Замогильные записки Пикквикского клуба

Том Смарт бросил возжи, выскочил из тележки и окинул быстрым взглядом верхнюю часть придорожного трактира. Это было довольно странное здание из брусьев, обложенное тесом, с высокими и узкими окнами, пробитыми на большую дорогу, низенькая дверь с темным портиком вела в дом посредством пары крутых ступеней, которые могли заменить полдюжины мелких ступенек новейшего современного фасона. Яркий и веселый огонек проглядывал из за решетчатых ставень одного окна, между тем как в другом противоположном окне, сначала темном, вдруг засверкало игривое пламя, отражаясь красным заревом на опущенной сторе. Это могло служить верным доказательством, что в этом доме был камин, только-что затопленный. Заметив эти признаки комфортабельности взглядом опытного путешественника, Том Смарт направил быстрые шаги к дверям, поручив наперед свою лошадку заботливости конюха, явившегося теперь предложить свои услуги.

Минут через пять Том Смарт сидел уже в той самой комнате, где горело яркое пламя, и притом сидел перед камином, с наслаждением прислушиваясь к потрескиванью перегоравших углей. Одно уже это обстоятельство способно было распространить живительную отраду в сердце всякого рассудительного джентльмена, хотя бы он промерз насквозь до сокровеннейшего мозга в своих костях; но домашний комфорт на этот раз обнаружился в обширнейших размерах. Смазливая девушка в коротеньком платьице, из-под которого картинно рисовались чудные ножки, накрывала на стол белоснежную скатерть, и в ту пору, как Том Смарт сидел перед решеткой, спиною к дверям, перед его глазами в большом зеркале над каминной полкой отражалась очаровательная перспектива зеленых бутылок с золотыми ярлычками, разнокалиберных банок с вареньем и пикулями, перспектива ветчины, сыра и жареной дичи, распространявшей самый соблазнительный запах. Все это могло служить удивительным утешением для усталого путешественника; однако ж, и это было не все. За буфетом, перед круглым столиком, уставленным чайными чашками, сидела цветущая вдовушка лет сорока с небольшим, очевидно, хозяйка этого дома и главная надзирательница над всем, что могло служить к созданию в нем покойной жизни. Был только один предмет, омрачавший прелестную картину: за чаем подле вдовушки сидел высокий, долговязый мужчина в сером сюртуке и светлых пуговицах, с черными бакенбардами и густыми курчавыми волосами. Это уж было не очень хорошо, вы понимаете почему: Том Смарт мигом догадался, что долговязый кавалер уговорит вдову покончить раз навсегда с унылыми годами одиночества и провести вместе с ним остаток жизни, исполненной всевозможной благодати.

Надобно вам доложить, что Том Смарт был по своей природе, смирен и кроток, как овца, и зависть отнюдь не была в его натуре; случилось однако ж, неизвестно какими судьбами, что долговязый мужчина в сером сюртуке с светлыми пуговицами расшевелил в его сердце весь запас желчи и вызвал в нем величайшее негодование, особенно в ту пору, когда на зеркальном стекле обрисовались несомненные признаки того, что долговязый пользуется благосклонностью цветущей вдовы. Том был вообще большой любитель горячего пунша, – я могу даже сказать – Том влюблен был в горячий пунш с коньяком, водкой или ромом, смотря по обстоятельствам; поэтому ничего нет удивительного, если он, накормив свою лошадку и скушав сам три тарелки разного печенья и варенья, изготовленного хозяйкой, приказал себе, эксперимента ради, подать стакан горячего пунша. Эксперимент оказался вполне удачным даже сверх всякого ожидания, по той именно причине, что из всех предметов кухмистерского искусства цветущая вдова наиболее усовершенствовала себя в приготовлении горячительных напитков. Опорожнив влагу едва не с быстротой молнии, Том Смарт заказал другой стакан, и это отнюдь не удивит вас, господа, если вы потрудитесь сообразить, что горячий пунш, приятный и сладкий при всех решительно обстоятельствах жизни, должен был показаться очаровательным Тому Смарту, сидевшему в теплой комнате перед пылающим камином, тогда как ветер неистово бушевал и бесновался вокруг всего дома. Том Смарт, видите ли, праздновал, так сказать, свою победу над буйною стихией, и по этой-то причине заказал себе другой стакан горячего пунша, за которым следовал третий, четвертый и так далее. Сколько выпил он всего, я не знаю; но чем больше он пил, тем больше косился на долговязого гостя, и тем сильнее кипела желчь в его груди.

– Бесстыдный нахал, провал его возьми! – думал про себя Том Смарт, – какого ему черта торчать за этим буфетом? Препасквильная рожа! Неужели у этой вдовы нет никакого вкуса насчет выбора достойных кавалеров?.. Скверный анекдот!

Здесь быстрый взор Тома Смарта отпрянул от камина на круглый стол, и, подозвав хозяйку, он поспешно заказал себе новый стакан пунша.

Должно заметить, господа, что Том Смарт чувствовал всегда особенное расположение к трактирной жизни. Уже давно воображение его лелеяло мечту – завести свой собственный трактир, стоять за буфетом в широком сюртуке и широких штанах без штрипок, запустив обе руки в глубокие карманы. Не раз ему случалось занимать первые места на веселых пирах и с наслаждением думать, что эти пиры могли бы продлиться до бесконечности, если б сам он был содержателем общего стола. Одаренный от природы ораторским талантом, он мог бы произносить великолепные речи в присутствии дорогих гостей, воспламеняя их жажду к заздравным тостам. Все эти мысли, с быстротой молнии, просверлили голову Тома Смарта, когда он допивал шестой уже стакан, заседая перед пылающим камином. Мудрено-ли, что он чувствовал справедливое негодование при взгляде на долговязого верзилу, готового сделаться обладателем прекрасного трактира, тогда как он, Том Смарт, принужден будет в его пользу отказаться от своего истинного призвания.

За последними двумя стаканами Том Смарт обдумывал план завязать ссору и вступить в открытую борьбу со своим неприязненным соперником; но, не выдумав ни синь пороха, решил отправиться в постель, считая себя злополучнейшим созданием в мире.

Том Смарт шел вперед по широкой старинной лестнице вслед за хорошенькой черноглазой девушкой, провожавшей его со свечою в руках. Несколько шагов сделали они счастливо, без всяких приключений; но потом свеча вдруг загасла от сильных порывов ветра, пробравшегося через щели в галлерею, и они остались среди лестницы одни, окруженные ночным мраком. Могло, впрочем, статься, что свечу задул не ветер, a сам Том, для того, чтоб иметь удобный случай поцеловать и обнять свою проводницу: так, по крайней мере, разглашали его враги, и так именно поступил бы я сам на его месте. Скоро, однако ж, принесена была другая свеча, и путешественник, продолжая пробираться через лабиринт переходов, благополучно достиг комнаты, назначенной ему для ночлега. Девушка пожелала ему спокойной ночи и оставила его одного.

Комната имела огромные размеры. На постели, стоявшей посредине, могли бы, в случае нужды, поместиться дюжины две ребятишек из мужского пансиона; в двух гардеробных шкафах, приставленных к стене, мот бы, без малейшего труда, уложиться походный скарб целой дюжины полков; но всего более поразило внимание Тома Смарта странное, уродливое кресло, или, правильнее, безобразный стул с высокой спинкой, испещренной фантастической резьбой, с цветочной камчатной подушкой и круглыми шишками на конце ног, тщательно перевязанных красным сукном, как будто они страдали подагрой. Насчет всех других кресел Том Смарт был собственно того мнения, что это – старинные кресла и больше ничего; но этот специальный предмет, нисколько не похожий на своих товарищей, отличался такими затейливыми и фантастическими формами, что он, по-видимому, никак не мог оторвать от них своих глаз. Около получаса просидел он на одном и том же месте, обращенный спиною к камину и погруженный в таинственное созерцание, принимавшее постепенно самый восторженный характер.

– Черт бы его побрал! – проговорил, наконец, Том Смарт, начиная раздеваться и продолжая глядеть на старинный стул, поставленный у изголовья его постели. – В жизни не видал я таких уродов и не увижу никогда. Этакой анафема!

Он покачал головой с видом глубокой мудрости и опять взглянул на кресло. Запутываясь больше и больше в своих мыслях, он лет в постель, прикрылся простыней и погрузился в сон.

Минут через двадцать он вскочил на своей постели, пробужденный тревожными и шумными видениями долговязых гостей и пуншевых стаканов. Первый предмет, обрисовавшийся в его воспламененном воображении, был опять фантастический стул.

– Мошенник! – проворчал Том Смаргь, подернутый судорожною дрожью. – Я не стану смотреть на него!

Он повалился на подушки, прищурил глаза и старался уверить себя, что спит крепким сном. Напрасный труд! Перед умственными взорами его заплясали, закривлялись уродливые стулья, прыгая по спинкам друг друга и выделывая самые бесстыдные гримасы.

– Этакая притча! – проговорил Том Смарт, высовывая свою голову из под теплой простыни. – Уж лучше же стану я смотреть на один действительный стул, чем на неистовые полчища подобных ему призраков.

И он точно принялся смотреть, усердно, пристально, неподвижно; но вдруг перед его глазами начали совершаться чудодейственные перемены. Резьба спинки вытянулась, выпрямилась и постепенно приняла фигуру безобразного старика с морщинистым лицом. Камчатная подушка превратилась в жилет старинного фасона; круглые шишки приняли форму человеческих ногь, обутых в красные туфли, и весь стул сформировался в джентльмена прошлого столетия, поджавшего под мышку свои руки. Том Смарт сидел, протирал глаза и старался удалить от себя фантастическую грезу. Тщетные усилия! На месте фантастического стула был точно безобразный джентльмен и, что всего удивительнее, безобразный джентльмен дико и нахально заморгал глазами на Тома Смарта.

Том Смарт, надобно заметить, был забубенная каналья первой руки, и притом в его желудке еще варились и кипели стаканы пунша. Сначала он струхнул немного, но потом запылал, так сказать, величайшим негодованием против старика, моргавшего на него с таким отчаянным бесстыдством. Наконец, он не вытерпел и сказал сердитым тоном:

– Зачем ты пялишь на меня свои бесстыдные бельма?

– Тебе на что? – проговорил безобразный старикашка, вытянутый фертом. – Смотрю и делаю, что хочу, a ты можешь себе бесноваться, сколько угодно, Том Смарт.

И он страшно оскалил зубы, как орангутанг, согбенный преклонностью лет.

– Как ты знаешь мое имя, старый хрыч? – спросил Том Смарт, приведенный в некоторое смущение. Он старался, однако ж, показать, что совсем не трусит.

– Вот уж это и не дело, Том Смарт, – отвечал старик обиженным тоном, – благородное красное дерево Испании заслуживает некоторого уважения с твоей стороны; a ты, между тем, вздумал обращаться со мной так, как будто я был хрупкий ореховый стул новейшего фасона. Стыдно тебе, брат Том!

И, говоря это, старый джентльмен принял такой гордый вид, что Том струсил не на шутку.

– Извините, сэр, я не имел никакого намерения обижать вас, – проговорил Том Смарт смиренным и даже несколько униженным тоном.

– Ну, ничего, когда-нибудь сочтемся, – сказал старик. – Оно, может быть, и правда, что ты не думал обижать меня. Том…

– Что вам угодно?

– Я знаю тебя, Том, отлично знаю. Ты ведь, любезный, мошенник.

– Помилуйте…

– Ничего, ничего, это я так примолвил ради начинающейся дружбы, a главная штука вот в чем: ты беден, Том, очень беден.

– Ваша правда, – сказал Том Смарт, – но как вы это знаете?

– Об этом речь впереди, любезный друг, но сквернейший анекдот состоит собственно в том, что ты горький пьяница, Томми.

Том Смарт приготовился дать клятву, что он терпеть не может крепких напитков; но в эту минуту взоры его встретились с пронзительными глазами старика, читавшего, казалось, в глубине его души самые тайные мысли. Он покраснел, прикусил язык и замолчал.

– A ведь признайся, любезный, у тебя разгорелись глазки на вдову: лакомый кусочек, нечего сказать, а?

Здесь старый хрыч закатил свои глаза, припрыгнул на своих коротеньких ногах и принял такую сладострастную позу, что Том Смарт невольно удивился легкомысленности его поведения – в такие преклонные лета!

– Я ведь опекун этой вдовушки, Том Смарт!

– Право?

– Я тебе говорю: я знал её мать и бабушку. Бабушка была влюблена в меня и подарила мне вот этот жилет.

– Неужто?

– И эти башмаки, – продолжал старик, приподняв одну из своих ног, – но это пусть будет между нами, Томми; фамильных секретов распространять не должно: это мое правило.

Говоря это, старый плут принял такой бессовестный и наглый вид, что Том Смарт почувствовал непреодолимое желание взгромоздиться на его спину: так, по крайней мере, рассказывал он сам через несколько лет после этой чудодейственной истории.

– Был я встарину молодец, Том Смарт, и женщины любили меня страстно, – продолжал бесстыдный старикашка; – сотни красавиц засиживались, бывало, на моих коленях, и я, что называется, катался, как сыр в масле. Что ты на это скажешь, любезный, а?

Продолжая, между тем, исчислять подвиги своей юности, старик заскрипел и зашатался до того, что язык его утратил способность произвольного движения.

– За дело тебе, старый пес, – подумал Том Смарт, не сказав, однако ж, ничего в этом роде.

– О-ох! не те времена и не те нравы! – простонал старик, принимая спокойную позу. – Плох я стал, Том Смарт, и потерял все свои балясины. Еще недавно мне сделали операцию – прикрепили новую дощечку к моей спине. Трудная операция, Томми.

– Очень может быть.

– Конечно, может; но не в этом штука: мне хочется женить тебя, Том Смарт.

– Меня?

– Да.

– На ком?

– На вдове.

– Помилуйте! как это можно! Клянусь вашими почтенными сединами (на голове у старика торчало несколько седых клочков), вдова на меня и смотреть не хочет: её сердце занято.

И Том Смарт испустил невольный вздох.

– Почему ты это знаешь? – спросил старик твердым тоном.

– Как этого не знать? Долговязый верзила с черными бакенбардами увивался за ней на моих глазах.

– Вздор, любезный, будь спокоен: вдовушка не выйдет за него.

– Нет, сэр, позвольте усомниться в вашей проницательности: если б вы так же, как я, видели их за буфетом, мысли ваши получили бы другое направление.

– Как будто я этого не знаю! – проговорил старик с решительным видом.

– Чего? – спросил Том Смарт.

– Любовные шашни, шепот, поцелуй за дверью – экая важность! Все вздор, Томми!

Здесь старый хрыч принял опять бесстыдный и нахальный вид, вызвавший в Томе Смарте величайшее негодование. Дело известное, господа: весьма неприятно видеть и слышать старика, который, так сказать, вмешивается совсем не в свое дело.

– Все это я знаю, Томми, – продолжал старый джентльмен. – В свое время я вдоволь нагляделся на проказы этого сорта между молодыми людьми и уверился многочисленными опытами, что поцелуй сам по себе не доказывает ничего.

– Вы, конечно, видели много странных вещей, – сказал Том, бросая на старика вопросительный взгляд.

– Видел, да, могу похвалиться. Я пережил всех членов своей семьи, любезный друг, и теперь остался один, как бобыль.

И он испустил глубокий вздох.

– Велика была ваша семья? – спросил Том Смарт.

– Двенадцать братьев, Томми, народ все свежий, живой, молодец к молодцу, не то что нынешние дряхлые калеки, что трещат и ломаются от первого удара. Были у нас выполированные ручки, и встарину величали нас креслами, всех до одного.

– Кудаж девались ваши братцы, почтеннейший?

Старик приставил локти к своим глазам и, проливая горькие слезы, отвечал:

– Отжили свой век, любезный, отжили. Мы несли трудную службу, Томми, и комплекция их была слабее моей. Они почувствовали ревматизм в ногах и руках; сострадательные люди разнесли их по кухням и другим госпиталям. Один брат лишился даже чувств от продолжительной службы и дурного обхождения: его принуждены были сжечь в печи вместе с презренной сосной. Ужасно, друг Томми.

– Ужасно! – повторил Том Смарт.

Старый джентльмен приостановился на несколько минут, испытывая, вероятно, трудную борьбу с болезненными ощущениями своего сердца. Потом он сказал:

– Однакож, любезный друг, мы отступаем от главного предмета. Долговязый верзила, должно заметить, пройдоха первой руки, каналья беспардонный. Женившись на вдовушке, он как раз спустит всю эту мебель и убежит на тот край света. Что из этого выйдет? Покинутая вдова будет разорена в конец, и мне придется умирать холодной смертью в мерзлой лавке какого-нибудь рыночного торгаша.

– Все это правда, почтеннейший, но…

– Дай мне кончить, дружище. О тебе, любезный Томми, с первого взгляда я составил отличное мнение. Раз поселившись в этом трактире, ты не оставишь его никогда, если, по крайней мере, за буфетом его будут водка и вино.

– Покорно благодарю за доброе слово: вы не ошиблись, сэр, – сказал Том Смарт.

– Стало быть, вдовушка будет твоя, и мы позаботимся дать отставку долговязому верзиле.

– Как же это сделать?

– Очень легко: ты объявишь, что он женат.

– Чем я докажу это?

Старик отвинтил руку от своего плеча, моргнул глазами и, указав на один из дубовых шкафов, принял опять спокойную позу.

– Ему не приходит и в голову, – продолжал старый джентльмен, – что в правом кармане штанов, запрятанных в этот шкаф, он забыл письмецо, где неутешная супруга умоляет его возвратиться в её объятия, извещая притом, что его со дня на день ожидают шестеро детей мал-мала-меньше.

После этих слов, произнесенных торжественным тоном, черты старого джентльмена начали бледнеть, стираться, и фигура его покрылась густою тенью. У Тома Смарта зарябило в глазах, подернутых плевой. Старик исчез, и на месте его опять явился чудесный стул: камчатный жилет превратился в подушку, красные туфли оказались чехлом. Том Смарт повалился на свою постель и скоро погрузился в глубокий сон.

Ранним утром, лишь только начало светать, Том воспрянул от своего сна. Несколько минут просидел он на своей постели, стараясь припомнить события прошлой ночи. Вдруг воспоминания его оживились с необыкновенной быстротой. Он взглянул на стул, имевший несомненно фантастические признаки; но, при всей живости фантазии, не мог отыскать в нем ни малейшего сходства с чертами таинственного старца.

– Как поживаешь, старый хрыч? – сказал Том Смарт.

Дневной свет пробудил всю смелость в его груди, и он уже не боялся ничего.

Стул, однако ж, остался без движения и не проговорил ни слова.

– Хорошо ли ты спал, куманек? – спросил Том Смарт.

Никакого ответа. Ясно, что стул не имел намерения вступать в разговор.

– На какой шкаф ты указывал вчера, старый черт, – продолжал Том Смарт сердитым тоном. – Проговори, по крайней мере, одно слово.

Стул хранил упорное молчание.

– Однакож, попытка – не пытка, спрос – не беда, – пробормотал про себя Том Смарт, – шкаф открыть не мудрено.

Он сделал несколько шагов и, увидев ключ в замке, повернул его: дверь отворилась. В шкафу действительно были штаны; он запустил руку в один из карманов и, к величайшему изумлению, вытащил то самое письмо, о котором говорил старый джентльмен.

– Странное обстоятельство, – сказал Том Смарт, взглянув сперва на стул, потом на дубовый шкаф, потом на письмо, и затем опять на фантастический стул. – Удивительно странная история, – повторил он опять, озираясь кругом. Потеряв, однако ж, всякую надежду выяснить себе сколько-нибудь это запутанное дело, он оделся на скорую руку и решился, не теряя времени, действовать по внушению внутреннего чувства.

Внутреннее чувство внушало ему прежде всего сломить рога долговязому верзиле и занять его место в сердце интересной вдовы. Проходя через галлерею и спускаясь вниз по ступеням лестницы, Том Смарт бросал вокруг себя испытующие взоры, питая в своей душе вероятную надежду сделаться законным владельцем драгоценных сокровищ этого жилища. Долговязый верзила стоял уже опять за буфетом, распоряжаясь как у себя дома. Закинув руки за спину, он улыбнулся и кивнул головой при входе Тома Смарта. Улыбнулся он, вероятно, для того, чтоб выказать свои белые зубы; но Том Смарт видел во всей его позе выражение торжества, происходившего от сознания собственной силы.

– Погоди, голубчик, я тебя проучу! – подумал про себя Том Смарт и потом, обращаясь к хозяйке, проговорил: – Пожалуйте ко мне, сударыня, на пару слов.

Они вошли в маленькую гостиную и затворили за собою дверь.

– С добрым утром, сударыня, – сказал Том Смарт.

– С добрым утром, сэр, – отвечала интересная вдова. – Чего прикажете к завтраку, сэр?

Том молчал, обдумывая в эту минуту, как бы похитрее приступить к торжественному делу.

– Есть ветчина первый сорт, жареная курица и шпигованная утка, – чего прикажете, сэр?

Эти слова расшевелили внимание Тома Смарта. Он окинул вдовицу проницательным взором и нашел, что она в самом деле лакомый кусочек, как выразился старый джентльмен, выродившийся из фантастического стула.

– Кто этот господин, сударыня, что стоит у вас за буфетом? – спросил Том Смарт.

– Его имя Джинкинс, сэр, если вам угодно знать это, – отвечала вдова, зардевшись легким румянцем.

– Высокий мужчина, – сказал Том Смарт.

– Прекрасная душа, сэр, и прекрасный джентльмен.

– Эге! – воскликнул Том Смарт.

– Потрудитесь объяснить мне, сэр, чего вам угодно? – спросила вдова, приведенная в некоторое смущение поступками своего гостя.

– Извольте, сударыня, извольте. Не угодно ли вам посидеть со мною несколько минут?

Изумленная вдова, не говоря ни слова, поспешила занять порожний стул, и Том Смарт сел подле неё. Не знаю, господа, как это случилось, – мой дядя говорил, что и сам Том не мог объяснить этого случая, – только пальчики вдовицы вдруг очутились в его руке, и он держал их в продолжение всей этой беседы.

– Вы очень милы, сударыня, – начал Том Смарт, отличавшийся вообще любезными манерами в отношении к прекрасному полу, – вы очень милы, сударыня, и я могу доложить, что супругом вашим должен быть превосходнейший человек во вселенной. Вы этого заслуживаете.

– Ах, Боже мой! – воскликнула вдова, приятно изумленная.

Красноречивое вступление Тома Смарта, не объясненное никакими предварительными обстоятельствами, могло казаться тем более удивительным, что он видел ее только первый раз в своей жизни. Следовательно, можно было повторить еще: – ах, Боже мой!

– Я ненавижу лесть, сударыня, я презираю всякие комплименты, если они исходят не от чистого сердца, – продолжал Том Смарт с заметным одушевлением. – Вы заслуживаете превосходного супруга, и кто бы ни был он, вам суждено сделать его счастливейшим созданием в мире.

Говоря таким образом, Томь Смарт с наслаждением упивался комфортом, окружавшим интересную вдову.

Вдова между тем, озадаченная неожиданным оборотом дела, сделала судорожное усилие приподняться со своего места; но Том Смарт удержал ее ласковым пожатием руки. Дело известное, господа, что вдовицы теряют некоторым образом робость, свойственную прекрасному полу в его девственной поре; так, по крайней мере, говорил мой дядя.

– Я должна благодарить вас, сэр, за ваше доброе мнение, – сказала цветущая вдова, – и если я выйду когда-нибудь замуж…

– Если, – перебил Том Смарт, лукаво подмигивая своим левым глазом, – если…

– Очень хорошо, – сказала вдова, – я могу переменить свою речь, если вам угодно: выходя теперь замуж во второй раз, я надеюсь, что супруг мой будет именно такой, какого вы желаете для меня.

– Джинкинс?

– Да.

– Я знаю Джинкинса и утверждаю, что он не заслуживает вашей руки.

Вдова вспыхнула и вздрогнула, испуганная таинственным видом своего собеседника.

– Позвольте уверить вас, сэр, – сказала она с некоторой запальчивостью, – что м‑р Джинкинс заслуживает всякого уважения честных людей.

– Гм! – проворчал Том Смарт.

Вдовица разочла, что теперь самая приличная пора прибегнуть к посредству горьких рыданий. Вынув платок из кармана, она пожелала узнать прежде всего, зачем вздумал обижать ее Том Смарт, делая за глаза дурной отзыв о джентльмене, пользовавшемся её безграничным доверием и уважением. Вместо того, чтоб пугать бедную женщину, он прямо должен был объясниться с этим джентльменом, вывести его на свежую воду, и прочая, и прочая.

– За объяснением дело не станет, сударыня, – отвечал Том Смарт, – я сорву маску с этого лицемера, только вы наперед выслушайте меня.

– Говорите, – сказала вдова, устремив пристальный взгляд на лицо своего собеседника.

– Вы будете в величайшем изумлении, – сказал Том Смарт, опуская в карман свою руку.

– Если вам угодно объяснить мне, что ему нужны деньги, – отвечала вдова, – это не удивит меня ни на волос. Я знаю это.

– Нет, сударыня, это бы еще ничего: в деньгах имеет нужду всякий смертный. Не в этом речь.

– В чем же? Говорите, ради Бога.

– Не торопитесь, сударыня, дело объяснится само собою, – возразил Том Смарт, медленно вынимая письмо из кармана.