаспер следует за ним. Отомкнув замок железной дверцы, Дердлс выпускает хормейстера, выходит сам и снова запирает дверь. Ключ, едва не потерянный минутами ранее, он прячет во внутренний карман куртки.
– Сердечное спасибо Вам за интересную и познавательную ночку, – говорит Джаспер, пожимая каменотёсу руку. – Дойдёте до дома сами, или мне проводить Вас?
– Сам справлюсь! – отвечает Дердлс. – Да я домой и не собираюсь!
Будем пить с друзьями с ночи до утра,Нам идти до дому не пришла пора!89– В таком случае, доброй ночи, Дердлс.
– Доброй ночи, мистер Лжаспер.
Но хормейстер не успевает сделать и шага, как громкий свист разрезает ночную тишину, и в стену собора рядом с плечом Джаспера впечатывается пущенный меткой рукой камень, сопровождаемый визгливым «Видди, видди, ви! Попался после десяти!» и на освещённую луной середину улицы выбегает, пританцовывая, оборванный уличный мальчишка.
– Что?! Да этот чертёнок следил за нами! – в приступе бешенства орёт Джаспер, покраснев от злобы. – Гадина, да я тебе кишки выпущу! Сейчас ты у меня сдохнешь, мерзавец!
Не обращая внимания на град камней, Джаспер бросается в погоню за мальчишкой, в три прыжка настигает его и хватает за воротник. Но Депутат тоже не прост и знает пару хитрых приёмов: проскользнув под локоть Джаспера, он выворачивает ему таким образом руку, а затем подгибает колени и плюхается на землю, после чего Джаспер с проклятием вынужден разжать кулак. Моментально вскочив, Депутат отбегает и прячется за спину Дердлса, грозя из этого укрытия обидчику кулаком и визгливо крича хормейстеру:
– Я тебя сам убью, отвечаю! Как щас камнем в глаз засвечу, так тут же покойником станешь!
Джаспер пытается схватить его снова, но Дердлс, защищая своего друга, отталкивает хормейстера.
– Не трогайте ребёнка, мистер Лжаспер! – твердит он. – Нашли с кем связаться!
– Он же шпионил за нами с самого начала! Прямо как мы пришли сюда, так за нами и следил!
– Врёшь, я не следил! – кричит Депутат, употребляя единственную известную ему форму вежливого отрицания.
– И потом тоже он только тут и околачивался!
– Обратно врёшь, я не околачивался! Я только щас и подошёл! – кричит Депутат из-за спины Дердлса. – Я только прошвырнуться вышел, а тут вы оба из двери выходите! А у меня же с ним уговор – не шляться после десяти! Я же его домой загнать должен, понял, ты?!
– Ну так и гони его домой тогда! – резко отвечает Джаспер, изо всех сил пытаясь сдерживаться. – И чтоб я тебя больше не видел!90
Депутат издаёт победный свист, отбегает и принимается опять швырять камешки в своего старшего приятеля, направляя его таким образом к дому, словно какого-нибудь непослушного осла. Мистер Джаспер резко отворачивается и в мрачной задумчивости тоже идёт домой. И поскольку всё на свете имеет свой конец, то и эта странная ночная экспедиция тоже благополучно заканчивается – по крайней мере, на этот раз.
Глава XIII.
Так будет лучше обоим
В школе для юных леди – заведении более известном под названием «Приют Монахинь» – приближались Рождественские каникулы. Ученицы, получившие от мисс Твинклтон по напутственному слову и по конвертику со счётом за следующий семестр,91 готовились к отъезду, паковали чемоданы, тайно устраивали в спальнях один прощальный ужин за другим, клялись друг дружке «писать и не забывать» и поверяли одна другой свои надежды (а многие даже и уверенности) на то, что некие представители британской «золотой молодёжи» мужеского пола непременно назначат им свидания, стоит им только снова появиться в родительском доме.
Роза, не имевшая другого родительского дома кроме заведения мисс Твинклтон, как обычно, никуда не поехала и на все праздники осталась в Клойстергэме. Но о том она нисколько и не сожалела, ведь с нею вместе оставалась и её новая подруга, Елена Ландлесс. Однако за последнюю неделю в их дружбе появилось некое «белое пятно», то есть тема, которую тщательно обходили молчанием – мисс Елена, связанная обещанием мистеру Криспарклу ничего не говорить своей подруге о влюблённости Невила, избегала теперь даже произносить имя жениха Розы, Эдвина Друда. Конечно такое не могло укрыться от внимания Розового Бутона, и теперь она не могла более советоваться со своей старшей подругой и поверять ей как раньше сомнения и надежды своего юного сердца. Теперь Розе приходилось принимать решения в одиночку.
Что ж, не только Розовый Бутончик в своём цветнике с тяжестью на сердце ожидал встречи со своим суженым. На душе Эдвина Друда тоже было неспокойно. Слова мистера Грюджиуса, обрисовавшего перед легкомысленным юношей образ Истинного Влюблённого, достигли своей цели и пробудили его (до сей поры приятно дремавшую) совесть. Особенно подействовала на Эдвина клятва, данная во имя памяти мёртвых и чести живых – от неё нельзя было отделаться циничным смешком или презрительным поднятием брови, она была так же нерушима, как и принципы самого мистера Грюджиуса. И ещё это кольцо, лежащее теперь в нагрудном кармане пальто… Эдвин должен был или отдать его Розе, или принести назад, в Степл-Инн. Поставленный перед такой недвусмысленной альтернативой, Эдвин теперь с меньшим себялюбием думал о Розе и не был уже так уверен, что после свадьбы у них как-нибудь всё само собой образуется.
– Лучше я сначала посмотрю, как у нас с ней всё повернётся, – сказал он себе, стоя перед дверями «Приюта Монахинь». – Послушаю, что она скажет, а потом и решу, как ей ответить, не нарушая клятвы.
Роза ждала его и уже была одета для прогулки. Разрешение от мисс Твинклтон тоже было предусмотрительно получено, поэтому юная пара могла отправиться без промедления.
– Дорогой Эдди, – сказала Роза, когда они свернули с шумной Главной улицы в тихие переулки возле собора. – Я кое-что обдумала и теперь мне нужно с тобой очень серьёзно поговорить.
– Ну я тоже постараюсь не смеяться, Роза… То есть я хотел сказать, что я обещаю выслушать тебя серьёзно и внимательно.
– Спасибо, Эдди. Ты ведь не отнесёшься ко мне неприязненно только потому, что я заговорила об этом первой? Не посчитаешь меня эгоисткой, нет? Прошу тебя, отнесись к моим словам великодушно. Ты же великодушен, я знаю!
– Хотелось бы надеяться, что я всегда был с тобой великодушен, Ки… гм… Роза, – ответил Эдвин. Больше он никогда не назовёт её Киской. Нет, больше никогда.
– И нам нет никаких причин больше ссориться, Эдди! – продолжала Роза, беря его за руку. – Наоборот, у нас ведь есть столько причин быть друг к другу снисходительными!
– Думаю, что ты права, Роза.
– Вот такой ты мне нравишься!.. Эдди, я скажу тебе честно! Пусть мы с сегодняшнего дня будем друг другу только лишь братом и сестрою!
– И никогда не поженимся?
– Никогда!
– Должен сказать тебе, Роза, – выдавил Эдвин после продолжительного молчания, – что я давно уже подозревал, что у нас всё к этому идёт. И в том нет твоей вины.
– Но и твоей нет, дорогой мой! – с подкупающей серьёзностью возразила Роза. – Просто так вот оно между нами произошло. Ты был несчастен с нашей помолвкой, и я была тоже несчастна с нею… Но мне так жаль этого, Эдди, мне так ужасно жаль! – добавила она со слезами в голосе.
– И мне тоже ужасно жаль, Роза. Я так тебе сочувствую.
– А я тебе, бедненький! А я точно так же сочувствую тебе!
Эти слова, полные неподдельного чувства и сострадания, разрушили всё, что было в их отношениях фальшивого, принуждённого и эгоистичного, и высветили что-то новое, что-то более сердечное, самоотречённое и что-то бесконечно более честное.
– Если мы поняли, что нет ничего хорошего в наших навязанных нам отношениях, – продолжала Роза, вытирая глаза платочком, – то что может быть правильнее, чем изменить их? Конечно, нам сегодня грустно. Но лучше уж пусть нам будет грустно сегодня, чем потом!
– Чем когда, Роза?
– Чем когда будет уже слишком поздно. Чем когда мы будем только злить друг друга, – ответила Роза, и продолжила после паузы: – А так ты сможешь ко мне хорошо относиться, потому что я перестану быть тебе обузой и требовать заботы. И я тоже, как твоя сестра, смогу к тебе хорошо относиться, и не буду тебя больше дразнить и вышучивать. Потому что, знаешь, я ведь это делала… Но ведь тогда я ещё не была твоею сестрою, а сейчас мне так за это стыдно!
– Ой, Роза, давай не будем начинать извиняться, а то мне тоже придётся за многое просить у тебя прощения. Слишком уж за многое – гораздо больше, чем хотелось бы.
– Нет, Эдди, ты слишком строг к себе. Хочешь знать, почему у нас с тобой ничего не получилось? Давай-ка присядем вот тут, возле этих живописных старых руин, и я тебе всё-всё объясню. Уж я-то об этом думала днями и ночами… Вот скажи для начала, я тебе нравлюсь? Считаешь ты меня привлекательной?
– Да тебя все такой считают, Роза.
– Правда? – тут Роза на секундочку задумалась, но тут же улыбнулась и продолжила. – Ну хорошо, пусть считают. Но ты-то сам как думаешь? Ведь не достаточно же, чтобы ты любил меня только потому, что все меня любят, ведь правда?
Эдвин кивнул соглашаясь. Да, этого было бы недостаточно.
– Вот и я о том же, Эдди! Поэтому-то с нами так и вышло! Ты ко мне хорошо относился просто по привычке и к мысли о нашей скорой свадьбе ты тоже просто привык, считая её чем-то неизбежным, чем-то таким, о чём и думать-то бестолку.
Эдвин не мог отрицать этого. Он удивлялся лишь, с какой простотой и лёгкостью это юное создание, почти ещё девочка, смогла в двух словах объяснить ему состояние его же души – объяснить так ясно, будто она заставила его посмотреться в зеркало.
– И то же самое можно сказать и про меня, Эдди. Просто я не такой занятой человек, как ты, дорогой мой брат, поэтому у меня было больше времени поразмыслить над нашими с тобой отношениями. И тут как раз приехал мой опекун, и я попыталась дать ему понять, что я не совсем уверена в нашем с тобой будущем. Но я, видимо, плохо пыталась, потому что он, кажется, так ничего и не понял… Но он хороший человек, просто замечательный! Он мне так по-доброму и так хорошо всё объяснил, что я решила не откладывать дальше наш с тобою разговор. Но мне было это не легко, Эдди, видит Бог, нелегко!.. И мне теперь так грустно, так ужасно грустно!..
И Роза опять заплакала. Желая её утешить, Эдвин обнял её за плечи – и так они и шли вдоль берега реки дальше.
– Твой опекун говорил и со мной, Роза. Я заходил к нему в Лондоне перед тем, как приехать сюда, – сказал Эдвин, вспомнив тут о переданном ему кольце. Но раз кольцо всё равно придётся возвращать, то зачем и доставать его, показывать, что-то объяснять? Пусть лежит себе, где лежало.
– Но ведь ты тоже думаешь так же, Эдди, ведь правда? Скажи, ведь если бы я не начала первой этот разговор, ты бы и сам заговорил со мной об этом? Скажи мне это, Эдди, потому что мне просто невыносимо думать, что я одна всему причиной!
– Конечно, милая, я бы и сам сказал тебе то же самое, только сказал бы иначе, не так…
– Не так холодно или не так дерзко? Прошу тебя, Эдди, не говори таких жестоких слов!
– Не так деликатно, я имею в виду, не так по-доброму и по-умному, как это смогла сделать ты.
– Ах, милый мой братец, какой же ты хороший! – воскликнула Роза и в порыве чувств даже поцеловала ему руку. – Но как ужасно разочарованы будут все наши девочки! Ведь они так радовались за меня, бедняжки!
– Да, но вот кто расстроится больше всех, так это Джек! – вдруг остановившись, воскликнул Эдвин. – Про Джека-то мы с тобой ведь совсем забыли!
Тут Роза метнула на Эдвина быстрый и настороженный взгляд, но сразу же снова потупилась и ничего не ответила, только лишь задышала чуть быстрее и чуть прерывистей.
– Но ведь ты же не сомневаешься, Роза, что разрыв нашей помолвки станет тяжёлым ударом для Джека? – спросил Эдвин, заметив это.