Тайна Эдвина Друда. В переводе Свена Карстена, с окончанием и комментариями
- -
- 100%
- +
– Что касается меня, Джек, – хмыкнув, говорит Эдвин Друд, – то я вовсе не злюсь.
– Я тоже нет, – выдавливает Невил. – Просто я хочу сказать, что если бы мистер Друд знал всё, что мне пришлось пережить на родине, он мог бы лучше понять, почему некоторые слова могут ранить до крови.
– Вероятно, нам всем стоило бы воздержаться от оценок чьего-либо понимания, – успокаивающим тоном прерывает его Джаспер. – Вот только что Нэд честно и открыто заявил, что он не держит на Вас зла. А Вы, мистер Невил, можете честно и открыто сказать о себе то же самое?
– Да, конечно, мистер Джаспер, – после паузы произносит Невил. В голосе его, однако, не чувствуется особой честности и открытости.
– Вот и хорошо, теперь забудем об этом! Что ж, друзья мои, мы всего лишь в паре шагов от моего холостяцкого жилища, где уже и чайник на огне, и вино с бокалами на столе. Нэд уезжает с утра, так почему бы нам троим не зайти сейчас и не выпить за то, чтобы ему завтра удачнее ехалось?
– Ты же знаешь, Джек, что я всегда готов зайти и выпить!
– Я тоже, мистер Джаспер, – добавляет Невил, поскольку чувствует, что в сложившейся ситуации отказаться невозможно. Он стыдится того, что вышел из себя, поддавшись на подначивания Эдвина Друда, который сейчас так очевидно бравирует своим показным великодушием и беззаботностью.
Мистер Джаспер, который так и шагает, обнимая обоих юношей за плечи, своим превосходным баритоном затягивает первый куплет застольной песни, и таким порядком они заходят в арку под жилищем хормейстера и поднимаются по лестнице к двери. В комнате тепло, и мягким красным огнём горит лампа, освещая незамысловатую обстановку – и портрет юной красавицы над камином. Войдя, оба молодых человека на несколько долгих секунд задерживают взгляд на этом рисунке, и у обоих во взгляде явно читается сожаление (впрочем, поводы для него у обоих весьма различны). Наблюдательный Джаспер, в ту же секунду догадавшийся об истинной причине только что произошедшей между юношами ссоры, с улыбкой указывает им на портрет.
– Узнаёте это лицо, мистер Невил? – спрашивает он, поднося лампу поближе.
– Да, нельзя не узнать. Хотя до оригинала портрет далеко не дотягивает.
– Экий Вы привередливый! Между прочим, это Нэд нарисовал его и подарил мне.
– Ох, я прошу прощения, мистер Друд, – восклицает Невил, неподдельно смущённый своим промахом. – Если бы я знал, что тут присутствует сам автор…
– Да перестаньте Вы, сэр, это же только набросок, – говорит Эдвин, зевая в ладонь. – Можно даже сказать – карикатура на Киску. Вот если она будет себя хорошо вести, то я тогда нарисую уже настоящий её портрет, красками.
Пренебрежительный и безразличный тон, которым Эдвин, развалившись в кресле и заложив руки за голову, произносит эти слова, снова пробуждает гнев в душе Невила. Джаспер, смерив обоих молодых людей оценивающим взглядом, понимающе усмехается и отворачивается к камину, чтобы размешать сахар и пряности в кастрюльке, в которой на огне медленно закипает вино. Надо отметить, что вся эта процедура – помешивания, добавления специй, пробы на вкус и снова помешивания – занимает у него необычно много времени.55
– Я подозреваю, мистер Невил, – нарушает молчание Эдвин Друд, от которого не укрылось возмущённое выражение лица Невила – такое же, впрочем, очевидное, как и портрет на стене или пианино в углу комнаты, – что если бы Вы рисовали портрет вашей возлюбленной…
– Я не умею рисовать, – обрывает его Невил.
– Очень жаль, конечно, но это и не всякому дано. Но вот если бы Вы умели, то уж наверное изобразили бы её красивее всех богинь Олимпа… Или как?
– У меня нет возлюбленной, поэтому я не могу ответить.
– Вот если бы мне пришлось рисовать портрет мисс Ландлесс… не такой вот набросок, а именно настоящий портрет, – мечтательно говорит Эдвин, не замечая своей почти мальчишеской хвастливости, – вот тогда бы Вы увидели, какую красоту я могу нарисовать!
– Сначала Вам пришлось бы получить её согласие позировать, сэр. А поскольку она Вам такого согласия никогда не даст, то мне остаётся лишь сожалеть, что я так никогда и не увижу всей силы Вашего мастерства. Хотя, я подозреваю, невелика и потеря!
Джаспер возвращается к столу с бокалами вина в руках. Один бокал он вручает Невилу, другой отдаёт Эдвину, наливает также и себе и с улыбкой произносит:
– Давайте выпьем за моего племянника! Скоро, совсем скоро покинет он нас, но пока он ещё с нами – выпьем же за него! Эдвин, дорогой мой, мы пьём за твоё здоровье!
Показывая юношам пример, Джаспер, не отрываясь, осушает свой бокал, и Невилу приходится поднапрячься, чтобы не отстать от него. Эдвин Друд благодарит обоих за оказанную ему честь и тоже пьёт до дна. Вино горячо, бокалы глубоки, но желание не ударить в грязь лицом перед соперником ещё глубже.
– Нет, Вы только посмотрите на него, мистер Невил! – восклицает Джаспер, указывая на Эдвина жестом дружеским, но вместе с тем и слегка насмешливым. – Как замечательно он устроился – и тут, и вообще! Весь мир лежит у его ног, и ему нужно только наклониться, чтобы поднять любые его богатства! Захочет – и получит интересную и доходную работу, захочет – будет жить жизнью, полной путешествий и приключений, а не захочет – может выбрать семейный уют и любовь! Нет, Вы только посмотрите на его довольное лицо!
Лицо Эдвина Друда в этот момент довольно-таки красное – то ли от выпитого вина, то ли по какой-то другой причине. Лицо Невила раскраснелось тоже. Поджав губы, он внимательно смотрит на разлёгшегося в кресле и заложившего ногу на ногу Эдвина.
– И как мало ценит он своё счастье! – продолжает Джаспер. – Ему буквально лень протянуть руку и сорвать тот золотой плод, который зреет для него на ветке. И как разительно отличается он в этом от нас обоих, мистер Невил! Нас-то с Вами не ждут ни интересная работа, ни путешествия, ни семейное счастье… Хотя Вам-то, может быть, и улыбнётся ещё удача. А вот я… меня ждёт только скучное и унылое прозябание в этой богом забытой дыре!
– Ну, перестань, Джек, – пьяно растягивая слова, говорит Эдвин. – Я что, должен перед вами теперь извиниться за всё это, что ли? Да и потом, ты же знаешь, что отнюдь не всё обстоит так солнечно. Я имею в виду все эти неприятности с Киской. Но мы с нею справимся, я уверен… Постепенно я с ней справлюсь…
И он вытягивает руку в сторону портрета своей невесты и громко щёлкает пальцами. Джаспер тут же переводит выжидательный взгляд на мгновенно побледневшего Невила.
– Мне кажется, – начинает Невил, и видно, как трудно даются ему эти слова, – мне кажется, что мистер Друд ведёт слишком уж беззаботную жизнь. Мне кажется, что ему не помешало бы… получить от судьбы парочку уроков!
– Вот как? – отвечает Эдвин, покосившись на говорящего. – Почему бы это?
– Да, – подключается Джаспер. – Хороший вопрос, мой мальчик! Действительно, почему?
– Потому что тогда он, может быть, глубже прочувствует, насколько он не достоин того счастья, которое ему так легко досталось! Счастья, которого он вовсе не заслужил!
Мистер Джаспер быстро переводит взгляд на моментально выпрямившегося в кресле племянника.
– А Вы? – резко говорит Эдвин. – Вы сами-то, позвольте спросить, получали такие уроки от судьбы?
Мистер Джаспер так же быстро переводит глаза на Невила.
– Да, я получал! – говорит тот.
– И что же Вы выучили?
– Я Вам уже сказал – там, на улице!
– Что-то я не припомню.
– Могу и повторить! Я говорил, что Вам не следовало бы слишком уж задаваться!
– Но Вы ещё что-то там такое сказали, мне помнится.
– Да, сказал!
– И сможете повторить, здесь и сейчас?
– Я сказал Вам, что у нас на Цейлоне Вас давно бы уже заставили отвечать за свои слова!
– Ах, на Цейло-оне!.. – восклицает Эдвин с презрительным смехом. – Чуть-чуть далековато, мне кажется! Такие вещи легко говорить – с такой-то безопасной дистанции!
– Хорошо! Тогда и здесь тоже! Здесь, там, где угодно! – вне себя от гнева кричит Невил. – Я и здесь скажу: у вас слишком раздутое самомнение! Вы держите себя так, будто вы невесть какой талант и сокровище, а на самом деле вы – напыщенный индюк! Да-да, вы самое обыкновенное ничтожество, и самый обыкновенный индюк!
– Ну и ну, поглядите-ка! – цедит Эдвин, тоже взбешенный, но ещё контролирующий себя. – Похоже, вы изрядно разбираетесь в индюках, мистер! Конечно! Я и забыл! Индюк-то – это ведь индийский петух! Тогда и не удивительно – вы же среди них выросли! Наверное, среди вас, туземцев, это так принято – называть друг друга при встрече индюками, но я бы посмотрел, как бы вы сказали такое вашему белому господину!
Этот оскорбительный намёк на тёмный цвет кожи Невила доводит юношу до последнего градуса бешенства: он выплёскивает остатки вина в лицо Эдвину и, занеся руку с бокалом для удара, бросается на обидчика – Джаспер едва успевает его перехватить.
– Нэд, дорогой мой, не надо! – громко кричит Джаспер, оттаскивая Невила. – Прекратите, прошу вас! Прекратите, я приказываю вам, хватит! Мистер Невил, стыдитесь! Руки прочь, сэр! Разожмите кулак, дайте мне бокал! Дайте мне сейчас же бокал, говорю Вам!
Но Невил с силой отталкивает его и долгую секунду медлит с бокалом в поднятой руке, ничего не видя вокруг себя от бешенства. Затем он что было силы швыряет бокал в камин – так, что осколки разлетаются брызгами по всей комнате – поворачивается и выбегает вон из дома.
Холодный ночной воздух обжигает его разгорячённое лицо; багровая пелена, застилающая ему глаза, делает все предметы и дома вокруг него зыбкими и нечёткими; всё шатается и плывёт, и Невилу кажется, что он стоит в самой середине кроваво-красного шторма, что со всех сторон к нему подступают враги, и ему предстоит биться с ними, биться без жалости и до самой смерти.
Но никто не нападает на него из-за угла, и луна светит так печально и холодно, как если бы он давно уже умер от разорвавшей ему сердце ненависти. Кровь стучит ему в виски паровым молотом; он сжимает голову руками и плетётся прочь, слыша, как за его спиной спешно запирают на ключ двери, отгораживаясь от него, будто от бешеной собаки. Что же ему теперь делать-то?!
В голове его мелькает дикая мысль броситься в реку, но её тут же прогоняют другие мысли, и прежде всего – о сестре, и о том добром человеке, который лишь пару часов назад одарил его своим доверием, и которому он поклялся сдерживать свои порывы. С поникшей головой он бредёт через залитое лунным светом соборное подворье, вдоль кладбищенской решетки, мимо могил и надгробий, по направлению к домику младшего каноника, и там тихонько стучит в дверь.
Преподобный Криспаркл ещё не спит – он сидит за пианино и тихонько, чтобы не потревожить покой матушки, наигрывает свои любимые места из хоралов и ораторий. Прислуга давно отправилась домой, поэтому мистер Криспаркл со свечой в руке сам выходит отворить Невилу. Но умиротворённое выражение на лице каноника сразу же сменяется озабоченным, едва он видит стоящую на пороге взлохмаченную фигуру.
– Мистер Невил! Что с Вами? На Вас лица нет!
– Я был у мистера Джаспера, сэр. С его племянником.
– Входите скорее.
Мистер Криспаркл крепко берёт своего воспитанника под локоть – этот его жест весьма похож на особый боксерский захват, должный лишить противника возможности сопротивляться – и ведёт Невила в гостиную.
– Я плохо начал, сэр. Я чертовски плохо начал.
– Похоже на то. Вы не трезвы, мистер Невил.
– Боюсь, Вы правы, сэр. Но я готов поклясться, что выпил очень мало, всего-то пару глотков! Но и эта малость почему-то ударила мне в голову, и очень быстро. Необычайно быстро.
– Ах, мистер Невил, мистер Невил, – с грустной улыбкой говорит младший каноник, озабоченно покачивая головой, – сколько я уже слышал подобных оправданий…
– Я думаю, сэр… я не знаю, что и думать, сэр, но мне кажется… мне кажется, что племянник мистера Джаспера тоже сходным образом опьянел, сэр. Сильно и быстро.
– Очень может быть, – сухо отвечает младший каноник.
– Мы повздорили, сэр. Он оскорбил меня, оскорбил самым непростительным образом. Он всё сделал для того, чтобы у меня кровь вскипела – та тигриная кровь, о которой я Вам рассказывал, сэр.
– Мистер Невил, – вежливо, но твёрдо прерывает его младший каноник. – Я попрошу Вас не сжимать кулаки, когда Вы разговариваете со мной. Пожалуйста, разожмите их.
– Он меня буквально раздразнил, сэр, – продолжает Невил, немедленно послушавшись, – буквально раздразнил, и сделал это специально. То есть я не знаю – специально или нет – но на то было очень похоже. А в конце он совершенно осознанно меня оскорбил! Короче говоря, сэр, я готов был его в кашу измолотить. И я попытался это сделать, видит бог, попытался!
– Вы опять сжали кулаки, – негромко замечает младший каноник.
– Простите, сэр.
– Что ж, Вы знаете уже, где Ваша комната – я показывал её вам перед ужином. Тем не менее я Вас туда провожу. Вашу руку, если позволите… Так, а теперь пойдём, но тихонечко, а то все уже спят…
Зажав руку Невила точно в том же боксёрском захвате, что и раньше, мистер Криспаркл препровождает своего воспитанника в приготовленную ему заранее небольшую, но уютно обставленную комнату. Там молодой человек падает в кресло и с видом глубочайшей подавленности и отвращения к себе закрывает лицо ладонями. Младший каноник, посчитав, что любые нравоучения сейчас только ухудшат состояние юноши, беззвучно прикрывает за собой дверь, пожелав ему напоследок доброй ночи. Услышав в ответ лишь подавленный всхлип, мистер Криспаркл уходит – с мыслью, что раскаяние в собственных скверных поступках является первым шагом на пути к исправлению.
Стук во входную дверь выводит его из задумчивости. За дверью обнаруживается мистер Джаспер со шляпой Невила в руке.
– У нас там бог знает что случилось, – сообщает Джаспер, понизив голос.
– Что, настолько плохо?
– Едва до убийства не дошло!
– Нет, прошу Вас, не преувеличивайте! – протестует мистер Криспаркл.
– Я не преувеличиваю, сэр, я говорю как есть! Ещё секунда – и мой дорогой мальчик лежал бы у моих ног мёртвым! Если бы я не бросился убийце наперерез, если бы не схватил его за руку, то моего дорогого племянника измолотили бы в кашу прямо у меня дома!
«Боже, – мелькает в голове у младшего каноника мысль, – да это же его собственные слова!».56
– Если бы видели, сэр, тот ужас, который я видел сегодня! – продолжает Джаспер. – Мне теперь и не уснуть будет! А что, если они опять встретятся – мой дорогой мальчик и этот… дикарь? И рядом не окажется никого, кто смог бы вмешаться и предотвратить страшное? Это было ужасно, сэр, просто ужасно. Словно у него вскипела тигриная кровь в жилах!
«Его слова, его собственные слова!» – снова мысленно поражается младший каноник.
– Он опасен, сэр, – не унимается Джаспер, – он опасен для всех и, в первую очередь, для Вас лично!
– Это очень мило с Вашей стороны, Джаспер – так беспокоиться за меня, – с улыбкой возражает младший каноник, – но я совершенно уверен, что мне ничто не угрожает.
– А вот я уже совсем не уверен, сэр! – отрезает хормейстер. – Он может быть не опасен для меня, поскольку я не являюсь предметом его звериной ненависти, но вот Вы, сэр… да и другие тоже… они вполне могут испытать на себе то, что сегодня едва не испытал мой племянник. Спокойной ночи, сэр, если она теперь вообще может называться спокойной!
Мистер Криспаркл закрывает за хормейстером дверь и остаётся стоять со шляпой своего трудного воспитанника в руках. Затем он вешает её на крючок в прихожей, и в глубокой задумчивости поднимается в свою спальню.
Глава IX.
Птички в клетке57
Розе едва исполнилось семь лет, когда она осиротела и осталась совсем одна на свете. С той поры её домом был «Приют Монахинь», а мисс Твинклтон худо-бедно заменяла ей мать. Когда Роза пыталась вспомнить свою собственную матушку, одно воспоминание заслоняло ей все остальные: как ту, худенькую и хрупкую, в лёгком летнем платье и с венком из полевых цветов на мокрых распущенных волосах, на руках принесли в дом отца Розы, принесли мёртвую – она утонула в реке во время воскресного пикника. В память маленькой Розы врезалось и безумное отчаяние, которое поначалу овладело её бедным отцом – отчаяние, сменившееся затем глухой безнадёжной тоской и закончившееся смертью от разрыва сердца в первую же годовщину случившейся трагедии.58
В этот несчастный год и было заключено знаменитое соглашение о её помолвке с Эдвином Друдом, сыном близкого друга отца Розы, который не нашёл в себе сил противиться просьбам пребывающего в глубоком трауре школьного товарища. Но и мистер Друд, сам к тому времени бывший уже вдовцом, тоже скоро покинул этот бренный мир, оставив помолвленную юную пару в том состоянии, в котором мы и нашли её к началу нашего рассказа.
С той поры Розовый Бутончик рос и расцветал, не покидая стен «Приюта Монахинь», и постепенно превратился в очаровательную, жизнерадостную, несколько своевольную, но очень милую молодую леди, как две капли воды похожую на свою оставшуюся навсегда молодой покойную матушку. И все эти годы Роза была всеобщей любимицей в школе, и её соученицы наперебой спешили одарить её своей дружбой и прочими подарками – спорили, кому из них выпадет честь пригласить её к себе домой на каникулы, соревновались, кому она напишет больше дружеских писем, и заключали пари, встрече с какой из девочек она будет радоваться больше всего, возвратившись осенью в школу.
Конечно же, необычная помолвка Розы и всё, что с ней связано, служили темой бесконечных пересудов и непреходящего интереса среди прочих юных леди, не исключая, впрочем, и прислуги. Так и сегодня весть о том, что мистер Невил и Эдвин Друд поспорили и даже чуть не подрались на квартире учителя музыки, облетела весь немаленький дом со скоростью сороки, несущей на хвосте свежую сплетню. Трудно сказать, кто первый принёс в «Приют Монахинь» эту новость – то ли молочник вместе с молоком, то ли булочник вместе со свежим хлебом, то ли её первыми услышали служанки, когда выбивали половики на крыльце – но ещё до завтрака наслышаны о ней оказались все.59 И с каждым новым пересказом новость обрастала всё более ужасными подробностями:
– Брат этой новенькой мисс Ландлесс бросил бокалом в мистера Эдвина Друда!
– Брат мисс Ландлесс по имени Невил бросил бутылкой в мистера Эдвина Друда!
– Невил Ландлесс бросился с ножом на мистера Эдвина Друда!
А кое-кто из девочек младших классов даже утверждал, что Невил бросился на Эдвина Друда не только с ножом, но и с вилкой!
Но что же, во имя Господа, послужило причиной для этого ужасающего поступка?! Ну-у… мистер Невил заявил, что он до смерти влюблён в невесту мистера Друда, мисс Розу Буттон. Точно, а мистер Эдвин Друд на это заявил, что это непозволительная наглость со стороны мистера Ландлесса – быть до смерти влюбленным в его нареченную и завещанную невесту. Тогда мистер Ландлесс вспылил, схватил со стола бокал, бутылку, ножик с вилкой, а ещё графин (хотя насчёт графина кухарка была не совсем уверена, но пусть уж будет) – и всё это охапкой швырнул мистеру Друду в голову!
Бедная Роза, внезапно оказавшаяся посреди этого урагана сплетен, забилась в угол, заткнула уши пальчиками и жалобно умоляла ничего ей больше не рассказывать. Её новая подруга Елена Ландлесс поступила иначе: получив у мисс Твинклтон разрешение пойти поговорить с братом (причём сделав это таким тоном, что становилось понятно – если ей разрешения не дадут, она сама его возьмёт), она отправилась в дом каноника Криспаркла за точной и правдивой информацией.
Скоро вернувшись, она сообщила Розе (и только ей), что же в действительности имело место: выходило, что её брат был самым непозволительным образом оскорблён и спровоцирован. Краснея, Елена утверждала, что жених Розы легкомысленно позволил себе употребить «ряд слов, которых было бы много лучше вовсе не произносить и не слышать», при этом она категорически отказывалась привести эти слова в точности. Ещё она передала Розе от своего брата горячую просьбу простить его – так же не объясняя, за что именно. На этом Елена, очевидно, сочла свой сестринский долг выполненным, а случай разъяснённым, и больше к этому разговору не возвращалась.
Она, но не другие девочки! Пересуды не стихали и во время занятий, и во время обеда; а мисс Фердинанд даже была выставлена из-за стола по той причине, что она, нацепив сделанные из салфетки усы, замахивалась на мисс Гигльс графином, а та оборонялась суповой ложкой.60
Постепенно в душу Розы, не перестававшей думать об этом прискорбном случае с Эдвином, начало закрадываться неприятное чувство, что и она сама как-то замешана в произошедшем скандале – то ли как причина, то ли как следствие, то ли ещё на какой-то непонятный манер – и что всему виною их двусмысленный и донельзя фальшивый статус жениха и невесты. Розу и раньше посещали эти мысли, но сегодня жажда свободы завладела ею с особенной силой, и что самое плохое – она даже не могла посоветоваться со своей новой старшей подругой, поскольку в ссоре с Эдвином участвовал именно её брат. Вдруг, в самый напряжённый момент её раздумий, в комнате Розы появилась миссис Тишер и сообщила ей, что приехал мистер Грюджиус, её опекун.
Этот господин, знаменитый своей безукоризненной честностью и точностью во всём, как нельзя лучше подходил на должность опекуна и доверенного лица малютки Розы – хотя, возможно, по его внешнему виду судить об этом можно было лишь с трудом. Мистер Грюджиус был высок, худ и угловат, седые его волосы были странного желтоватого оттенка и так взъерошены, что создавалось впечатление, что он носит парик. Черты его худого лица были резкими и носили отпечаток какой-то незаконченности, недоделанности природой: уши торчали, кадык далеко выдавался вперед, спина его была сутулой, руки костлявыми, походка шаркающей, но близорукие глаза смотрели ясно и живо – и, может быть, поэтому мистер Грюджиус, несмотря ни на что, с первого же взгляда вызывал всеобщее расположение и в целом производил приятное впечатление.61
Мистер Грюджиус ожидал свою подопечную в кабинете и в обществе директрисы школы, мисс Твинклтон. Когда Роза вошла, мистер Грюджиус очень обрадовался, поскольку было сразу заметно, что строгую директрису он слегка побаивался.
– Милое дитя, вот и Вы! Очень рад Вас видеть! Вы прекрасно выглядите, моя дорогая, просто прекрасно! Позвольте вот предложить Вам стул.
– Что ж, разрешите вас теперь оставить, – проворковала директриса, поднимаясь из-за стола.
– Что Вы, мадам, я прошу Вас, останьтесь! – вежливо запротестовал мистер Грюджиус, после чего мисс Твинклтон тут же охотно выполнила его просьбу и уселась обратно.
– Я ведь не помешаю тебе, моя милая? – поинтересовалась она у Розы, доставая вязание.
– Мадам! – воскликнул мистер Грюджиус. – Ни в коем случае! Как можете Вы – и помешать?!
Тем не менее Роза поставила свой стул поближе к камину, и мистер Грюджиус вынужден был перебраться со своим креслом туда же.
– Мои посещения, дорогое дитя, подобны посещениям ангелов… – начал мистер Грюджиус и тут же, смутившись, поправился: – Не подумай только, что я сравниваю с ангелом себя. Нет, ангелы сидят этажом выше.
Мисс Твинклтон, хорошо знавшая, что этажом выше находится только чердак, подняла глаза от вязания и поражённо уставилась на гостя.
– Ну или где они у вас тут сидят, милое дитя, – продолжил мистер Грюджиус, переводя подслеповатые глаза на мисс Твинклтон, отчего Розе на мгновение показалось, что обращение «милое дитя» предназначалось директрисе. – Под ангелами я имею в виду других молодых леди, твоих соучениц.
Мисс Твинклтон, успокоившись, вернулась к рукоделию.
Мистер Грюджиус, почувствовав, что начало его речи едва не обернулось катастрофой, крепко провёл ладонью по волосам ото лба к затылку, словно выжимая из них пот, и вытянул из кармана сюртука блокнот и карандаш в серебряном зажиме.
– Я тут написал… – заново начал он, – я тут составил небольшой списочек тезисов… то есть вопросов к тебе, дитя моё. Я всегда так делаю, поскольку я не мастак произносить речи без подготовки. Так что я тебе их просто зачитаю, моя милая, а ты ответишь. Хорошо?
– Очень хорошо, сэр.
– Первым пунктом у меня стоит: «Здорова и счастлива». Ты ведь здорова и счастлива, дорогая моя? Мне кажется, ты такой выглядишь.
– Да, конечно, сэр, – с улыбкой ответила Роза.
– Вот и славно. Да и как может быть иначе, в такой-то прекрасной школе, при таком замечательном руководстве, – сказал мистер Грюджиус с лёгким поклоном в сторону мисс Твинклтон. – Тогда я вычёркиваю «Здорова и счастлива» и перехожу ко второму вопросу. Он называется так: «Фунты, шиллинги и пенсы».
Роза тихонько вздохнула.
– Да, дорогая моя, я понимаю. Фунты, шиллинги и пенсы – это слишком сухая материя для юных девиц, но при том и очень важная. Вся наша жизнь, милое дитя, это не что иное, как фунты, шиллинги и пенсы. Да и смерть тоже… – тут мистер Грюджиус вспомнил о сиротстве Розы, смутился и закончил уже гораздо более мягким тоном: – Нет, конечно же, смерть – это не фунты, шиллинги и пенсы.