Убийства в Белом Монастыре

– Странное место этот Эпсом. Веселый дом… гм. Это не тот, где Нелл Гвинн[13] жила с Бакхерстом, пока ее не подобрал Карл? И этот Белый Монастырь – стойте-ка, мне сдается, я читал о каком-то таком доме или павильоне неподалеку от него, куда не пускают туристов…

– Есть такой, его называют Зеркало Королевы. Бохун уверяет, что идея ввозить мрамор в Англию и строить стилизованные храмы посреди пруда восходит именно к Бохунам. Но вообще-то, все это началась лишь через сто лет, в восемнадцатом веке, хотя Бохун уверен в другом. В любом случае, судя по всему, его предок Джордж Бохун построил Белый Монастырь году примерно в 1664-м для леди Каслмейн, очаровательной любовницы Карла. Это мраморный павильон, там только две или три комнаты, и стоит он посреди небольшого искусственного озера, откуда и название. Там происходит одна из сцен пьесы Мориса.

Джон описал его мне однажды под вечер, когда мы (он, Марсия и я) сидели на палубе. Он скрытен и, полагаю, беспокоен по натуре. Всегда говорит: «Морис у нас умный, а я – нет, жаль, что я не могу написать такую пьесу» – и загадочно улыбается, глядя на собеседников (по большей части на Марсию), будто ждет, что они с ним поспорят. Но он умеет красочно описывать и производить эффект. Думается, он чертовски хороший режиссер. Когда он замолчал, нам буквально мерещилась тропа, идущая вдоль вечнозеленых кустарников, и чистая вода с кипарисами по краю берега, и призрачный павильон, в котором еще не выцвели шелковые подушки леди Каслмейн. Потом он сказал, будто обращаясь сам к себе: «Боже, я бы сам хотел сыграть роль Карла. Мог бы, но не стал». Марсия как-то странно взглянула на него и тихо сказала, что, вообще-то, у них есть Джервис Уиллард. Он обернулся и посмотрел на нее. Мне не понравилось выражение его лица и то, как она прикрыла глаза, словно думая о чем-то недоступном ему, и я спросил Тэйт, не видела ли она когда-либо Зеркала Королевы. Бохун улыбнулся. Он накрыл ее ладонь своей и произнес: «О да, именно там мы и познакомились».

Я вам скажу, это ничего не значило, но в тот момент меня немного встревожило. Мы были одни, внизу ревело море, стулья скользили по палубе, и эти два лица, словно с картин в старой галерее, смотрели на меня в полумраке. Но тут объявился Тим Эмери, слегка позеленевший, но очень решительный. Он пытался привлечь к себе общее внимание – без особого успеха, но Бохун хотя бы заткнулся. Бохун презирал их обоих – Эмери и Райнгера – и даже не пытался это скрывать.

– Касательно господ Райнгера и Эмери, – задумчиво изрек Г. М. – Вы хотите сказать, высокооплачиваемый режиссер, сам по себе достаточно известный, бросил хорошую работу и помчался через океан с этой девицей?

– О нет. У него был отпуск – впервые за два года. И он решил потратить этот отпуск на то, чтобы убедить Марсию не делать глупостей. – Беннет замялся, вспоминая толстое, лишенное выражения лицо, стриженые черные волосы и внимательные, все подмечающие глаза. – Возможно, кто-то да знает, о чем он думает, – но точно не я. Он умен, словно ваши мысли читает, и циничен, как водитель такси.

– Но интересуется Тэйт?

– Не исключено.

– Заметны признаки сомнения. Вы так наивны, сынок. – Г. М. потушил окурок сигары. – Гм. А этот тип, Эмери?

– Эмери поразговорчивее остальных. Лично мне он нравится. Вечно заводит со мной какие-то разговоры, потому что остальные им пренебрегают, а он их откровенно ненавидит. Такой шустрый тип, которому на месте не сидится, – и он обеспокоен, потому что его работа зависит от того, сможет ли он вернуть Тэйт в студию. Вот почему он там.

– Как насчет отношений?

– Вроде бы у него жена в Калифорнии, и ее мнение он вворачивает при любом разговоре. Нет, он интересуется Тэйт так, как интересовался бы ею покойный мистер Франкенштейн[14]: для него она плод его трудов. Так вот, вчера… Отравленные конфеты…

Раздался тяжелый гул Биг-Бена и пронесся по набережной. Это было напоминание. Другой город с его голубыми сумерками и мертвенным светом, где из-за цилиндров лица казались похожими на маски и где приязнь Марсии Тэйт столь же ненадежна, как и в Нью-Йорке. Лайнер причалил позавчера. В толчее, когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо, у Беннета не было возможности попрощаться. Но Джон Бохун протолкался по коридору, чтобы пожать ему руку. «Смотрите, – сказал он, корябая что-то на карточке, – вот адрес». Погрузившись в атмосферу Лондона, Бохун снова стал самим собой – быстрый, деловитый, с веселыми глазами, потому что здесь он был у себя дома. «Марсия остановится в „Савое“ на одну ночь, для прикрытия, но завтра утром уедет по этому адресу. Никто об этом не знает. Ведь мы же увидимся?»

Беннет сказал: разумеется, да. Он знал, что Бохун и Марсия очень спорили из-за этого адреса, прежде чем сообщить его Райнгеру и Эмери. «Но лорд Канифест тоже будет знать?» – сказала Марсия Тэйт. Проталкиваясь к такси, Беннет обернулся и увидел, как она выглядывает из окна поезда, в клубах дыма, улыбается, ей вручают цветы и она жмет руку какому-то мужчине, стоящему спиной к нему. Кто-то сказал: «Это Джервис Уиллард» – и замелькали вспышки. Лорд Канифест, тихий и покладистый, фотографировался под руку с дочерью.

Быстро проезжая по мосту Ватерлоо желтым декабрьским вечером, Беннет задумался, увидит ли их еще. Корабельное братство обычно немедленно распадается и покрывается забвением. Он отправился в американское посольство, где царила торжественная обстановка и все жали ему руку, потом в Уайтхолл, дабы исполнить свою миссию, и там было все то же самое. Он управился за пару часов. Ему предоставили двухместный «моррис», и он принял еще два или три необходимых приглашения. Потом ему стало чертовски одиноко.

На следующее утро Беннет был подавлен еще сильнее, Марсия Тэйт не шла из головы. На лайнере была такая непринужденная обстановка, и оттого город теперь казался еще более унылым. Он думал, не пойти ли в дом 16А на Гамильтон-плейс, по адресу, указанному на карточке, и бесцельно слонялся по площади Пикадилли, когда все решилось само собой. В начале Шефтсбери-авеню он услышал, как кто-то громко позвал его по имени и дружелюбно выругался, и тут же его едва не переехала большая желтая машина. Массивная посеребренная крышка радиатора и буквы «СТУДИЯ СИНЕАРТС» на боку были достаточно приметными даже на вкус Тима Эмери, сидевшего за рулем. Он заорал Беннету, чтобы тот садился в машину. Эмери явно был не в духе. Беннет покосился на его резко очерченное лицо с поджатыми губами и песочного цвета бровями, и они помчались к Пикадилли.

– Боже, – сказал Эмери, – она не в себе. Эта женщина решительно не в себе, говорю вам! – Он ударил кулаком по рулю и тут же резко свернул, чтобы не попасть под автобус. – В жизни не видел ее такой. Как приехала в город, вообразила себя бог знает кем. Никакой публичности, говорит. Никакой публичности, понимаете? – Он почти кричал и был явно растерян и обеспокоен. – Я только что ездил повидать наших английских коллег. Коллег с Уордор-стрит[15]. Вот уж кто поможет так поможет! Даже если она провалится, я все равно должен позаботиться о шумихе в прессе. Представьте, вы только представьте себе, любая женщина, которая…

– Тим, – сказал Беннет, – это не мое дело, но вы должны понять, что теперь она полна решимости сыграть в этой пьесе.

– Но почему, почему?

– Ну, чтобы отомстить. Вы видели утренние газеты?

– Слушайте, – с ужасом сказал Эмери, – она точит зуб на этих менеджеров-бриташек, да? Это ей точно не на пользу. Но какая разница, что говорят в городе, когда она легко может собрать две тысячи в неделю в хорошем месте? Боже, вот что не дает мне покоя! Будто у нее… гм… – Эмери что-то буркнул себе под нос. – Женщина, у которой есть Цель. Вот это была бы роскошная передовица, такая история непременно заинтересовала бы публику. Если бы я только мог запустить процесс. Вот только я не могу. Я должен это прекратить.

– Тут разве что приложить ее по голове и похитить, – сказал Беннет. – Не представляю, что еще вы можете предпринять.

Эмери покосился в сторону. У него были красные глаза, он дышал перегаром. Беннет заметил признаки неловкого и театрального, пусть и неподдельного, приступа сентиментальности.

– Похитить ее, говорите? – сказал Эмери, тяжело дыша, – Да я бы не дал и волосу с ее головы упасть, я бы и мизинец ее не повредил ни малейшим образом, и помоги бог тому, кто рискнет сделать подобное, – вот и все, мне больше нечего сказать. Да, я люблю эту женщину, как свою Маргариту, и хочу, чтобы у нее было все на свете…

– Следите за дорогой, – резко сказал Беннет. – Куда мы едем?

– Поговорить с ней, если она там. – Он снова отвернул бледное, пугающе серьезное лицо. – Утром она ходила за покупками – в парике, представляете? В парике. Так вот, если она хочет сняться в фильме про этого Карла Второго – ладно, почему нет? Будет огромный кассовый успех. «Рэдиант Пикчерс» сняли что-то похожее в прошлом году, и фильм был на первом месте в списке «Вэрайети». Это же про Нелл Гвинн, да? Я так и думал. Хорошо. С Бауманном уладим. Вложим в производство миллион долларов. Миллион долларов. – Эмери смаковал слова. – Да, и, если получится, привлечем этих ребят из Оксфорда в качестве консультантов. Думаете, мне нужно создать произведение искусства? Ну да, этого я и хочу, – с нажимом сказал он, и машина снова дернулась. Он был полон решимости. Дернув головой, Эмери продолжал: – Если она этого хочет, она это получит. Но не здесь. Что за тип этот Бохун, я вас спрашиваю? Он вечно меняет мнение. Рохля. Этот Бохун. И вот чего они добиваются – забрать ее у меня в случае, если я смогу ее образумить. Они увезут ее туда – и мы ее потеряем, понимаете? Но меня это не затронет. Пусть едет. Можно подпортить им игру прямо тут, в Лондоне.

– Как?

– По-разному. – Он наморщил лоб и заговорил вполголоса: – Слушайте, между нами: кто вкладывает деньги в это шоу, знаете?

– Ну?

– Канифест. О, наш поворот.

Он пробился сквозь пробку на углу Гайд-парка и свернул во двор белокаменного дома. Надавил на портье, чтобы тот не называл их имена, потом с ворчанием сунул ему банкноту. Было темно, как в соборе. Они вышли на лестничную площадку, квартира номер 12 была открыта.

– Как на похоронах, – сказал Эмери, вдыхая тяжелый запах цветов.

Услышав голоса, вошел внутрь. В голубой гостиной с большими окнами, озаренной ярким зимним солнцем, было трое мужчин. Один из них, куривший сигарету у подоконника, был незнаком Беннету. На столе среди помятых орхидей лежал развернутый бурый пакет с яркой лентой и кричащих цветов нагой сиреной на крышке пятифунтовой коробки шоколадных конфет. По одну сторону стола стоял Джон Бохун, по другую – Карл Райнгер. Глядя на них, Беннет почувствовал тревогу. Достаточно было войти в комнаты Марсии Тэйт и оказаться среди вещей, которые ей принадлежали и к которым она прикасалась, чтобы ощутить, как снова сгущается эта проклятая атмосфера.

– Не знаю, известно ли вам, – голос Джона Бохуна прозвучал резко, как жужжание осы, – но принято, чтобы люди сами открывали предназначенные им посылки. Иногда это называют хорошими манерами. Вы про такое вообще слышали?

– О, не знаю, – бесстрастно ответил Райнгер. Он сжимал в зубах сигару и не сводил глаз с коробки. Протянул руку, коснулся ленты. – Мне было интересно.

– Да ладно, – сказал Бохун и подался через стол. – Отойдите от этой коробки, друг мой, а то вам прилетит по толстой физиономии, понятно?

Человек у подоконника произнес:

– Смотрите!

Он быстро потушил сигарету и встал. Райнгер попятился от стола. Он был по-прежнему спокоен, взгляд неподвижен.

– Сдается мне, Джон, – заметил третий мужчина с ноткой юмора, способной растопить лед любой враждебности, но только не сейчас, – вы пытаетесь закатить истерику, верно? – Это был крупный мужчина с неторопливыми движениями. Он подошел к столу, потом задумчиво покосился через плечо на Райнгера. – И все же, мистер Райнгер, это всего лишь коробка конфет. Вот карточка – от поклонника, не знающего сомнений. Разве мисс Тэйт получает так мало подарков, что этот вызвал ваши подозрения? Неужто вы вообразили, будто в нем бомба?

– Если этот идиот, – Райнгер ткнул сигарой в Бохуна, – достаточно вменяем, чтобы дать мне объяснить…

Бохун шагнул вперед, когда Эмери легко постучал в открытую дверь и торопливо вошел. Беннет последовал за ним. Остальные обернулись на них. Это вторжение мгновенно сняло напряжение, но все равно казалось, что в комнате полно ос – даже жужжание было слышно.

– Привет, Тим, – сказал Райнгер, безуспешно пытаясь подавить в голосе злобу. – Доброе утро, мистер Беннет. Вы как раз вовремя, сейчас услышите кое-что интересное.

– Кстати, Райнгер, – спокойно заметил Бохун, – не уйти ли вам отсюда?

Тот поднял черные брови:

– С какой стати? Я здесь тоже в гостях. И меня интересует Марсия и ее здоровье. Вот почему я хочу объяснить даже вам и, – он сымитировал манеру собеседника, – мистеру Уилларду: с этими конфетами что-то не так.

Джон Бохун остановился и снова посмотрел на стол. То же самое сделал и человек по фамилии Уиллард, прищурив глаза. У него было квадратное умное веселое лицо с глубокими складками у рта. Выступающий лоб и копна седеющих волос.

– Не так? – медленно повторил он.

Райнгер продолжил неожиданно резким тоном, устремив на собеседников немигающие глаза:

– Их прислал не какой-то безвестный лондонский поклонник. Взгляните на адрес. Мисс Марсия Тэйт, квартира двенадцать, Хертфорд, Гамильтон-плейс. Лишь с полдюжины человек знали, что она собирается сюда приехать. Даже сейчас это мало кому известно, а коробку прислали вечером, когда ее вообще тут еще не было. И это сделал один из ее, скажем так, друзей. Один из нас. Зачем?

Сноски