Замогильные записки Пикквикского клуба

– Самми, друг мой, – шептал м‑р Уэлиер, – если всем этим бабам не нужно будет завтра вьщедить по фунту крови, то не называй меня своим отцом, – вот все, что я скажу. Эта старуха, что сидит подле меня, отхватывает, кажись, тринадцатую чашку. Лопнет, мой друг, ей Богу лопнет.

– Замолчи, пожалуйста, – пробормотал Самуэль.

– Самми, – шепнул м‑р Уэллер после минутного молчания, – помяни мое слово, мой друг: если этот секретарь сожрет еще два-три бутерброда, через пять минут его хлопнет паралич, или я больше не отец твой.

– Молчи, старик. Какая тебе нужда?

– Послушай, однако ж, друг мой Самми, – если они через пять минут не прекратят этой потехи, я принужден буду, из любви к человечеству, перебить у них все чашки и стаканы. Вот эта молодая женщина, что сидит на передней скамейке, проглотила полторы дюжины чашек. Смотри, смотри, у ней уж и глаза закатываются под лоб.

Легко могло статься, что м‑р Уэллер старший привел бы в исполнение свой филантропический план, если б через минуту большой шум, произведенный отбиранием чашек и стаканов, не возвестил о благополучном окончании чайной церемонии. Когда вслед затем зеленый столик выдвинули на средину залы, – перед публикой, задыхаясь и откашливаясь, выступил небольшой человечек в серых панталонах и с плешивой головой. Он учтиво раскланялся на все стороны и, приложив руку к сердцу, произнес пискливым дискантом следующее воззвание:

– Милостивые государыни и государи, я должен, с вашего позволения, выдвинуть из вашей среды достопочтенного Антона Гомма на президентское кресло.

Это послужило знаком, что вечернее заседание открылось. Дамы дружно замахали батистовыми платочками, и небольшой плешивый человек буквально выдвинул м‑ра Гомма на президентское кресло, вытащив его за плеча и посадив перед зеленым столиком на табуретку из красного дерева. Дамы снова замахали батистовыми платочками и некоторые даже взвизгнули от полноты душевного восторга, когда увидели на своем обычном месте достопочтенного президента. М‑р Гомм, толстенький, круглолицый мужчина в длиннополом сюртуке, поклонился и сказал.

– Приветствую вас, братья мои и сестры, от всего моего сердца и от всей души (громкие рукоплескания)! Считая для себя лестной честью доверие, которым вы удостоивали меня до сих пор, я должен вам объявить, что секретарь наш будет иметь удовольствие прочитать перед вами донесение о текущих делах нашего общества за прошлый месяц.

При этом объявлении, батистовые платочки послужили опять выражением единодушного восторга. Секретарь чихнул, откашлянулся приличным образом, посмотрел на дам умильными глазами и начал читать следующий документ:

«Отчет комитета кирпично-переулочного общества соединенных друзей умеренности, трезвости и воздержания, за истекший месяц.

Комитет наш в прошедшем месяце продолжал с неослабною деятельностью заниматься своими благонамеренными трудами на пользу человечества, и в настоящем случае имеет честь с неизреченным удовольствием включить в свой ежемесячный рапорт следующие добавочные статьи:

1. Гильдебрант Уокер, портной, женатый человек с двумя детьми. Когда дела его процветали, он имел, по своему собственному признанию, постоянную привычку пить портер и крепкое пиво, да сверх того, в продолжение двадцати лет, он раза по два в неделю употреблял особый напиток, известный у пьяниц под гнусным названием „песьего носа“ и который, как оказалось по разысканиям комитета, состоит из горячего портера, свекловичного сахара, джина и мускатного ореха (Стоны и всхлипывания на дамской половине. Некоторые прерывают чтеца восклицаниями, – так точно, так точно!). Теперь нет у него ни работы, ни денег, и это, как он думает, произошло от излишнего употребления портера или от потери правой руки. Достоверно во всяком случае, что если б он всю свою жизнь не употреблял ничего, кроме свежей воды, товарищ его по ремеслу не пронзил бы его заржавленной иголкой и, таким образом, при воздержном поведении он сохранил бы в целости свою правую руку (громогласные рукоплескания). Гильдебрант Уокер не пьет теперь ничего, кроме воды, и, по собственному своему признанию, никогда не чувствует жажды (единодушный восторг).

2. Бетси Мартин, вдова, имеет один только глаз и одного ребенка. Ходит стирать поденно белье и мыть на кухнях столовую посуду. Никогда не помнит себя с обоими глазами, но утверждает, что мать её употребляла в чрезмерном излишестве пагубный напиток, известный под именем „утешение в нищете“ и который у бессовестных погребщиков продается по пяти шиллингов за бутылку; посему весьма не мудрено, заключает Бетси, что она окривела еще в младенческих летах, чего бы, без сомнения, не случилось, если б мать её воздерживалась от спиртуозных веществ. Прежде она зарабатывала в день восемнадцать пенсов, пинту портера и рюмку джина; но с той поры, как Бетси Мартин присоединилась к нашему обществу, к дневному её заработку присоединяется шесть пенсов и три фартинга, которые охотно выдаются ей вместо джина и пива».

Известие об этом последнем факте было встречено с оглушительным энтузиазмом. Некоторые из дам приставили к своим глазам батистовые платочки. Секретарь продолжал:

«3. Генрих Беллер исправлял несколько лет официантскую должность при публичных обедах, и все это время употреблял в большом количестве иностранные вина. Не может сказать наверное, сколько он уносил к себе бутылок от каждого обеда, но ручается, что вино, содержавшееся в них, выпивал аккуратно. Чувствует упадок сил, дрожание в членах и меланхолию в душе, сопровождаемую постоянной жаждой, что, по его собственному сознанию, есть последствие горячительных напитков. Генрих Беллер теперь без должности и не употребляет больше ни по какому поводу ни одной капли иностранных вин (громкие рукоплескания).

4. Фома Бортон, поставщик мяса для кошек лорда-мэра, шерифов и многих членов Верхнего и Нижнего Парламента (провозглашение имени этого джентльмена было принято с пламенным энтузиазмом) имеет деревянную ногу и утверждает! что деревяшка стоит ему очень дорого, потому что скоро избивается о камни. Прежде он покупал подержанные деревяшки и выпивал каждый вечер, на сон грядущий, по два стакана джина с горячей водой (глубокие вздохи на дамской половине). Подержанные деревяшки, говорит он, нередко разбивались в дребезги об острые каменья, и это, по его убеждению, происходило от чрезмерного употребления джина с горячей водой. Теперь Фома Бортон покупает всегда новые деревяшки и в рот ничего не берет, кроме воды и слабого чая. Новая деревяшка служит ему вдвое долее поношенной, и это обстоятельство он исключительно приписывает своей воздержной жизни (громкие и торжественная рукоплескания).

Доводя таким образом все эти в высшей степени утешительные факты до вашего сведения, милостивые государыни и государи, комитет надеется со временем распространить крут своих действий к общему благу человечества и особенно Англии, где, как известно, всякое доброе семя быстро приносит свои плоды, разрастаясь по всем трем соединенным королевствам. Благодаря нашим соединенным усилиям, наступит без сомнения счастливая пора, когда столетние старики и старухи, пользующиеся употреблением всех своих физических и нравственных сил, не будут считаться редкостью на нашей плодоносной почве. Для этой цели комитет употребит на будущее время все свои старания для того преимущественно, чтобы привлекать к „Соединенному обществу“ молодых людей, цветущих здравием и красотою. Нет ни малейшего сомнения, что, при наших общих усилиях, молодые люди сохранят надолго те редкие качества, которые делают их столь приятными и любезными в обществе кроткого и нежного пола. В заключение этого я желал бы, милостивые государыни, пропеть перед вами одну из тех старинных баллад, где поэт живописно рисует добродетели одного лодочника, который, без сомнения, следовал правилам умеренности и воздержания всю свою жизнь, за что и пользовался постоянно благосклонностью кроткого и нежного пола (необузданный восторг).»

– О каком это кротком и нежном поле говорит он, Самми? – спросил шепотом м‑р Уэллер старший.

– О женщинах, я полагаю.

– Ну, так он врет чепуху, мой милый. Желал бы я натолкнуть на него твою мачиху! – заметил м‑р Уэллер.

Дальнейшие замечания нескромного старика были прерваны началом пения знаменитой баллады о том счастливом лодочнике, который, всю свою жизнь, не думая ни о чем, перевозил только через Темзу прекрасных леди, когда не было на этой реке ни одного из нынешних мостов. Когда песня подходила уже к концу и дамы готовились увенчать певца общим залпом рукоплесканий, в комнату суетливо вбежал опять небольшой плешивый человек и шепнул что-то на ухо м‑ру Антону Гомму.

– Друзья мои, – сказал м‑р Гомм, обращаясь к публике с озабоченным видом, – почтенный депутат наш, м‑р Стиджинс извиняется, что не мог подоспеть к началу заседания, и просит теперь позволения войти. Он стоит внизу.

Батистовые платочки заколыхались теперь в воздухе с необыкновенной энергией и силой, по тому что м‑р Стиджинс пользовался особенною благосклонностью всех прекрасных леди, принадлежавших к кирпичнопереулочному обществу соединенных друзей.

– Он может войти, я полагаю, – сказал м‑р Гомм, бросая на дам умильные и нежные взоры. – Брат Теджер, просите сюда м‑ра Стиджинса.

Плешивый человек, откликнувшийся на имя брата Теджера, торопливо побежал на лестницу, и через минуту, перед дверью залы, послышались чьи-то тяжелые и неровные шаги.

– Валит, Самми, валит! – прошептывал м‑р Уэллер, с трудом подавляя свой истерический смех.

– Не говори мне ничего, или я принужден буду уйти, – отвечал Самуэль. – Вот он ломится в двери. Я слышу, как он трется боком о штукатурку.

В то время как Самуэль говорил таким образом, маленькая дверь отворилась, и на пороге появился м‑р Стиджинс всей своей особой. При входе его вся зала огласилась самыми неистовыми рукоплесканиями, сопровождаемыми топаньем нот и необузданным размахиванием батистовых платков; но, к великому удивлению, м‑р Стиджинсь на все эти изъявления задушевного восторга, не думал отвечать ни поклоном, ни приветственною речью. Он стоял среди залы, покачиваясь во все стороны, и неподвижно устремил свои глаза на оконечность свечи, поставленной на зеленом столике.

– Вы, кажется, нездоровы, брат Стиджинс? – шепнул ему м‑р Антон Гомм.

– Нет, сэр, вы врете, – отвечал м‑р Стиджинс свирепым тоном, – я совершенно здоров, если вы не совсем ослепли.

– Очень хорошо, – сказал м‑р Антон Гомм, отступая на несколько шагов.

– Конечно, все в этой компании согласятся, что я именно таков, как мне следует быть, – сказал м‑р Стиджинс.

– Конечно, конечно, – проговорил м‑р Гомм.

– A кто не согласится, так оно того… того оно как… того… понимаете, сэр? – продолжал достопочтенный Стиджинс.

– Как вам угодно, – отвечал наобум м‑р Антон Гомм.

В зале воцарилось глубокое молчание, и все, казалось, с нетерпением ожидали возобновления прерванных занятий.

– Не угодно-ли вам обратиться к собранию, сэр? – сказал м‑р Гомм.

– Нет, сэр, – отвечал м‑р Стиджинс. – Нет, сэр. Не угодно, сэр.

Члены собрания переглянулись друг на друга, и ропот изумления пробежал по всей зале.

– По-моему мнению, сэр, – сказал м‑р Стиджинс, расстегивая верхния пуговицы своего сюртука и стараясь выражаться как можно громче, – по-моему мнению, сэр, вы все тут перепились, нализались, как… как… как мерзавцы. Послушайте, Теджер, – продолжал м‑р Стиджинс, обращаясь с возрастающею лютостью и свирепостью к небольшому плешивому человеку, – вы пьяны, сэр, пьяны, как стелька.

С этими словами м‑р Стиджинс, увлекаемый похвальным желанием поддержать и распространить трезвое состояние между всеми почтенными сочленами добродетельного общества, ударил м‑ра Теджера сжатым кулаком по самой середине носа с таким блистательным успехом, что плешивый человек опрокинулся навзнич и стремглав полетел по лестничным ступеням в нижний этаж.

С шумом, криком и плачевными взвизгами женщины повскакали со своих мест и устремились отдельными маленькими группами к любимым братцам, стараясь защитить их своими объятиями и руками от угрожающей беды. Такой взрыв сестринской привязанности оказался почти гибельным для м‑ра Гомма, снискавшего удивительную популярность в этом филантропическом кругу. Женщины густыми толпами обступили его спереди и сзади, повисли на его плечах, на шее, на руках, так что бедный президент чуть не задохся от этих пылких выражений братской дружбы и любви.

Большая часть свечей загасла, и в парадной зале воцарился страшный беспорядок.

– Ну, Самми, теперь будет и на моей улице праздник, – сказал м‑р Уэллер старший, снимая свой верхний сюртук, с обдуманным и решительным видом: – я учиню теперь свою расправу.

– Что-ж ты намерен делать, старина? – спросил Самуэль.

– A вот увидишь, – отвечал м‑р Уэллер.

И прежде, чем Самуэль успел вникнуть в сущность дела, мужественный родитель его пробился в отдаленный угол комнаты и напал, с отменною ловкостью, на достопочтенного м‑ра Стиджинса, который, между тем, продолжал изливать потоки своего пьяного красноречия на беспорядочную толпу.

– Отступи, старичина! – закричал Самуэль.

– Приступлю, демон его возьми, приступлю! – заголосил старик и, без дальных околичностей, влепил удар в открытую лысину достопочтенного м‑ра Стиджинса, начинавшего в свою очередь становиться в боевую позицию так, однако ж, что ноги изменяли ему на каждом шагу. М‑р Уэллер продолжал хорохориться, размахивая обеими руками.

Сознавая бесполезность всех своих увещаний, Самуэль надел свою шляпу, перебросил через плечо сюртук своего отца, насильственно схватил его за оба плеча, повернул налево кругом и быстро повел его с лестницы на улицу, продолжая держать его крепко до тех пор, пока, наконец, не повернули они за угол ближайшего переулка. Обернувшись назад, Самуэль увидел, как, при криках раздраженных братцев и сестриц, пьяного Стиджинса потащили куда-то, и как расходились в разные стороны достопочтенные члены кирпичнопереулочного общества соединенных друзей умеренности, трезвости и воздержания.