Замогильные записки Пикквикского клуба

– Господа! – сказал м‑р Пелль, бросая благосклонный взор на всю почтенную компанию. – Господа! Этот кубок за успех общего нашего друга! Я не имею привычки выставлять на вид свои собственные достоинства, милостивые государи: это не в моем характере. Но, при всем том, нельзя не заметить в настоящем случае, что если бы друг наш, по счастливому стечению обстоятельств, не нашел во мне усердного ходатая по своему запутанному делу, то… то… но скромность запрещает мне вполне выразить свою мысль относительно этого пункта. Глубокое вам почтение, господа!

Опорожнив стакан в одно мгновение ока, м‑р Пелль облизнулся и еще раз обозрел почтенных представителей кучерского сословия, которые, очевидно, подозревали в нем необъятную палату ума.

– Что, бишь, я хотел заметить вам, милостивые государи? – сказал стряпчий.

– Да, кажется, вы хотели намекнуть, сэр, что не худо бы было, стомах ради, учинить вам репетицию в таком же размере, – отвечал м‑р Уэллер шутливым тоном.

– Ха, ха! – засмеялся м‑р Пелль. – Не худо, истинно не худо. Должностным людям подобает. В ранний час утра было бы, так сказать, приличия ради… – Пусть идет репетиция, почтеннейший, пусть идет. Гм!

Последний звук служил выражением торжественного и сановитого кашля, которым м‑р Пелль хотел привести в надлежащие границы проявление неумеренной веселости в некоторых из его слушателей.

– Бывший лорд-канцлер, милостивые государи, очень любил и жаловал меня, – сказал м‑р Пелль.

– И это было очень деликатно с его стороны, – подхватил м‑р Уэллер.

– Слушайте, слушайте! – повторил один чрезвычайно краснолицый джентльмен, еще не произносивший до сих пор ни одного звука. Водворилось всеобщее молчание.

– Однажды, господа, имел я честь обедать у лорда-канцлера, – продолжал м‑р Пелль. – За столом сидело нас только двое, он да я; но все было устроено на самую широкую ногу, как будто состояло присутствие из двадцати человек: большая государственная печать лежала на подносе, и джентльмен в парике с косой хранил канцлерский жезл. Был он в рыцарской броне, с обнаженной шпагой и в шелковых чулках… все как следует, господа. И вдруг канцлер говорит: – «Послушайте, м‑р Пелль, в сторону фальшивую деликатность. Вы человек с талантом; вы можете, говорит, водить за нос всех этих олухов в коммерческом суде. Британия должна гордиться вами, м‑р Пелль». Вот так-таки он и сказал все это слово в слово, клянусь честью. – «Милорд, говорю я, вы льстите мне». – «Нет, м‑р Пелль, говорит он, – будь я проклят, если я сколько-нибудь лгу».

– И он действительно сказал это? – спросил м‑р Уэллер.

– Действительно, – отвечал м‑р Пелль.

– Ну, так парламент мот бы его за это словцо притянуть к суду, – заметил м‑р Уэллер. – И проболтайся таким манером наш брать извозчик, вышла бы, я полагаю, такая кутерьма, что просто – наше почтение!

– Но ведь вы забываете, почтеннейший, – возразил м‑р Пелль, – что все это произнесено было по доверенности, то есть, под секретом.

– Под чем? – спросил м‑р Уэллер.

– Под секретом.

– Ну, это другая статья, – сказал м‑р Уэллер после минутного размышления: если он проклял себя по доверенности, под секретом, так нечего об этом и распространяться.

– Разумеется, нечего, – сказал м‑р Пелль. – Разница очевидная, вы понимаете.

– Это сообщает делу другой оборот, – сказал м‑р Уэллер. – Продолжайте, сэр.

– Нет, сэр, я не намерен продолжать, – отвечал м‑р Пелль глубокомысленным тоном, – Вы мне напомнили, сэр, что этот разговор происходил между нами по доверенности, с глазу на глаз, и, стало быть… – Я должностной человек, господа. Статься может, что меня уважают за мою профессию, a статься может, и нет. Другим это лучше известно. Я не скажу ничего. Уста мои безмолвствуют, милостивые государи, и язык прилипает к гортани моей. Уж и без того в палате сделаны были замечания, оскорбительные для репутации благородного моего друга. Прошу извинить меня, господа: я был неосторожен. Вижу теперь, что я не имел никакого права произносить здесь имя этого великого человека. Вы, сэр, возвратили меня к моему долгу. Благодарю вас, сэр.

Разгрузившись таким образом этими сентенциями, м‑р Пелль засунул руки в карманы и, сердито нахмурив брови, зазвенел с ужасною решимостью тремя или четырьмя медными монетами.

И лишь только он принял эту благонамеренную решимость, как в комнату вбежал мальчик с синим мешком и сказал, что дело сейчас будет пущено в ход. При этом известии вся компания немедленно бросилась на улицу и принялась пробивать себе дорогу в суд: эта предварительная церемония, в обыкновенных случаях, могла совершиться не иначе, как в двадцать или тридцать минут.

М‑р Уэллер, мужчина толстый и тяжелый, бросился в толпу и, зажмурив глаза, принялся, с отчаянными усилиями, прочищать себе путь направо и налево. Усилия его были безуспешны: какой-то мужчина, которому он неосторожно наступил на ногу, нахлобучил шляпу на его глаза и решительно загородил ему дорогу. Но этот джентльмен, по-видимому, тотчас же раскаялся в своем опрометчивом поступке; из уст его вырвалось какое-то невнятное восклицание, и затем, схватив почтенного старца за руку, он быстро притащил его в галлерею коммерческого суда.

– Ты-ли это, Самми? – воскликнул, наконец, м‑р Уэллер, бросая нежный взор на своего нечаянного руководителя.

Самуэль поклонился.

– Ах, ты, детище мое беспутное! – продолжал м‑р Уэллер, – мог-ли я думать и гадать, что собственный сын, на старости лет, задаст мне нахлобучку?

– A как мне было узнать тебя, старичина, в этих демонских тисках? – возразил Самуэль. – Неужто, думаешь ты, что, кроме тебя, никто не мот придавить мне ногу таким манером?

– И то правда, друг мой, Самми, – отвечал разнеженный старик, – ты всегда был кротким и послушным сыном. За каким только дьяволом ты пришел сюда, желал бы я знать? Старшине твоему тут нечего делать. Коммерческие дела не по его части, Самми. Резолюции тут и протоколы пишутся для нашего брата.

И м‑р Уэллер тряхнул головой с великою торжественностью.

– Что это за старый хрыч! – воскликнул Самуэль. – Только у него и на уме, что резолюции да протоколы. Кто тебе сказал, что мой старшина в этом суде? Уж, разумеется, ему нет дела до ваших резолюций.

М‑р Уэллер не произнес ответа, но опять покачал головой совершенно ученым образом.

– Полно раскачивать своим кузовом-то, старый петушище, – сказал Самуэль запальчивым тоном, – будь рассудительнее, дедушка. Я вот вчера вечером путешествовал в твое логовище у маркиза Гренби.

– Ну, что, видел ты мачиху, Самми? – спросил м‑р Уэллер, испустив глубокий вздох.

– Видел, – отвечал Самуэль.

– Как ты ее нашел?

– Да так себе: она, кажется, повадилась у тебя прихлебывать по вечерам анисовый пунш вместо микстуры. Не сдобровать ей, старичина.

– Ты думаешь?

– Совершенно уверен в этом.

М‑р Уэллер схватил руку своего сына, пожал ее и стремительно оттолкнул от себя. И, когда он производил эти эволюции, на лице его отпечатлелось выражение не отчаяния и скорби, но что-то весьма близкое к приятной и отрадной надежде. Луч тихой радости постепенно озарил всю его физиономию, когда он произносил следующие слова.

– Право, Самуэль, я не знаю, как пойдут вперед все эти дела, но думать надобно, что авось как-нибудь выйдет приключен… горестное приключение, друг мой, Самми. Ведь ты помнишь этого жирного толстяка?

– Пастыря, что ходит к твоей сожительнице? Не забуду до гробовой доски.

– Так вот, у него, друг мой, Самми… как бы это в добрый час молвить, в худой помолчать… у него, видишь ли, зудит печенка и завалы в обоих боках.

– Стало быть, он очень нездоров? – спросил Самуэль.

– Он необыкновенно бледен, – отвечал отец, – только нос у него сделался еще краснее. Аппетит его так себе, ни то, ни се, зато уж пьет как, если б ты знал!

И, махнув рукой, м‑р Уэллер погрузился в глубокое раздумье.

– Все это прекрасно, – сказал Самуэль, – и я радуюсь за тебя, старый человек. Поговорим теперь о моем собственном деле. Развесь уши, и не заикайся до тех пор, пока я не кончу.

После этого приступа, Самуэль рассказал в коротких словах все подробности последнего своего разговора с м‑ром Пикквиком.

– Как? Остаться в тюрьме одному? – воскликнул м‑р Уэллер старший. – Не позволить никому ходить за собою? Бедный старичок! Нет, нет, Самми, до этого не надобно допускать его.

– Уж, конечно, не надобно, – подтвердил Саму-эль. – Это я и без тебя знал.

– Да они там съедять его живьем, Самми, и с косточками! – воскликнул м‑р Уэллер.

Самуэль нашел это мнение весьма основательным.

– Он ведь еще не доварился, Самми, когда вступил в эти казематы, – продолжал м‑р Уэллер метафорически, – a они, поверь мне, пропекут и изжарят его так, что никто из самых близких друзей не угадает в нем прежнего птенца. Не так ли, Самми?

– Истинно так.

– И выходит, что этого не должно быть, Самуэль.

– Уж это как водится.

– Стало быть, речь о том, как уладить это дело?

– Именно об этом, – отвечал Самуэль. – Ты, старичина, умен не по летам, позволь тебе это заметить: говоришь ладно, складно, и видишь впереди всю подноготную, как этот вот краснощекий Никсон, которого продают с картинками в маленьких книжках по шести пенсов за штуку.

– Что это за человек, Самми? – спросил м‑р Уэллер.

– До этого уж тебе нет дела, кто он таков, – возразил Самуэль, – довольно с тебя, что он не извозчик.

– Знавал я в старину одного конюха, которого звали Никсономь: не он-ли Самми?

– Нет, не он. Это был джентльмен, да еще вдобавок кудесник.

– A что такое кудесник?

– A это, видишь ли, человек, который знает будущее так, как мы с тобой не знаем и настоящего.

– Вот что! Желал бы я познакомиться с таким человеком, Самуэль, – сказал м‑р Уэллер. – Авось он поведал бы мне кой-что насчет печенки и завалов, о которых мы с тобой беседовали. Но уж если он скончал свой живот и никому не передавал своего секрета, так нечего об этом и распространяться. Ну, Самми, катай дальше, любезный! – заключил Уэллер, вздохнув из глубины души.

– Ты вот расклал по пальцам лучше всякого кудесника, что будет с нашим старичком, если оставить его одного в тюрьме, – сказал Самуэль. – A не знаешь-ли ты, как бы этак нам с тобой помочь этому горю?

– Нет, друг мой, не возьму в толк, – сказал м‑р Уэллер после минутного размышления.

– И не видишь ты никакого средства?

– Средства, то есть, как бы выручить честного мужа из несчастья! Нет, Самми, не вижу… a вот разве попробовать…

Необыкновенный свет премудрости озарил чело почтенного старца, когда он приложился к уху своего возлюбленного сына и шепотом сказал:

– Принесем-ка, любезный, складную кровать, впихнем его туда, да и вынесем так, чтоб не пронюхал ни один тюремщик. – Или еще лучше: нарядим его старухой и прикроем его фатой.

Но Самуэль объявил, что оба эти плана никуда не годятся и снова предложил свой вопрос.

– Нет, – сказал старый джентльмен, – если он не хочет сохранить тебя при своей особе, так я уж решительно не вижу никакого средства. Не проедешь, Самми, будь ты тут хоть семи пядей во лбу.

– Проехать можно, да только осторожно, – возразил Самуэль. – Послушай, старичина: ссудика ты мне фунтиков двадцать пять.

– A на что тебе? – спросил м‑р Уэллер.

– Это уж мое дело, – отвечал Самуэль. – Может, тебе вздумается потребовать от меня эти денежки минут через пять, a я, может статься, не заплачу и заартачусь. Не придет ли, этак, тебе охота задержать своего сынка и отправить его в тюрьму за долги?

При этой остроумной выдумке отец и сын обменялись полным кодексом телеграфических взглядов и жестов, после чего м‑р Уэллер старший сел на каменную ступень и расхохотался до того, что лицо его покрылось багровой краской.

– Что это за старый истукан! – воскликнул Самуэль, негодуя на бесполезную трату дорогого времени. – Как тебе не стыдно рассиживаться, как петуху на на шесте, когда тут не оберешься хлопот на целый день? Где у тебя деньги?

– В сапоге, Самми, в сапоге, – отвечал м‑р Уэллер, подавляя в себе этот припадок необыкновенного веселья. – Подержи-ка мою шляпу, Самми.

Освободившись от этого груза, м‑р Уэллерь внезапно перегнулся на один бок, засунув свою правую руку за голенище, и через минуту вытащил из этого оригинального влагалища бумажник огромного формата в осьмушку, перевязанный толстым ремнем. Отдохнув, сколько было нужно после этой трудной операции, он вынул из бумажника две нахлестки, три или четыре пряжки, мешочек овса, взятого на пробу, и наконец небольшой сверток запачканных ассигнаций, из которых тотчас же отделил требуемую сумму для своего возлюбленного сына.

– Вот тебе, друг мой Самми, – сказал старый джентльмен, когда нахлестки, пряжки и пробный овес были вновь уложены на свое место в неизмеримом кармане за голенищем, – теперь надо тебе доложит, Самми, что я знаю тут одного джентльмена, который мигом подсмолит нам всю эту механику… Сорвиголова, Самми, собаку съел в законах: мозг у него, как у лягушки, рассеян по всему телу, и каждый палец прошпигован таким умом, что просто рот разинешь. Он друг самого лорда-канцлера, Самми, и стоит ему пикнуть одно только словечко, так тебя упрячут, пожалуй, на всю жизнь в какую угодно тюрьму.

– Ну, нет, старичина, – возразил м‑р Уэллер, – авось мы обойдемся без этой механики.

– Как же это?

– Слыхал-ли ты, что тут называется у них по судейской части Habeas corpus?

– Нет. A что?

– A это, сударь мой, такое изобретение, лучше которого человеку ничего не придумать до скончания веков. Об этом читал я и в книгах.

– Да ты-то что станешь с ним делать?

– Войду через него в тюрьму к своему старшине и больше ничего, – отвечал Самуэль. – Только уж лорду-канцлеру про это ни гугу, – иначе, пожалуй, пойти-то пойдешь этой дорогой, да там и застрянешь навсегда, как рак на мели.

Соглашаясь с мнением своего сына, м‑р Уэллер старший, не теряя драгоценного времени, отправился еще раз к ученому Соломону Пеллю и познакомил его со своим желанием подать немедленно бумагу ко взысканию двадцати пяти фунтов, со включением судебных издержек, с некоего Самуэля Уэллера, отказавшегося выплатить этот долг. Благодарность за труды по этому делу перейдет в карман Соломона Пелля, и он получит вперед за свои хлопоты.

Стряпчий был в самом веселом расположении духа, так как несостоятельный клиент его был в эту минуту благополучно освобожден из коммерческого суда. Он отозвался в лестных выражениях относительно удивительной привязанности Самуэля к его господину и объявил, что этот случай напоминает ему его собственную бескорыстную преданность к лорду-канцлеру, почтившему его своим вниманием и дружбой. Окончив предварительные переговоры, они оба отправились в Темпль, и м‑р Соломон Пелль, с помощью своего письмоводителя, изготовил в несколько минут, по всей юридической форме, просьбу о взыскании вышеозначенной суммы за собственноручным подписанием заимодавца.

Самуэль, между тем, отрекомендованный почтенным представителям кучерского сословия, сопровождавшим несостоятельного джентльмена, освобожденного из суда, был принят ими со всеми признаками искреннего радушие, какого мог заслуживать единственный сын и наследник м‑ра Уэллера. Они пригласили его принять участие в их пиршестве, и Самуэль с великой охотой последовал за ними в общую залу трактира.

Веселость этих джентльменов имеет обыкновенно спокойный и серьезный характер; но по поводу настоящего радостного события, каждый из них, оставляя обычное глубокомыслие, решился вести себя нараспашку, предаваясь, без всякого ограничения, душевному разгулу. Пиршество началось громогласными и торжественными тостами в честь главного комиссионера в коммерческом суде, м‑ра Соломона Пелля, удивившего в тот день извозчичью компанию своими эксцентрическими талантами по юридическому крючкотворству. Наконец, после обильных возлияний, один пестролицый джентльмен в голубой шали сделал предложение, чтобы кто-нибудь из почтенной компании пропел какую-нибудь песню для общей потехи. На это отвечали единодушным требованием, чтобы пестролицый джентльмен сам принял на себя труд развеселить компанию вокальной музыкой, и когда тот отказался наотрез от этого неучтивого требования, последовал разговор весьма шумный и крупный, воспламенивший извозчичьи сердца.

– Господа! – сказал президент пиршества, владелец многих кабриолетов и карет, – вместо того, чтобы расстраивать общую дружбу, не лучше-ли попросить нам м‑ра Самуэля Уэллера сделать одолжение всей компании?

Единодушный говор одобрения утвердил предложение президента.

– Право, господа, я не привык петь в большой компании без аккомпанемента, – сказал Самуэль, – но уж если вы требуете и приказываете, мое горло будет к вашим услугам. Просим прислушать.

И после этого предисловия Самуэль, постепенно возвышая голос, затянул странный романс о том, как некогда разбойник Торпин, герой народных английских преданий, остановил на большой дороге карету одного епископа, как завладел его кошельком и как, наконец, всадил пулю в лоб неосторожному кучеру, который, спасаясь от разбойника, погнал своих лошадей в галоп. Песня отзывалась с большим неуважением об этом вознице.

– Утверждаю, господа, что здесь скрывается личная обида кучерскому сословию, – сказал пестролицый джентльмен, прерывая Самуэля на последней строфе. – Я хочу знать, как звали этого кучера.

– Имя его осталось в неизвестности для потомства, – отвечал Самуэль, – в его кармане не отыскалось визитной карточки.

– A я утверждаю, что такого кучера никогда не было и не могло быть на свете и что эта песня клевета на нашего брата! – возразил пестролицый джентльмен.

Это мнение, нашедшее отголосок во всей компании, произвело сильный и жаркий спор, который, к счастью, окончился без дальнейших последствий прибытием м‑ра Уэллера и м‑ра Пелля.

– Все обстоит благополучно, Самми, – сказал м‑р Уэллер.

– Констэбль будет здесь в четыре часа, – сказал м‑р Пелль. – Этим временем, надеюсь, вы не убежите, сэр, – э? Ха, ха, ха!

– Подожду, авось к той поре умилостивится мой родитель, – отвечал Самуэль.

– Ну, нет, от меня уж нечего ждать никакой пощады, – сказал м‑р Уэллерь старший, – я не потатчик расточительному сыну.

– Взмилуйся, старичина: вперед не буду.

– Ни-ни, ни под каким видом! – отвечал неумолимый кредитор.

– Дай отсрочку хоть месяца на два: заплачу с процентами, – продолжал Самуэль.

– Не нужно мне никаких процентов, – отвечал м‑р Уэллер старший, – сейчас денежки на стол или пропадешь в тюрьме ни за грош.

– Ха, ха, ха! – залился Соломон Пелль, продолжавший за круглым столом высчитывать судебные издержки в пользу своего кармана. – Вот это потеха, так потеха! Хорошенько его, старик, хорошенько! Проучить молодца не мешает. Вениамин, запишите это, – с улыбкой заключил м‑р Пелль, обращая внимание м‑ра Уэллера на итог вычисленной суммы.

– Благодарю вас, сэр, благодарю, – сказал стряпчий, принимая из рук м‑ра Уэллера несколько запачканных ассигнаций. – Три фунта и десять шиллингов, и еще один фунт да десять – итого пять фунтов. Премного вам обязан, м‑р Уэллер. Сын ваш прекраснейший молодой человек, и такие черты в его характере достойны всякой похвалы, – заключил м‑р Пелль, завязывая свой судейский портфель и укладывая ассигнации в бумажник.

Перед появлением констэбля Самуэль приобрел такое благорасположение во всей честной компании, что все единодушно и единогласно вызвались сопровождать его до ворот Флита. В назначенную минуту истец и ответчик пошли рука об руку; впереди их – констэбль, a восемь дюжих кучеров замкнули их в арьергарде. На перепутьи вся компания остановилась на несколько времени в кофейной адвокатского суда, и потом, когда окончательно выполнены были все судебные формы, процессия тем же порядком продолжала свой путь.

В улице, где стояла тюрьма, произошла небольшая сумятица по поводу упорного намерения восьмерых джентльменов идти рядом с м‑ром Самуэлем, и тут же принуждены были оставить пестролицого джентльмена, вступившего в боксерское состязание с разносчиком афиш. За исключением этих мелких приключений, шествие совершилось благополучно. Перед воротами Флита вся компания дружески рассталась с арестантом.

Переданный таким образом на руки темничных стражей, к неимоверному изумлению Рокера и даже флегматического Недди, м‑р Уэллер младший, по совершении обычных церемоний в тюремной конторе, отправился прямо к своему господину и постучался в двери его комнаты.

– Войдите! – откликнулся м‑р Пикквик.

Самуэль вошел, снял шляпу и улыбнулся.

– Ах, это вы, мой друг! – воскликнул м‑р Пикквик, очевидно обрадованный прибытием своего скромного друга. – Добрый товарищ, я не имел намерения нанести оскорбление вашей деликатности вчерашним разговором. Кладите шляпу, Самуэль: я объясню вам подробнее свои намерения.

– Нельзя-ли после, сэр?

– Как после? Отчего же не теперь? – спросил м‑р Пикквик.

– Теперь оно, знаете, не совсем удобно, сэр.

– Почему же?

– Потому что… – проговорил Самуэль, запинаясь.

– Да что с вами? – воскликнул м‑р Пикквик, встревоженный несколько застенчивостью своего слуги, – объяснитесь скорее.

– Вот видите, сэр, – отвечал Самуэль, – мне тут надобно исправить кой-какие делишки.

– Это что еще? Какие у вас могут быть дела в тюремном замке?

– Да так… особенного ничего нет, сэр.

– А! Ничего нет особенного? В таком случае, вы можете меня выслушать, Самуэль.

– Нет, уж не лучше ли, сэр, когда-нибудь в другой раз… на досуге.

Озадаченный м‑р Пикквик раскрыл глаза, но не сказал ничего.

– Дело в том, сэр… – начал Самуэль.

– Ну?

– Мне вот, сэр, не мешает наперед похлопотать насчет своей койки, прежде чем примусь я здесь за какую-нибудь работу.

– О какой это койке говорите вы? – вскричал м‑р Пикквик с величайшим изумлением.

– О собственной своей, сэр, – отвечал Самуэль, – я арестант. Меня заключили сюда за долги, по закону и судебной форме.

– За долги! – воскликнул м‑р Пикквик, опрокидываясь на спинку кресел.

– Да, сэр, за долги, – отвечал Самуэль, – и уж мне не вырваться отсюда до тех пор, пока вы сами не изволите выйти.

– Ах, Боже мой! Что все это значит?

– Вещь очень простая, сэр, – если бы, чего Боже сохрани, пришлось мне просидеть с вами лет сорок сряду, так я быль бы очень рад и весел во все это время. Флит, так Флит, Ньюгэт, так Ньюгэт – по мне все равно. Теперь вы, сэр, завладели моей тайной, и, стало-быть, – не стоит толковать об этом.

С этими словами, произнесенными с великим эффектом и выразительностью, м‑р Уэллер бросил свою шляпу на пол и, скрестив руки на груди, устремил пристальный взгляд на лицо своего господина.