Флук

Глава 3. Семь

Начало февраля 2036 года, Москва

* * *

Что было в Сочи, Артём помнил кусками.

Холодный зал с ровным белым светом — таким же, как пятнадцать лет назад. Человек в форме, говоривший тихо и внятно, как говорят с теми, кто может не до конца осознавать происходящее. Вещи в прозрачных пакетах, с бирками.

Куртку Сергея он узнал по нашивке — дурацкой, самодельной, над которой все когда-то смеялись. Телефон Оли — в чехле, который ей в подарок выбирали Катя и Лена. Часы Игоря. Ему называли имена, он кивал, подписывал. Рука сама выводила подпись. Голова как будто была где-то отдельно, высоко, под потолком, и смотрела оттуда вниз на человека, который подписывал бумаги.

Про Марину спросили отдельно. Носила ли она украшения. Кольцо, серьги, цепочку.

Артём открыл рот — и не смог. Кольцо лежало у него. В нагрудном кармане, в маленьком пакете. Он достал его из сумки в аэропорту, всё ещё надеясь, что это ошибка, и она жива. Он вёз его, представляя как обнимет её, наденет кольцо на палец, и она пообещает никогда его больше не снимать. Оно так и осталось у него — подогнанное по размеру, готовое, тёплое от его тела.

Он помотал головой. Сказал: нет. Не носила.

* * *

В Москву он вернулся и не заметил как.

Дальше была неделя, которую он потом не смог собрать в одно. Морги, справки, документы, ритуальные конторы, звонки. Оказалось, что семь погибших — это семь семей, которые хоть и знали друг друга, но горе разделило их, т.к. было у каждого своё. Родители Сергея. Мать Оли. Отец Димы, который держался прямо и молчал. Сестра Кати. Старший брат Игоря. Родители Лены, прилетевшие из Екатеринбурга.

А между ними — Артём. Он один знал всех семерых. Он стал нитью, которая связывала семь чужих горестей в одно. Ему звонили, спрашивали, уточняли. Он отвечал. Он был полезен. Пока он был полезен, можно было не думать.

Хоронили пятого февраля.

* * *

Прощание устроили общим — в большом холодном зале с высоким потолком. Семь гробов в ряд. Закрытые. Иначе было нельзя — после катастроф мало что остаётся.

Артём стоял и смотрел на семь крышек и не мог соединить их с людьми. Вот здесь — Сергей. Здесь — Катя. Там — Игорь. Остальные. А за этой крышкой — Марина. Смех, негромкий и хрипловатый. Каток. Крыша. Кольцо.

Ему дали свечу. Тонкую, восковую, тёплую. Он держал её обеими руками, и пламя дрожало от чужого дыхания.

Вокруг стояли семьи. Каждая — у своего гроба. Каждая оплакивала своё: мать — сына, отец — дочь, сестра — сестру. У каждого горя был размер. Одно.

У Артёма их было семь. И ни одного — своего по бумагам. Он никому здесь не приходился ни мужем, ни братом, ни сыном. Жених — это ведь ещё не родственник. Друг — тем более. Он стоял со свечой посреди зала, между семью гробами, и был ближе всех к каждому из них — и дальше всех от права здесь горевать.

Кто-то говорил слова. Артём не слушал. В голове сама собой всплыла осень, крыша, шампанское. Сергей встаёт с бокалом. «За то, чтобы никто из нас никогда не остался один».

Артём стоял среди семи гробов. И более одиноким он ещё не был никогда.

Пламя свечи качнулось и погасло.

* * *

На кладбище шёл снег. Тихо, крупными хлопьями, ложился на крышки, на венки, на плечи. Тот снег, который они любили. Который дал имя их чату. Который должен был шелестеть сейчас под их лыжами на Красной Поляне.

Могилы были недалеко, но не вместе — семьи взяли участки каждая для своих. Артём переходил от одной к другой. Бросал горсть мёрзлой земли. Семь раз. К концу ладонь не отмывалась и не сгибалась от холода, и он был этому почему-то рад.

Он заметил Петра не сразу.

Тот стоял поодаль, у ограды, в чёрной куртке, большой и неподвижный, как памятник самому себе. Он не подходил близко. Он вообще почти не знал их — один вечер за столом, полгода назад. Он пришёл не к ним.

Он пришёл к Артёму.

* * *

Пётр отвёз его домой. Молча. В машине пахло бензином и мокрой псиной — на заднем сиденье лежал старый плед, весь в рыжей шерсти. Артём смотрел на него и не спрашивал.

У подъезда Пётр заглушил мотор, но не двинулся.

— Не буду говорить, что станет легче, — сказал он, глядя в лобовое стекло. — Не станет. Станет по-другому. Потом. Не сейчас.

Артём молчал.

— Я своих хоронил. — Пётр помолчал. — Не одного. Знаю это лицо. У тебя сейчас такое.

— Какое?

— Будто тебя тоже похоронили. А ты почему-то ходишь.

Артём не ответил. Сказать было нечего — Пётр попал точно.

Дома Пётр не стал сидеть, не стал заваривать чай, не стал говорить «поешь». Он просто прошёл, поставил на плиту чайник — чтобы шумел, чтобы в квартире был хоть какой-то звук, — и ушёл к себе. У двери обернулся.

— Стучи, если что. — И, помолчав: — Не в сеть лезь. Стучи в дверь. Понял?

Артём не понял тогда, о чём это. Кивнул. Пётр ушёл.

Чайник закипел и щёлкнул. И снова стало тихо.

* * *

Сумка после возвращения из Сочи так и стояла у двери. Артём смотрел на неё и не мог заставить себя разобрать. Разобрать — значило признать, что всё закончилось. Поставить точку. Что ничего больше не будет. Что не будет встреч, поездок, а двенадцатого апреля они не соберутся после ЗАГСа в ресторане на Патриарших, и Сергей не скажет свой как обычно шутливый, или наоборот серьёзный и проникновенный тост, и он на следующий день не поведёт Марину к алтарю, потому что вести больше некого.

Он не тронул сумку. Сел на пол рядом с ней. Достал телефон.

Открыл «Снег».

Чат был на месте. Обычный, будничный. Последние сообщения — те, его ночные «Ребят, билетов нет до пятницы». Ответ Игоря: «Закажем шашлык к твоему приезду». Марина: «Я тебя встречу. Начинаю скучать уже сейчас». И его собственное, последнее: «Я тоже».

Он смотрел на эти строки долго. Прокручивал вверх. «Красные лыжи на фоне ковра». «Горы не убегут». «Едем в Питер». «Дима сделал Кате предложение. Парни кто следующий?». «Я не хочу делать Кате предложение, мне вообще-то Лена нравится». и т.д. Восемь лет разговора, свёрнутые в одно маленькое окно.

Пришло уведомление. Приложение бодро напомнило: «Через 3 дня — день рождения у Оли! Не забудьте поздравить».

Артём выронил телефон.

Оля. Через три дня — день рождения у Оли. Бездушный девайс напоминает, что пора её поздравить.

И в памяти всплыла — не эта пиксельная иконка, из уведомления, а та, живая.

Олю можно было не заметить за столом. Она говорила меньше всех — и запоминалась больше всех, потому что говорила по делу.

В тот вечер — обычные посиделки, уже к концу, когда громкие выговорились, — они с Артёмом оказались вдвоём на кухне. Так часто и выходило: пока в комнате гремели Игорь с Сергеем, тихие сами собой стягивались туда, где потише. Оля почти не пила — могла сидеть, где нибудь в сторонке, забравшись с ногами в кресло, с одной и той же чашкой остывшего чая, смотреть на них всех оттуда, и видела, кажется, больше, чем те, кто был в гуще.

— Ты за Серёгой если что иногда приглядывай, — сказала она вдруг. — Он же не умеет один. Ему нужен зритель, а то он сам себя заговорит.

— А ты за что его, если честно? — спросил Артём. Он давно хотел спросить: тихая Оля и громкий, как ярмарка, Сергей — они не складывались на первый взгляд.

— За балабола? — Она усмехнулась. — Так балабол — это маска. Я замуж выходила не за маску. Я за то, что за ней. Там хороший человек. Замученный только и видевший многое. Мне и слов не надо.

У неё в тот год умерла бабушка — та, что её вырастила. Артём осторожно спросил, как она.

— Нормально, — сказала Оля. И, поскольку не врала никогда, добавила: — Сейчас, нормально. Не сразу, но как говорят, отпустило.

— Слушай, я спросить хотел, ты вот ей страницу в одноклассниках заводила, с подругами общаться, и как теперь, оставила?

— Оставила. — Она отпила остывший чай. — Зашла под её учёткой, сделала последний пост, что скончалась, похороны тогда-то и там-то, кто хочет, может прийти проститься. И всё, больше не хожу туда. В этом весь фокус, Тём. Оставить можно. Ходить нельзя.

— Не понимаю.

— Это как коробка со старыми письмами. — Она говорила медленно, будто сама для себя проверяла на прочность. — Пусть лежит. Знаешь, что есть, — и спокойно. Но если начнёшь её каждый вечер открывать и перечитывать — всё, пропал. Будешь жить в прошлом, а не в настоящем. Кто ходит на могилу каждый день — тот не помнит. Тот сторожит. А сторожить мёртвых — это не жизнь. Это очередь занять, в яму.

— Жёстко.

— Честно. — Она пожала плечами. — Я их, знаешь, не боюсь — мёртвых. Они тихие. Страшно другое. Если сам с ними мыслями больше времени проводить станешь.

Тогда Артём просто кивнул. Ему казалось — ну, у каждого своё, Оля вообще любит сказать что-нибудь такое, поперёк, а потом отмолчаться весь вечер. Он не запомнил бы этот разговор специально — просто он лёг куда-то на дно и там остался.

А всплыл вот сейчас — когда Артём сидел на полу над неудалённым чатом, и мыслями был в прошлом. Оля как будто предупреждала.

Оставить можно. Ходить нельзя.

Он поднял телефон. Ушёл в настройки. Отключил уведомления — все, наглухо. Чтобы больше ничего не всплывало. Чтобы не поздравлять мёртвых.

Палец завис над строкой «Удалить чат».

Он не смог. Не поднялась рука. Удалить — это как засыпать землёй ещё раз, только уже совсем, без остатка, без единой строчки. Это всё, что от них осталось. Восемь лет. Голоса, шутки, фотки, … «я тебя встречу».

Он закрыл чат. Положил телефон экраном вниз.

Отключил уведомления, но не удалил их чат.

Он не знал, что этим — сам, своими руками — оставил дверь открытой. Он думал, что просто сохраняет память.

Глава 4. Автопилот

Февраль — апрель 2036 года, Москва

* * *

Первым, что Артём сделал после похорон, — перестал спать в спальне.

Он не решал этого. Просто однажды вечером лёг на узкий диван в кабинете, не дойдя до кровати, да там и остался. Спальня была рассчитана на их двоих — на весну, на апрель, когда Марина переедет к нему, на то, чего теперь не будет. В кабинете ничего такого не предполагалось. Только работа. Это оказалось терпимо.

Дом первое время старался как умел — деликатно, поддерживал уютную атмосферу, теми мягкими способами, которые Артём когда-то настроил под себя. Артём вырубил всё. Отыскал в глубине настроек «режим отсутствия» и включил его. Теперь жильё считало, что хозяина нет: не грело зря воздух, не заводило по утрам звуки леса и щебет птиц, не желало доброго утра пустой комнате. Так было честнее.

* * *

Дни он перестал различать быстро.

Будни, выходные, число на проекции — всё утратило смысл, слиплось в одно серое вещество. Ел он то, что привозили дроны; коробки копились на столе, а потом и полу, и он их не выбрасывал, а сдвигал к краю, освобождая пятачок под локоть. Посуда стояла в раковине столбиком. Раз в неделю по полу шуршал уборщик, объезжая сумку у двери — ту, что Артём так и не разобрал и обходил уже машинально, как обходят фонарный столб.

Жить не хотелось, но спасала работа.

Он зарывался в неё, как зверь в нору. Брал вдвое больше, чем нужно, лез в чужие задачи, напрашивался туда, где справились бы и без него. За обручем не помещались мысли — только чужая архитектура и уязвимости, которые надо найти и закрыть. Пока он латал чужое, можно было не смотреть на своё. Коллеги, кажется, решили, что он герой: столько тянет. Голос по связи держать ровным несложно, а лица его всё равно никто не видел.

Один раз молодой коллега, Никита, поймал его после общего звонка, когда остальные отвалились.

— Слушай, ты там как вообще? Ты пашешь за троих.

— Нормально, — сказал Артём.

Он не соврал. Он просто больше не знал, что стоит за этим словом. «Нормально» осталось в январе — вместе со всем остальным словарём, которым он раньше пользовался не задумываясь.

Никита вздохнул в наушник «Держись давай» и отключился.

* * *

По вечерам Артём выпивал. Не запоем — на два пальца, чтобы придавить мельтешащие мысли и провалиться без снов. Сны были невыносимы – в них все были живы, в них никто не умирал: Игорь орал «взлетаем!», Катя тыкала в лицо телефоном « Тёма, скажи пару слов как тут круто», Марина звонко смеялась рядом. Просыпаться после таких снов было всё равно что опознавать заново, каждое утро. Проще не видеть их совсем. Алкоголь с этим справлялся.

Первые недели ему звонили — родители Марины, мать Оли, отец Димы. Им тоже некуда было деть свою боль, а Артём был последним, кто знал их детей живыми. Каждый разговор сдирал кожу с обоих. Он отвечал всё короче. Потом перестал брать трубку. И они отступились — у каждого была своя могила, к ней и ходи. Делить горе оказалось не с кем: у всех оно было размером в одного человека и только у него — размером в семь.

* * *

Пётр стучал костяшками. Не звонил, не писал — стучал. Раз в неделю, иногда чаще. За дверью — сам Пётр и рыжий, уже с проседью кобель Граф: лохматый, наглоглазый, он первым делом просовывал морду в щель — понюхать, не завелось ли в квартире чего живого.

— Гуляю его. Дай, думаю, спущусь. — Пётр всегда говорил так, будто причина нужна была ему. — Пошли с нами. Хоть до реки.

— В другой раз.

— Ты и в прошлый так говорил.

Артём отказывался, и Пётр не давил — кивал, уводил пса, оставляя за собой запах тепла и собачей шерсти. Он не лечил словами. Он просто время от времени проверял, как там поживает его сосед.

Однажды Артём всё-таки поднялся к нему — не заладилось с электроприводом проектора. У Петра пахло стружкой и машинной смазкой. Комнату он переделал под мастерскую: небольшой стол-верстак, тиски, инструмент рядами по стене — каждый на своём крючке, обведённый маркером, чтоб не путать место. На столе — разобранные протезы. Чужие. Пётр их чинил и подгонял — таким же, как он, вернувшимся оттуда, где горело и взрывалось; учил заново привыкать к искусственным конечностям, и к фантомным болям. В углу валялся драный мяч и лежал коврик Графа.

Всё здесь было прилажено, размечено, разложено по своим местам, живо. Работало.

— Заходи, когда невмоготу, — сказал Пётр на прощание. И, помедлив: —Прижмёт — не сиди в сети. Поднимись, постучи. К железкам, к собаке, ко мне. Или на улицу иди: в кафе там, или в магазин какой. К чему угодно, что можно потрогать рукой. В сеть не лезь. Она помогает только с виду.

Артём кивнул, не поняв. Спустился к себе — туда, где ничто не было налажено и ничто не было как прежде. Двумя этажами ниже и целой жизнью.

* * *

Двадцать первого марта он поехал за город. Снова один, как в первые несколько лет в день смерти родителей. Потом появилась Марина. Ездили уже вместе. Иногда присоединялись друзья. Не навязывались, просто старались чтобы он не оставался в этот день в одиночестве.

Родители лежали под старой берёзой на тихом погосте за Клином. Пятнадцать лет назад — тонкая корка льда на асфальте, встречная фура, — и Артём, второкурсник, пересдававший курсовую и оттого не севший к ним в машину, за одну ночь вдруг стал единственным живым членом их семьи. Снова быть одному в этот день оказалось даже труднее чем в первый год.

Он стоял перед двумя фотографиями — такими родными, и такими же бесконечно далёкими. Он стоял, и комок в горле почти не давал дышать. По щекам текли слёзы, оставляя дорожки на бледных щеках, и он то ли в молитве, то ли в исповеди мысленно рассказывал, как собирался привезти сюда Марину и всех друзей, после свадьбы, и венчания: вот, смотрите, у меня опять есть семья, я больше не сирота, и никогда больше не останусь один.

Семеро лежали на другом краю города. К ним он, после похорон, так и не съездил ни разу. Ни на что не хватало права: тем — сын, дочь, сестра; ему — никто по бумаге и все по жизни.

Обратно он ехал в полупустой электричке, смотрел на рыхлые чёрные поля из-под сошедшего снега и думал странное. Пятнадцать лет назад его спасло то, что он не сел в машину. В январе — то, что не сел в самолёт. Кто-то будто нарочно, раз за разом, выдёргивал его из последнего вагона. Он не понимал, зачем его так берегут. И для чего.

* * *

Апрель размыл остатки зимы. Потекло, зачернело, запахло землёй. День растянулся, город полез почками и новой рекламой — всё делало ровно то, что положено весной: оживало. Артём стоял посреди этого оживания отдельно, как забытый и не включённый прибор в пустой комнате.