Окно Иуды
- -
- 100%
- +
– Вот металлические ставни, – продолжал сэр Уолтер Шторм невозмутимым голосом, – с окна, помеченного на схеме буквой A. Они были пригнаны к муляжной раме инспектором Моттремом под присмотром мистера Дента из чипсайдской компании «Дент и сыновья», которая устанавливала ставни на окна кабинета. Скажите, это те самые ставни, которые вы закрывали в субботу вечером?
Дайер внимательно, не спеша осмотрел предмет:
– Да, сэр, это они.
– Не могли бы вы их закрыть, как в тот раз?
Щеколда поддалась не без труда и вошла в паз с лязгом, скверно прозвучавшим на этом школьном уроке по изучению судебного права. Дайер отряхнул руки. Казалось, он совершил нечто большее, чем просто закрыл окно. Леопардовая дама позади нас непринужденно заметила:
– Послушай, разве они не двигают засов, когда открывают люк в полу виселицы?
Довольный свидетель вернул щеколду на место и снова отряхнул руки.
– Позади этих ставен, полагаю, – произнес генеральный прокурор, – находились два подъемных окна?
– Верно.
– Они тоже были закрыты изнутри?
– Да, сэр.
– Хорошо. Теперь расскажите присяжным заседателям, что произошло после того, как вы закрыли ставни.
– Я обошел комнату, чтобы убедиться, что все в порядке.
– Вы заметили три стрелы над камином?
– Заметил.
– Говорил ли с вами покойный?
– Да, сэр. Он спросил, по-прежнему глядя на доску, достаточно ли в буфете напитков. Я заглянул туда и увидел полный графин виски, сифон с содовой и четыре стакана.
– Посмотрите на этот графин и скажите, это тот самый, что стоял в буфете субботним вечером в пять часов пятнадцать минут?
– Тот самый, – ответил свидетель. – Я купил его по приказу мистера Хьюма у «Хартли» на Риджент-стрит. Весьма дорогой хрустальный графин.
– Сказал ли покойный еще что-нибудь?
– Он упомянул о том, что мистер Флеминг зайдет позже вечером, чтобы сыграть партию в шахматы, поэтому надо приготовить достаточно выпивки. Я решил, что это была шутка.
– Потом, в шесть часов десять минут, вы открыли входную дверь и впустили обвиняемого?
Показания Дайера почти полностью совпадали со словами предыдущего свидетеля, однако его рассказ звучал более напряженно.
– Я отвел обвиняемого в кабинет мистера Хьюма. Они не пожали рук. Мистер Хьюм сказал мне: «Это все, можешь идти. Проверь, готова ли машина». Я вышел и закрыл дверь. В тот момент мистер Хьюм сидел за столом, обвиняемый – в кресле перед ним. Не припомню, чтобы я слышал, как дверь запирается на засов. Не могу сказать, что я был встревожен, однако мне было как-то не по себе, поэтому я решил остаться за дверью.
Его последняя короткая фраза оказалась весьма наглядной. Легко было представить Дайера, застывшего у двери в маленьком темном коридоре. Даже днем там было мало света, заметил он. В конце коридора находилась дверь, выходящая на бетонную дорожку со стороны дома мистера Флеминга. Раньше в ней была стеклянная панель, но полгода назад мистер Хьюм, оберегая свое личное пространство, установил новую глухую дверь. По вечерам в коридор проникало лишь немного света из холла. Вот как выглядит рассказ Дайера, сведенный к форме официального заявления:
– Я услышал, как обвиняемый сказал: «Я пришел сюда не для того, чтобы совершить убийство, разве что это будет абсолютно необходимо». Ответа мистера Хьюма я не расслышал, очевидно, он произнес его слишком тихо. Вскоре мистер Хьюм заговорил резким голосом, но его речь по-прежнему оставалась неразборчивой. Наконец я отчетливо услышал: «Молодой человек, что с вами? Вы сошли с ума?» Раздались звуки, похожие на драку. Я постучал в дверь и спросил, все ли в порядке. Мистер Хьюм ответил, что все хорошо, но мне показалось, что он тяжело дышал, как будто задыхался.
Он попросил меня сходить за машиной, и я повиновался. Я был обязан это сделать, иначе потерял бы свое место. Я надел шляпу и пальто и направился в «Пиренейский гараж». До него минуты три-четыре ходьбы. Там я узнал, что мастеру потребуется еще немного времени. Затем я поехал обратно, однако на улице стоял туман, и я вошел в дом, когда часы в холле показывали шесть часов тридцать две минуты.
Повернув в коридор, ведущий к кабинету, я увидел у двери мисс Джордан. Она сообщила, что в кабинете драка, и попросила вмешаться. Затем она побежала ко мне, споткнулась о чемодан доктора Спенсера Хьюма и упала на пол. Когда я предложил вызвать полицию, она накричала на меня. Кажется, она была в слезах.
Затем по моему совету она пошла за мистером Флемингом, а я в это время взял кочергу. Потом мы трое приблизились к кабинету и стучались около минуты, пока наконец обвиняемый не открыл дверь (несомненно, она была заперта на засов).
Обвиняемый сказал: «Ну что ж, пожалуй, вы можете войти», и мы с мистером Флемингом так и сделали. Я сразу подошел к мистеру Хьюму, который лежал в точности как на той фотографии. Стрела, которую вы мне показывали, торчала из груди. Я не стал слушать его сердце, опасаясь испачкаться в крови. Вместо этого я пощупал пульс – он был мертв.
В комнате никого больше не было. Я сразу направился к ставням, позвав с собой мистера Флеминга. Дело в том, что даже тогда мне не пришло в голову, что убийство мог совершить джентльмен, каковым я считал обвиняемого. Ставни и окна были закрыты.
Сколько людей, столько и мнений, однако Дайер был нужен генеральному прокурору лишь для подтверждения показаний мисс Джордан.
– Скажите, Дайер, как отреагировал обвиняемый на предложение вызвать полицию?
– Он сказал: «Полагаю, надо с этим кончать, и поскорее».
– Вы что-то ответили?
– Да, сэр. Я знаю, что мне стоило промолчать, но я не смог сдержаться. Он сидел в кресле, перекинув ногу через подлокотник, будто хозяин дома, и зажигал сигарету. Я спросил: «Вы что, сделаны из камня?»
– И что он сказал?
– Он ответил: «Это ему за то, что отравил мой виски».
– Что вы тогда подумали?
– Я не знал, что и думать, сэр. Я посмотрел на буфет и спросил: «Какой виски?» Он указал на меня сигаретой и произнес: «Послушайте, ваш хозяин угостил меня виски с содовой, в котором было что-то подмешано, какой-то наркотик. Я потерял сознание, и тогда его кто-то убил. Меня подставили, и вам это известно».
– Вы проверили буфет?
Первый раз свидетель положил руки на бортик.
– Да, графин был наполнен виски, как и прежде. Сифон с содовой тоже не трогали, на его носике даже остался бумажный фиксатор. Стаканы были абсолютно чистыми.
– Проявлял ли обвиняемый симптомы, которые могли бы навести на мысль, что он был отравлен или находился под влиянием наркотика?
Дайер нахмурился:
– Не могу этого утверждать, сэр. – Он вскинул свои честные глаза, осознав, что нарушил негласные правила, и поспешил исправить положение, вгоняя длинный гвоздь в виселицу Джеймса Ансвелла. – Однако я слышал, как полицейский врач утверждал, что обвиняемый не принимал никаких наркотиков.
Глава четвертая
«Либо окно есть, либо его нет…»
В начале второго был объявлен перерыв на обед. Я и Эвелин с унылым видом спускались на первый этаж. В Олд-Бейли, как обычно, было полно народа; шарканье сотен ног отдавалось эхом от мраморных плит. Мы угодили в самую гущу толпы наверху лестницы центрального зала.
Я сказал то, что было на уме у нас обоих:
– Не понимаю, какого черта мы должны принимать его сторону. Только потому, что Г. М. решил выступить в его защиту? Или потому, что он имеет вид честного парня, который всегда готов одолжить десятку и помочь в беде? Проблема в том, что все выглядят виновными на скамье подсудимых. Если обвиняемый владеет собой, это плохой знак. Если сходит с ума – еще хуже. Пожалуй, во всем виновата наша британская вера в то, что не будь человек виновен, он бы никогда не оказался на скамье подсудимых.
– Хм… – произнесла моя жена с тем сосредоточенным выражением лица, которое обычно предвещает безумные идеи. – Я тут подумала…
– Говорят, это ужасно вредно.
– Да, я знаю. Но, Кен, пока свидетели давали показания, я не могла не думать о том, что только невиновный мог вести себя настолько нелепо. Но потом сказали, что он не принимал никаких наркотиков. И если медицинское заключение это подтвердит… Что ж… Тогда Г. М. все же придется сделать ставку на невменяемость.
Чего хотел добиться Г. М. от последнего свидетеля, было совершенно непонятно. Он долго мучил Дайера, требуя, чтобы тот подтвердил, что Хьюм в день убийства пытался связаться с Ансвеллом еще в девять часов утра. Правда, Г. М. сделал одно интересное замечание о стреле, которая послужила орудием убийства, но даже этот момент остался загадкой. Г. М. привлек всеобщее внимание к сломанному синему перу. Перо было целым, когда Дайер видел стрелу на стене до убийства? О да. Вы уверены? Абсолютно. Однако половина пера исчезла, когда обнаружили тело? Да. Осталась ли она в комнате? Нет; ее искали, следуя чистой формальности, но так и не нашли.
Последняя атака Г. М. казалась еще более туманной. Три стрелы над камином целиком крепились к стене? Не совсем, ответил Дайер. Две из них, образующие стороны треугольника, целиком, но та, что была в основании и пересекала остальные, лежала на небольших скобах и отставала от стены примерно на четверть дюйма.
– Г. М. задавал вопросы голосом кротким, как у ягненка, – заметила Эвелин. – Послушай, Кен, это весьма странно. Он умасливал дворецкого, будто тот был свидетелем защиты. Думаешь, мы могли бы сейчас повидаться с Г. М.?
– Сомневаюсь. Вероятно, он обедает с прочими барристерами.
В этот момент один человек привлек наше внимание. Был ли он сотрудником суда или посторонним, жаждущим поделиться своим открытием, мы так и не узнали. С ловкостью, достойной Маскелайна[12], он протиснулся через толпу и хлопнул меня по плечу.
– Хотите увидеть двух участников Большого Процесса? – спросил он шепотом. – Они прямо перед вами! Вон тот справа – доктор Спенсер Хьюм, а слева – Реджинальд Ансвелл, кузен того самого. Они спускаются с нами и вынуждены идти рядом. Тсс!
Двое мужчин, на которых он указал, стояли зажатыми толпой у перил мраморной лестницы. Холодный мартовский свет, проникавший в окна, обходился с ними не вполне любезно. Доктор Хьюм был толстяком среднего роста c седеющими черными волосами, разделенными на пробор; они были настолько аккуратно расчесаны, что его круглая голова напоминала колесо. Когда он смотрел по сторонам, мы видели самоуверенно вздернутый нос и недовольно поджатые губы. В руках он держал весьма неуместный цилиндр, стараясь спасти его от участи быть расплющенным.
Рядом с ним оказался молодой человек, что сидел за столом солиситоров, тот самый, которому кивнул Дайер, проходя мимо. Он был хорошо сложен: сухопар, подтянут, широкоплеч; на его лице проступали красиво очерченные скулы. Портной на славу потрудился над его костюмом. Он стоял, рассеянно постукивая кончиками пальцев по котелку в руке.
Когда парочка двинулась вниз, шаркая ногами, как это принято в Олд-Бейли, они обменялись быстрыми взглядами и решили наконец друг друга заметить. Я ожидал проявлений враждебности, однако они предпочли ее не выказывать, и, пока велась натянутая беседа, воздух между ними сгустился и сделался вязким, будто клей.
Реджинальд Ансвелл говорил тоном, идеально уместным на похоронах.
– Как держится Мэри? – спросил он хриплым шепотом.
– Боюсь, неважно, – покачал головой доктор.
– Очень жаль!
– Да, к несчастью…
Они спустились на одну ступеньку.
– Я не видел ее в зале суда, – заметил Ансвелл, почти не разжимая губ. – Она будет выступать свидетелем?
– Только не свидетелем обвинения. – Доктор Хьюм с любопытством посмотрел на своего спутника. – А почему они не вызвали вас?
– О нет, мне это ни к чему. Да и защите я не нужен. Ничем не могу помочь кузену. Я приехал, уже когда он… потерял сознание. Бедный Джим. Мне казалось, он сделан из более крепкого материала. Разумеется, он совершенно безумен.
– Поверьте, я вам весьма признателен, – пробормотал доктор Хьюм, быстро оглядываясь через плечо, – и сам хотел бы подтвердить это под присягой… Однако у прокурора остались на этот счет некоторые сомнения, да и сам обвиняемый говорит… – Он замолчал. – Надеюсь, вы на меня не в обиде?
– Нет. О нет. Однако вам нужно знать, что в нашей семье имелись случаи безумия. – Они миновали почти целый пролет. – Ничего особенного, конечно. Легкое помрачение рассудка несколько поколений назад. Интересно, чем его сейчас кормят?
– Кто знает? – ответил доктор и тут же процитировал: – «Он горькую сегодня пьет, – ему в ответ капрал»[13].
– Какого черта, – тихо произнес Ансвелл, – при чем здесь армия?
– Это было сказано для красного словца, мой друг. К тому же я не знал, что вы по-прежнему связаны с армией, – озабоченно проговорил доктор. Они остановились под высоким куполом центрального зала с его тусклыми фресками. Теперь доктор Хьюм был настроен весьма доброжелательно. – Будем откровенны: все это весьма печально. Вам известно, что я потерял брата. Однако жизнь продолжается; как говорится, мужчины должны работать, а женщины – скорбеть. Кажется, нам стоит поскорей забыть об этом неприятном деле, не так ли? До свидания, капитан. Не будем пожимать руки у всех на виду; в сложившихся обстоятельствах это покажется непристойным.
После этих слов доктор поспешил скрыться в толпе.
Жизнь окончил Дэнни Дивер, похоронный марш трубят…
Полк построился в колонны, нас уводит капитан….
Было что-то в атмосфере этого места, что настраивало людей на морализаторский лад. Возможно, поэтому эти строки проносились в моей голове, однако неожиданное и приятное появление Лоллипоп, светловолосой секретарши Г. М., которая пробиралась к нам сквозь поток людей, в мгновение ока рассеяло наваждение. Лоллипоп остановилась перед нами как раз в тот момент, когда покрасневшая Эвелин (она была невероятно привлекательна) говорила мне: «Ради всего святого, пойдем отсюда…»
– Привет! – выдохнула Эвелин.
– Меня послал Г. М., – пояснила Лоллипоп, что было, пожалуй, излишне. – Он хочет вас видеть.
– Где он? Чем занят?
– Сейчас, должно быть, ломает мебель, – неуверенно произнесла Лоллипоп. – Когда мы виделись в последний раз, он сказал мне, что собирается этим заняться. Думаю, к тому времени, когда вы его найдете, он будет обедать. Идите в таверну «Голова Мильтона», это на Вуд-стрит в Чипсайде, прямо за углом. Боже мой, боже мой.
Обширные познания Г. М. по части странных заведений объяснялись его знакомствами со странными типами (и чем хуже у них репутация, тем лучше). «Голова Мильтона» располагалась в конце чуднóй маленькой улочки, отходящей от Вуд-стрит; казалось, стеклянные окошки таверны не мыли со времен Великого пожара[14]. Внутри тоже пылал «великий пожар», сражаясь с промозглой мартовской погодой, которую подчеркивала стоящая на подоконниках искусственная герань. Нас проводили на второй этаж в отдельный кабинет, где мы обнаружили Г. М., сидящего перед большой оловянной кружкой с пивом и тарелкой с бараньими ребрышками. Запихав салфетку за воротник, он грыз одно ребрышко в манере, которую популярные кинофильмы обычно приписывают Генриху Восьмому[15].
– Арр… – проговорил Г. М., открыв один глаз.
Я молчал, стараясь определить его настроение.
– Надеюсь, вы не собираетесь оставлять дверь открытой на весь день? – Его ворчливый голос оказался не таким уж злобным. – Хотите, чтобы я от пневмонии помер?
– Раньше вам удавалось находить верное решение таких задачек, когда, казалось бы, очевидные факты подсказывали совсем иное, – заметил я. – А как насчет этого случая?
Г. М. положил ребрышко на тарелку и широко раскрыл глаза; на застывшем лице отразилось удивление.
– Так-так, – произнес он, – значит, вы считаете, им удалось намылить шею старику, а?
– Не совсем. Г. М., скажите, этот парень виновен?
– Нет.
– И вы можете это доказать?
– Буду стараться изо всех сил. Все зависит от того, как они воспримут мои доказательства.
Не оставалось сомнений, что старик был обеспокоен и почти этого не скрывал.
– Кто поручился за вас по делу?
Он мрачно потер рукой свою большую лысую голову.
– Вы имеете в виду солиситора? Никаких солиситоров у меня нет[16]. Видите ли, я единственный, кто ему поверил. Я всегда питал слабость к побитым собакам, – прибавил он, будто оправдываясь. Затем немного помолчал и продолжил: – Если вы ждете драматического появления скрытого свидетеля, который ворвется в зал суда в последние минуты, чтобы устроить переполох, советую выбросить это из головы. В присутствии благочинного Рэнкина устроить переполох не легче, чем на шахматной доске. И я хочу, чтобы все происходило именно так: один ход за другим, как в шахматной партии. Или, может быть, как на охоте. Помните песенку про Джона Пила: «Сначала найти, потом отследить, потом поутру уничтожить…»?[17]
– Что ж, желаю удачи.
– Вы могли бы помочь, – пробурчал Г. М., наконец добравшись до сути дела.
– Помочь?..
– Да помолчите вы, черт возьми! – перебил меня Г. М. – Я не собираюсь с вами хитрить или подставлять под арест. Я лишь прошу передать сообщение, которое нисколько вас не скомпрометирует, одному из моих свидетелей. Сам я не могу, а телефону больше не доверяю, после того что узнал из этого дела.
– Какому свидетелю?
– Мэри Хьюм… Принесли ваш суп, так что ешьте и молчите.
Суп оказался превосходным. Г. М. немного расслабился и ворчал по разным поводам, что служило признаком (относительно) недурного настроения. В темном от сажи камине весело плясал огонь. После еды Г. М. расположился в кресле с толстой сигарой, положив ноги на каминную решетку, и с хмурым видом вернулся к нашей теме.
– Я не собираюсь ни с кем обсуждать это дело, – сказал он, – однако если у вас есть вопросы лично ко мне, а не к адвокату на процессе…
– Есть, – откликнулась Эвелин. – Зачем вам понадобилось доводить дело до суда? Разве вы не могли все рассказать полиции?..
– Нет, – ответил Г. М., – этот вопрос задавать запрещается.
Он глубоко затянулся, глядя в огонь. Я сделал вторую попытку:
– В таком случае можете ли вы объяснить, поскольку Ансвелл невиновен, как настоящий убийца умудрился войти и выйти из комнаты?
– Гори все огнем, ну разумеется могу! Иначе как бы я, по-вашему, защищал его в суде? – возмущенно откликнулся Г. М. – Только последний тупица стал бы соваться в это дело без альтернативной версии событий. Если подумать, все вышло довольно забавно. Решение этой загадки подсказала мне Мэри Хьюм. Славная девушка. Я сидел и размышлял и ничего не мог придумать, а потом она упомянула об одной штуковине, которая ужасно раздражала Джима Ансвелла в тюрьме. Я имею в виду окно Иуды. И тогда меня осенило.
– Вот как? А что такое окно Иуды? Только не говорите мне, что в окнах или на ставнях в кабинете был спрятан какой-то хитрый фокус.
– Ничего подобного.
– Значит, это дверь, да? Но ведь они утверждали, что она была заперта на засов изнутри и никак нельзя было запереть его снаружи!
– Думаю, они не ошиблись.
Мы выпили пива.
– Конечно, здесь нет ничего невозможного, – проговорил я, – такое и раньше случалось… Может быть, сыграла роль техническая хитрость…
Прозвучавшая в моих словах ирония, похоже, понравилась Г. М.
– Все было так, как было. Прочная, надежная дверь – закрыта; прочные, надежные окна – закрыты. Никто не пытался колдовать над замком. И вы слышали слова земельного инспектора: никаких щелей, мышиных нор и прочих отверстий в стенах; все это правда. Вот что я вам скажу: убийца вошел и вышел через окно Иуды.
Мы с Эвелин обменялись взглядами, понимая, что Г. М. действительно что-то обнаружил и теперь с восхищением рассматривал свое открытие с разных сторон. Слова «окно Иуды» звучали довольно зловеще. Возникали разные образы и ассоциации; казалось, некая темная фигура уже заглядывает в тесный кабинет таверны через стекло…
– Черт возьми, – не выдержал я, – если все обстоятельства описаны верно, такого просто не может быть! Либо окно есть, либо его нет. Разве что в комнате было установлено специальное приспособление, которое не заметил инспектор?..
– Тот кабинет ничем не отличался от любой другой комнаты. У вас дома тоже есть окно Иуды, и здесь оно тоже имеется, как и в каждом помещении Олд-Бейли. Проблема в том, что мало кто его замечает.
С некоторым трудом он встал на ноги и подошел к окну, где, попыхивая сигарой, бросил мрачный взгляд на скопление крыш.
– А теперь, – проговорил он спокойным тоном, – нас ждет работа. Кен, я хочу, чтобы вы отнесли письмо мисс Мэри Хьюм на Гросвенор-стрит. Дождитесь ответа, пусть она скажет вам: да или нет, потом немедленно возвращайтесь. Я хочу, чтобы вы присутствовали на заседании, потому что, когда они вызовут Рэндольфа Флеминга, я задам ему весьма любопытные вопросы относительно пера. Если внимательно слушать показания, которые прозвучали и еще прозвучат в зале суда, то будет понятно, откуда я беру своих свидетелей и почему.
– Что-нибудь еще?
Г. М. вытащил изо рта сигару и задумчиво произнес:
– Пожалуй, нет – не хочу, чтобы у вас были проблемы. Просто скажите Мэри Хьюм, что вы мой помощник, и передайте ей записку. Если девушка захочет поговорить о деле, вы можете поддержать беседу, так как все равно ничего не знаете. Если к вам пристанут с вопросами другие, дайте волю своей склонности к болтовне – немного загадочного беспокойства нам не повредит. Только не упоминайте об окне Иуды.
Больше мы не смогли ничего от него добиться. Он попросил принести ему конверт и листок бумаги, набросал несколько строк и передал послание уже в запечатанном виде. Меня не оставляли в покое его слова, сказанные про окно Иуды. Спускаясь по лестнице, я смутно представлял себе тысячи домов и миллионы комнат, составляющих огромный лондонский муравейник; каждый освещен уличными фонарями, излучает респектабельность, и в каждом есть окно Иуды, заглянуть в которое способен один лишь убийца.
Глава пятая
«Здесь не логово великана…»
Таксист, высадивший меня у дома номер двенадцать по Гросвенор-стрит, бросил на него любопытный взгляд. То был типичный палевый особняк; в наше время на таких часто висят таблички «Сдается в аренду»; небольшой мощеный дворик окружала железная ограда. Узкая забетонированная дорожка слева отделяла дом от соседнего. Я быстро поднялся по ступеням крыльца, спасаясь от пронизывающего ветра, гулявшего по Гросвенор-стрит. Опрятная маленькая горничная, открывшая дверь после моего звонка, почти сразу же начала ее закрывать со словами:
– Извините-сэр-мисс-Хьюм-больна-и-не-принимает…
– Передайте ей, что у меня сообщение от сэра Генри Мерривейла.
Горничная отступила, и дверь распахнулась от ветра. Поскольку ее не захлопнули у меня перед носом, я решил войти. Большие часы в холле имели несуразный вид и скорей потрескивали, чем тикали. По колыханью портьер в арке слева я догадался, куда исчезла девушка. Вскоре оттуда раздался тихий кашель, и в холле появился Реджинальд Ансвелл.
Он снова показался мне привлекательным молодым человеком, однако теперь я заметил, что мрачное выражение его смуглого скуластого лица плохо сочетается со светлыми волосами. Глаза под высоким лбом казались слегка запавшими, но смотрели твердо и прямо. В целом он выглядел довольно подавленно, однако тот вид «смирения-перед-ликом-смерти», который он демонстрировал на лестнице в Олд-Бейли, исчез без следа, и я решил, что в обычных обстоятельствах он был вполне ничего.
– Вы от сэра Генри Мерривейла?
– Да.
Он понизил голос и заговорщицки зашептал:
– Послушайте, старина: мисс Хьюм… не вполне здорова. Я как раз пришел, чтобы ее навестить. Я… вроде как друг семьи, и уж точно – ее друг. Если у вас к ней письмо, я могу легко его передать.
– Извините, но сообщение адресовано лично мисс Хьюм.
Он удивленно посмотрел на меня и рассмеялся:
– Ей-богу, вы, адвокаты, слишком подозрительны! Послушайте, я действительно передам ей сообщение. Здесь не логово великана или…
Он замолчал.
– И все же я бы хотел ее увидеть.
Мы услышали быстрые шаги на лестнице. Мэри Хьюм не выглядела больной. Напротив, ее напускное спокойствие плохо скрывало напряженные до предела нервы. Фотография в газете на удивление точно передавала ее внешность. Широко расставленные голубые глаза, короткий носик, резко очерченный подбородок – такие черты по отдельности не считаются красивыми, однако в ее случае их сочетание казалось очаровательным. Светлые волосы были разделены на пробор и собраны в узел на затылке. Она была одета в полутраурное платье[18], на пальце блестело обручальное кольцо.
– Правильно ли я расслышала – у вас для меня сообщение от Г. М.? – спросила она ровным голосом.
– Да, если вы мисс Хьюм.
Реджинальд Ансвелл отошел к вешалке для шляп, откуда вскоре показалась его широкая, обаятельная улыбка в обрамлении разнообразных головных уборов.