Чародей с гитарой

Глава 14

И была паника в твердыне Куглуха.

От прислуги о тревоге узнали помощники, от них рабочие… даже нижайшие из учеников, трудившиеся в самых нижних тоннелях и бесконечно вычерпывающие жижу, вечно затоплявшую подземелья.

Слухи расползались. Рабочие шептали об огненном дожде, который пал с неба и уничтожил сотни гнездилищ. Поговаривали о тоннах припасов, погубленных невесть откуда взявшейся плесенью. О том, что солнце не заходило три дня… Другие же прямо утверждали, что нескольких придворных застукали объедающими труп простого рабочего и немедленно вывели всех в расход.

Но правда была страшнее слухов. Знавшие ее прятались по углам, а приступая к дневному труду, то и дело поглядывали через плечо (конечно, те, кто мог это сделать, – у одних не было плеч, а у других, кроме того, и шей).

Охотничьи отряды при первой же возможности старались улизнуть из города, уверяя, что и так уже огромные запасы пищи требуют увеличения. Государственные аудиторы склонялись ниже над своими подсчетами. Всех поразила паника… Немыслимая, выходящая за пределы реальности… Она поразила даже личинки, трясущиеся в своих коконах.

Императрица Скрритч бушевала. Кровь и лоскуты плоти усеивали оставляемые ею комнаты и палаты в лабиринте помещений центрального дворца.

В безопасности, за городом, вдали от гнева ее, бесконечные легионы воинов со жвалами и фасеточными глазами автоматами маршировали по мшистым равнинам, словно страшась прикоснуться к земле, лучи солнца едва пробивались сквозь серые тучи, затянувшие небо.

Охрана и слуги, торопливые вестники и чиновники в равной мере испытали гнев императрицы. Наконец ярость ее улеглась, и императрица устроилась в одной из малых приемных.

Она могла думать лишь о собственных страхах. И, не замечая того, глодала безголовый, еще дергающийся труп не успевшего вовремя убраться с дороги жука-дворецкого с голубыми подкрыльями. Хитин хрустел в могучих челюстях.

Так что министр Кесиликт не скоро решился просунуть дрожащую антенну под арку дверного проема. Ощутив уже угасающий гнев, а не слепую ярость, он осмелился просунуть за усиком голову, а за нею и все муравьиное тело.

Взгляду явился рубин размером с голову человека – краснее самой алой крови. В верхней грани его Кесиликт заметил отражение императрицы. Она восседала на четырех ногах. Тело неудачника-дворецкого болталось в одной руке, и дивно симметричное фарфоровое личико императрицы глядело куда-то за жертву.

Не столь роскошно убранная, как главная приемная, мрачная обитель смерти – королевская опочивальня, палата была украшена самоцветами и драгоценными металлами. Зеленые Всхолмия изобиловали этими ископаемыми, дабы вознаградить эти края за зловонную поверхность и никогда не рассеивающуюся над головой облачную пелену.

Облаченные в твердую скорлупу обитатели этих мест Ценили такие дары. Их яркая поверхность тешила глаза, не знающие солнца. В огромном количестве здесь добывали все разновидности корунда: бериллы, сапфиры, рубины. Окна палаты были выложены редкими здесь алмазами. Тысячи камней, не столь ценных – топазы, хризобериллы и прочие, покрывали мебель, статуи… даже потолок.

Однако Кесиликт вовсе не пялился по сторонам подобно любопытной юной личинке. Он ждал и, когда треугольный изумрудно-зеленый череп шевельнулся, а фасеточные глаза, усеянные точками ложных зрачков, обратились к нему, был наготове. Любое проявление трусости могло обречь его на участь дворецкого, от которого осталась уже только пустая скорлупка, старательно вычищенная прожорливой императрицей.

– Кесиликт, почему ты топчешься в дверях? Я узнала тебя. – Голос был густым и скрежещущим – словно масло, в которое подсыпали песку. Бесполезные крылья дергались под длинной чистого шелка мантией, расшитой десятью тысячами аметистов и морионов, ограненных лучшими камнерезами и шлифовальщиками империи. Нашивала их целая дюжина отборных мастериц.

– Простите, Ваше величество, – с надеждой проговорил Кесиликт, – но я не топчусь. Я просто в нерешительности, потому что уже несколько часов стремлюсь поговорить с вами, но пока могу только гадать, пришли вы уже в подходящее расположение или нет. – Он указал на хитиновую скорлупку, оставшуюся от дворецкого. – Трудно говорить, если приходится обходиться без головы.

Зловещий скелет не может сложить свой рот в улыбку, в любом случае, такое выражение было чуждо императрице. Тем не менее Кесиликту стало как-то легче дышать.

– Чувство юмора, проявленное, когда твоя собственная голова под угрозой, подчас свидетельствует о большей отваге, чем трезвые и сухие аргументы, мой Кесиликт. – Императрица отбросила пустую оболочку дворецкого в дальний угол, где та разбилась, подобно старой тарелке. Пара ног отвалилась и покатилась по полу. Угол, как и все в комнате, был скруглен. Обитатели Зеленых Всхолмий не любили острых углов.

Она отвернулась от окна.

– Теперь я насытилась и устала. Более того. – Обе острые, как нож, конечности скрестились перед зеленой грудью, увенчанная голова легла в образованный угол… Насекомоподобная одалиска, и только. – Я озабочена.

– Озабочены, Ваше величество? – Кесиликт скользнул внутрь палаты, стараясь, впрочем, держаться на расстоянии. Избежать молниеносного удара конечности богомола можно лишь, оставаясь вне пределов досягаемости. Поэтому Кесиликт не стал подходить ближе, чем предписывал протокол. Нельзя знать заранее, когда непостоянная в своих желаниях императрица решит, что ей требуется десерт.

– Что же могло обеспокоить Ваше величество? Ход приготовлений? – Он указал в сторону окна. Внизу под ними простирались улицы Куглуха, столицы Империи Избранных, самого могущественного города ее. Тысячи деловитых горожан усердно влачили ярмо рабства ради славы общества и своей императрицы. Будущее величие расы осеняло их жизнь, самый ничтожный работник готов был участвовать в будущих завоеваниях. Приготовления к ним шли с обычной эффективностью.

– Мы готовы, Ваше величество! Как никогда прежде в истории нашей империи. На этот раз о неудаче не может быть речи.

– С припасами все в порядке?

– Никакого ущерба, Ваше величество. – В голосе Кесиликта звучало привычное рвение. Хотя собственная безопасность и волновала его, тем не менее он верой и правдой служил императрице, а она явно была озабочена.

– Обучение и мобилизация идут своим чередом. Все больше личинок покидают куколки, и как только они обретают руки, сразу же рвутся к оружию. Никогда еще не была наша армия столь могущественной, никогда войска так не рвались в бой. Не одна – три огромные армии уже готовы и с нетерпением ожидают последнего великого похода на запад. Победа ждет нас. Так, по крайней мере, уже с год твердят полководцы Мордеша и Эвалок. Вся империя трепещет, предвкушая грядущую битву.

– Но мудрость велит нам ждать, собирать силы, хотя уже сейчас даже трети наших войск достаточно, чтобы одолеть мягких. – Императрица тихо, с шипением вздохнула. – И все же долгие тысячелетия неудач заставляют нас опасаться напрасной бравады. Кесиликт, я отдам приказ, только когда буду полностью уверена в успехе. – Голова ее склонилась набок, рукой она что-то смахнула с глаза. – А с Проявлением все в порядке?

– Что вы, что вы, Ваше величество. – Даже мысль эта встревожила Кесиликта. Он знал, что, невзирая на все численное превосходство и готовность войск, и генеральный штаб, и сама императрица основные надежды связывали в Проявлением. – Разве с ним может что-то случиться?

Жестом она остановила его.

– Все возможно, когда вовлечена магия. Эта разработка пугает самого Эйякрата, который за нее отвечает. Следует весьма внимательно охранять и мага, и его окружение.

– Мы это сделали, Ваше величество. Всякого непосвященного, приблизившегося к Проявлению ближе сотни зекетов, убивали и хоронили, даже не попробовав мяса. За всю историю империи не предпринималось еще более строгих мер секретности. – Он строго поглядел на императрицу. – И все-таки Ваше величество обеспокоены?

– Все-таки. – Она шевельнулась, чтобы привстать. Кесиликт нервно отшатнулся. Скрритч медленно повела бронированной рукой.

– Не тревожься, ценный слуга. Я насытилась. Но ум требует утоления печалей. Мне нужен твой совет, а не мясо.

– С радостью помогу я Вашему величеству своим ничтожным умишком.

– Это не для тебя одного, Кесиликт. Призови верховного главнокомандующего Мордешу и волшебника Эйякрата. Мне нужно знать и их думы.

– Будет сделано, Ваше величество. – Министр повернулся, задевая мягкими подошвами за неровности пола. Он радовался полученной передышке, но в то же время был обеспокоен состоянием здоровья своей императрицы.

Все шло чрезвычайно хорошо. Что же могло обеспокоить ее настолько, чтобы вселить сомнение в исход Великого Похода?

Когда приглашенные прибыли и Кесиликт уселся на корточки вместе с остальными, он чувствовал себя самым уязвимым – и физически, и для критики.

Слева от него покоился главнокомандующий – бронированный старый жук Мордеша. Боевой панцирь защищал мягкое брюшко. Знаки различия и старые шрамы покрывали жесткие надкрылья. Из металлического шлема торчали острые кривые рога, соответствующие выступам на черепе. Над глазами нависли козырьки.

На шее было ожерелье из крошечных черепов и клыков жертв, которых генерал умертвил собственноручно. Когда он шевелился, кости гулко постукивали о металлическую нагрудную пластину.

Поблизости располагался великий чародей Эйякрат, насекомое призрачное и деликатное. Надкрылья его и хитин украшены были снежно-белой эмалью. Связки продолговатых серебристо-белых бусин бахромой окружали головогрудь. По лбу между составными темными глазами бежал искусственный гребень, сходящий на нет к середине спины. На нем были нанесены символы профессии, мудрости и познания; они говорили, что обладатель их владеет самой возвышенной магией.

Рядом с генералом, способным без всякого труда раздавить его, и Эйякратом, чьи тайные познания позволяли превратить министра обратно в личинку, Кесиликт чувствовал себя весьма неуверенно. Но тем не менее он как равный восседал рядом с ними в приемной посреди сверкающих самоцветов и лучей, которые испускали они, отображая свет дюжины свечей и хрустальных канделябров над головой. Дело было в том, что Кесиликт в полной мере был наделен здравым смыслом – как никто среди Броненосного народа.

– Мы слыхали, Ваше величество, что вы расстроены, – тактично начал генерал. – Неужели дела настолько серьезны, чтобы собирать нас на совет? Близится критическое время. Сейчас нужны учения и учения.

– Мне бы хотелось, – прошелестел Эйякрат голосом, едва исходящим из жвал, – мне бы хотелось убедить вас, генерал, подождать еще год. Я не вполне овладел Проявлением.

– Опять ждать и ждать, – буркнул генерал. Черепа застучали по кирасе. – Мы и так прождали уже целый год, все время созидая, подготавливая, накапливая резервы. Но, добрый брат мой, я уважаю твои познания, – наступает такое время, когда даже бездумно преданный империи солдат пресыщается подготовкой и теряет ту кровожадность, которую с таким трудом и усердием выработал у него офицер. Армия не может вечно находиться в состоянии лихорадочной готовности.

Возможно, на этот раз нам удастся одолеть мягких просто численным превосходством и твои мрачные знания нам не понадобятся. А тогда ты сможешь на старости лет вдоволь побаловаться с той игрушкой, которую вызвал. Все равно окончательная победа будет за нами.

Голос генерала дрогнул – ему представилось Великое Завоевание – то, что навечно занесет имя его в историю мира.

– Даже в этом случае, – негромко отвечал чародей, – лучше иметь в резерве и мою старость, и игрушку. Двадцать тысяч лет нам не удавалось одолеть мягких, невзирая на все приготовления и хвастовство.

Как всегда, ответ у генерала был наготове. Но Скрритч повела усеянной ножами зеленой рукой. Медленное для нее движение показалось присутствующим жутко быстрым. Они враз притихли, с почтением дожидаясь ее слов.

– Я собрала вас не за тем, чтобы обсуждать выбранную тактику и начало похода, – я хочу рассказать сон. – Она поглядела на Мордешу. – Моими снами, генерал, распоряжается Эйякрат, но и твое мнение может оказаться интересным. – Генерал покорно поклонился.

– Ваше величество, я не ревнивый дурак. Теперь, наконец, настало время, когда, надо, отбросив все вздорные претензии, послужить вящей славе Куглуха. Если меня спросят, я выскажу свое мнение и склонюсь перед древней мудростью своего коллеги. – Он кивнул в сторону Эйякрата.

– Мудрость знает собственные пределы, – заметил удовлетворенный чародей. – Рассказывайте сон, Ваше величество.

– Я отдыхала в опочивальне, – медленно проговорила императрица, – в полудреме, после оргии совокупления и беседы с моим последним супругом перед его ритуальным умерщвлением. И вдруг я ощутила беспокойство. Словно бы множество незримых глаз наблюдало за мной. Это были чужие глаза, они горели. Жаркие, влажные… Они прозревали меня насквозь. Я вздрогнула, как объяснил мне впоследствии прислуживающий супруг, и с силой ударила, но – в пустой воздух. Я отчаянно билась – с ничем. И подушки в моем будуаре оказались вспороты, как подбрюшья дюжины рабов. На миг мне показалось, что я вижу своих мучителей. Они имели форму – и не имели ее. Форму, но не плоть. Я громко вскрикнула, и они исчезли. Очнувшись, я впала в ярость, которая оставила меня только недавно. – И она встревоженно поглядела на Эйякрата. – Чародей, что все это предвещает?

Эйякрат отыскал чистое место посреди царственных испражнений и поднялся на задние ноги. Острие брюшка его едва не касалось пола. Крохотные прислужники в фут длиной чистили его хитин.

– Ваше величество уделяет слишком много внимания пустякам. – Он взмахнул тонкой рукой. – Возможно, это всего лишь кошмар. В эти дни у вас столько поводов для беспокойства! Можно лишь удивляться тому, что подобное с вами случилось лишь однажды. Подобные галлюцинации характерны для посткоитального оцепенения.

Скрритч кивнула и принялась чистить другой глаз, разгоняя встревоженную прислугу.

– Но мягкие всегда умудрялись одолевать нас в бою.

Генерал Мордеша неловко пошевелился.

– Они не только быстры и сильны, но хуже того – очень умны. Мы проигрываем не потому, что нам недостает силы и удали – в бою нас подводит воображение. Быть может, мое видение – это добрый знак. Не надо расстраиваться, мой генерал. Скоро ты получишь долгожданный приказ.

– Я верю: пришла пора выступать. – Мордеша явно приободрился.

– Да, генерал, прикажи штабу начинать самые последние приготовления.

– Ваше величество, – вставил Эйякрат. – Мне бы очень хотелось получить еще несколько месяцев на изучение последствий Проявления. Я недостаточно глубоко понимаю их.

– Какое-то время у тебя еще есть, мой добрый советник, – ответила ему императрица. – Чтобы запустить в ход военную машину, потребуется большой срок. Но следует считаться и со словами генерала Мордеши, он лучше знает, как поддерживать боевой дух и готовность войска Ну а без него вся твоя магия нам не поможет.

– Я выделю тебе столько времени, сколько будет в моих силах, – проговорил Мордеша. – Я нуждаюсь в твоей поддержке. – Он поднялся, чтобы уйти, глаза его блеснули в свете свечей. Он вновь поклонился.

– Позвольте удалиться, Ваше величество, я ухожу, чтобы приступить к дальнейшим приготовлениям. Дел так много.

– Задержись еще ненадолго, генерал. – Императрица обратилась к чародею: – Эйякрат, я не люблю торопить мудрецов, что служат нам в этом великом предприятии. В прошлом мы бывали наказаны за недостаток терпения и секретности. Но мне кажется, время настало, и Мордеша подтверждает это. Я хочу, чтобы ты понял: я не отдаю предпочтение его совету. – Она поглядела на Кесиликта.

– Ваше величество, – проговорил министр, – я не генерал и не волшебник, но инстинкт мой говорит – сейчас. И рабочие тоже так думают.

Эйякрат вздохнул.

– Пусть будет так. Что касается видения… Ваше величество, среди мягких есть много знатоков магии. Их можно презирать за мягкое тело, но не за ум. Быть может, я чересчур мнителен сейчас, когда наши планы близятся к завершению, но нельзя исключить и того, что обличья, которые наблюдала Ее величество, принадлежали магам мягких. Впрочем, – признал он, – я не знаю среди них способных достичь мыслью Куглуха, проникнуть за завесы смятения и раздора, которыми я окружил Проявление. Тем не менее я постараюсь выяснить, что случилось. И если это не сон – чем скорее мы выступим, тем большее смятение сумеем вселить в них, тем ближе окажемся к победе. – Он повернулся к генералу. – Видишь, Мордеша, как мысли мои поддерживают твои желания даже против моей воли. Быть может, это и к лучшему. Не исключено, что я просто осторожничаю. Если ты готов, если готовы армии, значит, и я спешу приготовиться. Итак, к полной победе и славе?

– К полной победе и славе, – дружно проговорили все трое.

Скрритч повернулась, потянула за шнур. Появились прислужники. Каждый нес по свежей, истекающей соком ножке. Их пустили по кругу. Четверо заседавших выпили все содержимое в знак достигнутого согласия.

А потом они отправились по местам. Генерал – к своему штабу, Эйякрат – в собственные апартаменты, размышлять над возможностью духовного вторжения в Куглух, Кесиликт же – к мирским вопросам, уточнять время приема пищи и официальные распоряжения на завтра.

У министра было достаточно оснований призадуматься над словами императрицы, признававшей за мягкими изрядный ум. Подобная находчивость позволяла ему сохранить голову на плечах, даже когда он согласился с прочими в том, что настало время выступать. Сам-то он полагал, что Эйякрату следует предоставить любое время, которое тот запросит. Кесиликт был знаком с запретными анналами, бесконечным скорбным перечнем поражений в прежних битвах с мягкими. И не более прочих членов Государственного Совета знал о сложностях, испытываемых Эйякратом при манипуляциях с Проявлением, полагал, что в нем-то и кроются все надежды Броненосного народа на окончательную победу над извечными врагами… а вовсе не в хваленой генералом Мордешей военной силе.

Оставшись одна, Скрритч потянула за другой шнурок. Явился служитель с высоким узкогорлым сосудом для питья. Императрица запила им вкус ножки, а затем вновь обратилась к окну.

Сгущающийся туман укрывал уже подступы к твердыне. Город Куглух с его тысячами беспокойных жителей исчез, словно бы и не существовал. День повернул к ночи, туманы темнели, свидетельствуя, что солнце клонится к закату.

Мордеша и его друзья-генералы осуждали задержку. Она и так тянула, сколько возможно, давая Эйякрату время, необходимое для изучения Проявления. Но, зная характер волшебника, нетрудно понять – он будет тянуть до бесконечности.

Терпение лопнуло. Скоро на Зеленых Всхолмиях узнают, что война началась.

На миг ей вновь вспомнился тревожный сон. Быть может, это просто кошмар? Даже у нее, императрицы, сдают нервы. Однако Эйякрат не проявил особого беспокойства, значит, и ей незачем волноваться.

Нужно было еще возвысить кое-кого и унизить, казнить, наказать… наградить. Впереди завтрашний день, умно спланированный прозаичным Кесиликтом.

Постоянная насыщенность будней казалась чрезмерной – в особенности теперь, когда сделаны первые шаги к окончательной победе. Она наслаждалась: из всех императоров и императриц великой Империи она первая хозяйкой вступит в уютные земли мягких, первой доставит с другого края света добычу, приведет тысячи рабов.

В конце концов, что может помешать ей? Эйякрат не раз намекал на возможности, предоставляемые Проявлением. Они уводили за пределы этого мира.

Императрица повернулась на бок и откинулась на сотню красных подушек, отсвечивающих рубинами. Честолюбие ее было безграничным, как Вселенная, и столь же далеко идущим, как магия Эйякрата. Она едва могла дождаться начала войны. Слава осенит ее и Куглух. Кстати, почему бы с помощью чародея не сделаться Императрицей Вселенной, высшей правительницей еще неведомых далей со всеми их обитателями?

Да, она еще получит утонченное удовольствие, распоряжаясь смертью и разрушением, а не читая о них… Командуя воинами, а не тупыми мирными горожанами. Куглух вышел в поход – пора уже. Только на этот раз он будет шириться и расти… Никаких бесславных остановок.

Галлюцинация в памяти слабела и наконец сделалась лишь любопытным и незначительным воспоминанием.

Глава 15

Джон-Тома словно поделили на две половины. Одна – продрогла и промокла от утреннего тумана. Другая же пребывала в сухости и тепле – ей было, пожалуй, жарко, и на нее что-то давило.

Он открыл глаза и с первым, еще сонным движением увидел рядом с собой черно-белую фигуру. Черные волосы Флор лежали на его плече, а голову она пристроила на его согнутой в локте руке.

Вместо того чтобы шевельнуться и разбудить девушку, он воспользовался возможностью изучить ее совершенно неподвижное лицо. Во сне она была совсем другой. Девочкой, что ли. По левую сторону от Джон-Тома почивал волшебник.

Втянувший в панцирь голову и конечности, Клотагорб казался валуном, закатившимся под куст. Джон-Том вновь обратил было взор к своей соседке, когда уловил движение за спиной. Встревоженный, он потянулся к своему боевому посоху.

– Ты не тревожься, Джон-Том. – Интонации Талеи были прямо противоположны словам. Девушка склонилась к нему, бросив угрюмый взгляд на сонную парочку. – Если я и убью тебя, Джон-Том, то не во сне. – Она непринужденно перешагнула через обоих и направилась к Клотагорбу.

Нагнувшись, она бесцеремонно забарабанила по панцирю.

– Просыпайся, волшебник!

Вскоре вынырнула голова, за ней пара рук. В одной оказались очки, быстро перекочевавшие на клюв. Наконец появились ноги. После недолгой паузы волшебник всеми четырьмя оттолкнулся от земли и встал.

– Я не привык, – начал он ворчливым тоном. – Я не привык, чтобы меня будили столь бесцеремонно, юная леди. И если бы не моя добродушная натура…

– Эти речи лучше приберечь для него, – проговорила Талея, указав на шатающегося в воздухе Пога. Сонный летучий мыш, неловко двигаясь, приближался, чтобы помочь хозяину с утренним туалетом. Пог спал наверху – в ветвях дерева.

– В чем дело-до, а? – проговорил он утомленным тоном. – Шум, ор… поспать не дадут.

– Эй, – резко бросила Талея, – все поднимайтесь. – И вновь одарила взглядом Джон-Тома. Тот невольно удивился, обнаружив кое-что, как ему показалось, промелькнувшее во взгляде девушки. – Ну, как, – спросила она, – вы с ней собираетесь поучаствовать в небольшом совете… или нет? Может, ты решил провести весь остаток жизни в качестве ее подушки?