Смертельная глубина

Пятьдесят метров.

Мы по-прежнему на борту судна, но живем не так, как остальная команда.

Ответственный за газ знает, что торопиться не стоит, иначе он сварит нас живьем. Думаю, не только мне снятся кошмары об огромной вышедшей из-под контроля скороварке. Показания настенного датчика подскакивают, и мы достигаем температуры, с которой обычно сталкиваешься, покинув кондиционированное пространство самолета и сойдя с трапа в тропической стране. Порыв жара и влажности из открытых дверей. Моментальная перемена.

Раздается громкий хлопок, и Пакетик делает два шага к своей полке.

Бутылка с шампунем взорвалась и залила постельное белье.

– Грубая ошибка, Пакетик, дружок, – говорит Андре, потянувшись, чтобы дотронуться до потолка.

– Приберись, – добавляет Спок, выражение его лица не меняется.

– Со мной такое тоже однажды случилось, – произносит Джамбо, ухмыляясь, у него на щеке капля шампуня. – Второй раз не попадаешься. Открывай все бутылочки заранее, капитан.

Нелегко застилать постель, когда по бокам от тебя тем же заняты крупные мужчины. Условия у нас теснее, чем у подводников, теснее, чем у любовников в капсульном отеле в Токио. Но все же нам удается обитать в этом пространстве. Мы точно знаем, сколько места занимает каждый, и редко сталкиваемся друг с другом. Это похоже на балет «синих воротничков», необычный танец, исполняемый сварщиками и бывшими военными водолазами, каждому из которых не терпится создать себе личное пространство.

Пакетик сидит на жесткой скамье за пределами спальной зоны и обмахивается синим полотенцем, чтобы на лицо попал свежий воздух. Не воздух, уже нет. Газ. Мы дышим гелиоксом, смесью гелия и кислорода, насыщая им ткани наших тел, и с этого момента, благодаря нашим искаженным высоким голосам, все, что я смогу записать на камеру «Сони», потребует субтитров.

Я смотрю на Пакетика и показываю ему большой палец; он отвечает тем же. На предплечье у него выгоревшая татуировка. Мне стоит присматривать за этим юным водолазом. Я хочу спросить, как прошло его первое погружение, где он работал и с кем, но сейчас лишнее внимание ему не нужно. Пакетик должен сосредоточиться на том, чтобы удержаться от невыносимого желания поддаться панике и схватиться за рукоятку шлюза.

Показатели датчика поднимаются не так уж плавно. Иголка застывает на мгновение, показывая, что давление растет, и я по глазам Пакетика вижу, что он борется с животным инстинктом выживания, который хорошо мне знаком, пусть я и научилась его подавлять.

В таких условиях даже самый закаленный и спокойный профессионал может моментально потерять контроль.

Майк сидит напротив Пакетика и читает журнал «Американское железо». Он медленно и методично изучает статью о мотоциклетных гонках в Красных скалах Юты, держа журнал на вытянутой руке. Однажды на суше я заметила его в очках для чтения, и он тут же их снял. Пот капает с кончика его носа, Майк вытирает его каплю со столика из нержавеющей стали с помощью бумажной салфетки и антибактериального спрея, – машинально, почти рефлекторно, – а затем помещает скомканную бумажку в прозрачный пакет, свисающий с крюка на изогнутой металлической стене. Развел бардак – немедленно приберись. Бактерии молниеносно размножаются в этих влажных смрадных условиях. Каждый из нас страдал от ушной гнили или грибка стопы. Серьезные инфекции распространяются с ужасающей скоростью. Микробы расползаются. Они приумножаются и мутируют. Шесть человек может за несколько часов погибнуть в такой замкнутой безвоздушной камере. Майк это знает. Как и все мы.

– Всем удобно? – спрашивает Дункан через интерком на стене. Он наш шотландский руководитель, босс Халвора, который следит за нами с пункта управления.

– Да, – отвечает Майк. – Все хорошо, шеф.

Датчик давления показывает шестьдесят метров, и я каждые пару минут вытираю пот с лица. Все койки заправлены, стальной столик разложен на максимальную длину. Он покрыт газетами, моими и Спока. Это одна из множества вещей, с которыми нам помогают операторы. Они заряжают наши МР3-плееры, приносят нам что-нибудь почитать и кормят нас. Удовлетворяют любой каприз. Некоторые из них шутят, что мы ленивые, но большинство не обменяли бы свободу и свежий воздух на наше влажное заключение. Мы во всем полагаемся на них и на остальную команду снаружи. Если бы им захотелось, они могли бы сварить нас заживо, заморозить до смерти, уморить голодом и убить газом. В какой-то степени все это похоже на научный эксперимент, вышедший из-под контроля: мы ничем не управляем, а список способов, которыми они могли бы причинить нам вред, если бы захотели, чрезвычайно велик. В основе лежит фундаментальный дисбаланс, и единственная причина, по которой мы на него соглашаемся, – это деньги.

Нам, понимаете ли, отлично платят. Это единственный ручной труд, который оплачивается настолько высоко. Несмотря на это, большинство водолазов на насыщении, или крыс, как нас иногда называют, не становятся богачами, потому что, подобно пиратам, морякам и другим авантюристам, мы склонны проживать каждый день как последний. Потому что, как говорила моя матушка из Флориды, «Однажды, милая, день и правда будет последним».

Наш дом круглый, словно бочка с пропаном. Стены того самого серо-бежевого цвета, которым отличаются психиатрические больницы и морги. Институциональный сежевый; все поверхности моющиеся.

Пакетик поворачивается к Майку с таким видом, словно десять минут набирался смелости, и спрашивает:

– Ты был «морским котиком»?

Майк не отвлекается от журнала о мотоциклах:

– Никем я не был, сынок.

– Что? – говорит Пакетик.

Майк знает, что юный водолаз с трудом его поймет, учитывая тот объем гелия, который мы сейчас вдыхаем. Мультяшным голосам тоже нужно акклиматизироваться. Датчик на стене показывает семьдесят метров. Майк повторяет, на этот раз медленнее:

– Я сказал «никем я не был».

Пакетик не знает, куда девать глаза после этого ответа.

Я иду к своей койке.

Полтора шага.

На ближайший месяц это будет мое единственное личное пространство, да и то это преувеличение. У меня есть тонкий матрас, подушка и синяя простыня. Занавеска. Другая койка – Джамбо, аккурат под моей, украшенная маленьким флажком футбольного клуба «Ливерпуль» и фотографией его семьи. Моя постель нависает над его, прикрепленная стальными цепями к потолку. Гнезда для наушников и место для книги. Если нам захочется посмотреть телевизор, то это придется делать через крошечное отверстие, прижавшись друг к другу. Когда я лежу, то могу вытянуться так, что сумею прикоснуться к каждой койке. Это попросту нелепо. Дома, в нашей сонной деревушке к северу от Хэрроугейта, графство Йоркшир, моя спальня в четыре или пять раз больше всей этой камеры. Мы со Стивом специально ее так спроектировали: чтобы было много воздуха и света. Для себя он построил еще и небольшую бревенчатую хижину с зеленой крышей – что-то вроде кабинета, где он сможет чинить и обслуживать наручные часы. Он выбрал древесину для пола в доме, а я выбрала обои.

Здесь, когда я лежу, моя ступня почти касается Пакетика, сидящего на скамье и вытирающего лицо.

Я достаю камеру и начинаю запись.

– Три койки в форме буквы «П». Шесть постелей. Нижние койки, доставшиеся Споку и Андре, прикрывают шлюз, через который мы сюда вошли. У Андре с собой крем для рук и очки для чтения, потому что он стареет.

Я поворачиваю камеру в другую сторону, к нашему жилому пространству.

– Вот и все.

Голос у меня писклявый; я не могу ничего с этим поделать. Лиза называет его «креветочным», а Генри считает, что я говорю как Дональд Дак. Внезапно я ощущаю такую тоску по ним, что становится больно. Щипаю себя за нос и объясняю в камеру, как продувать пазухи.

– Скамья слева, скамья справа, столик в центре. Обычно мы складываем его так, чтобы в центре камеры оставалась только одна секция. Его можно увеличить, когда мы садимся есть.

– Счастливые семьи, – говорит Спок, его глаза как всегда пусты. Я слышала, что некоторые из его коллег ощущали себя чрезвычайно неуютно рядом с ним, пока не прошли вместе несколько погружений. После этого они осознавали, что он не только стабилен, надежен и спокоен под давлением, но еще и является одним из самых физически сильных – и честных – водолазов, с которыми им приходилось работать. Сейчас он читает «Файненшл Таймс».

– Посоветуешь, куда инвестировать? – спрашиваю я.

Он смотрит наверх, почесывает черные волосы и отвечает:

– Покупай нефть.

Вот почему мы здесь. Нефть – причина того, почему наше СОВР с девяноста членами команды на борту, чье содержание обходится в сотни тысяч фунтов в день, движется к северу от Чертовой дыры на месячную морскую вахту. Мы здесь, потому что нефть должна качаться. Мы подчиняемся Халвору, нашему руководителю, хотя Джамбо и Майк могут оспорить это заявление, а он подчиняется Дункану и ночному суперинтенданту – довольно противоречивой фигуре в нашей области. Те же, в свою очередь, отвечают перед операционным менеджером. В конечном счете, так или иначе, все отчитываются перед нефтяной компанией и ее акционерами.

Джамбо смотрит на Пакетика и спрашивает:

– Держишься, пацан?

Пакетик кивает.

– Уверен? Говори, если поплохеет. У нас тут секретов нет.

Джамбо не напоминает ему, что нужно продолжать продуваться, шевеля челюстью, пока в ушах не защелкает, потому что это звучало бы снисходительно. Вместо этого Джамбо сам начинает продувку, невзначай демонстрируя это Пакетику, и тот понимает намек. Обучение без слов. С одной стороны, причина в том, что Джамбо – честный малый, отеческая фигура и добрый человек, а с другой – в том, что Пакетик в нашем мире пока новичок, а он сам – очень опытный коммерческий водолаз, который много лет учился тому, что умеет теперь. Погружение с насыщением – это вершина водолазной индустрии, которой достигают лишь несколько десятков человек в год. Мне пришлось целых восемь лет погружаться на обогащенном воздухе, собирать все свои дипломы и сертификаты, все бумажки, прежде чем мою кандидатуру в принципе стали бы рассматривать. Погружение на обогащенном воздухе (когда дышишь именно воздухом, а не особой смесью газов) – это тоже коммерческая работа, непростая, но не настолько суровая и хорошо оплачиваемая, как наша. У меня это заняло столько времени, потому что не все были готовы запереть женщину в барокамере. Большинство раздражала сама мысль об этом.

По сей день нас в профессии чрезвычайно мало.

Я смотрю на то, как Джамбо продолжает следить за нашим новым товарищем, новым братом. Он задает ему вопросы и смеется над его шутками.

На подушке две наволочки сразу. Я могу лечь после тяжелого погружения, душа и еды, а потом уснуть, вдыхая запах моих детей. Благодаря этому мне удастся пережить тяжелые времена, а когда работаешь в море, их не миновать.

Я прикрепляю фото детей к изогнутой металлической стене с помощью магнитов, затем добавляю наш со Стивом совместный снимок в Риме, его загорелая рука обнимает меня за плечи. Мы помогаем друг другу преодолевать неизбежные жизненные трудности. Я даже не думала, что встречу такого мужчину, как он. Я практически сдалась.

Халвор объявляет:

– Продувка окончена. Все хорошо себя чувствуют?

Майк отвечает за нас:

– Все в норме.

Впереди двенадцать часов хода, прежде чем мы достигнем нашей безликой цели: набора координат, которые показывают, что мы находимся примерно в ста метрах над определенным коллектором.

– Меню на подходе, – раздается из интеркома на стене.

Я подхожу и открываю то, что мы называем медшлюзом. В девяноста девяти случаях из ста он используется для передачи горячей воды или свежепостиранных футболок, а не чего-либо медицинского, но мы продолжаем так его называть. Это небольшой шлюз, через который можно передавать предметы после того, как давление установлено. Я открываю люк и достаю карточку с меню.

Джамбо забирает ее у меня и с сильным шотландским акцентом, который из-за влияния гелия делает его речь еще более непонятной, объявляет:

– Булочки. Говяжий стейк. Бедро цыпленка. Запеченная пикша. Стандартные соусы. Фруктовый салат. Сыр и крекеры. Шоколадный бисквит.

Каждый из нас говорит, что хочет на ужин, и он делает пометки карандашом. Сжимает его изящно, словно упражняется в каллиграфии. Этот процесс будет повторяться несколько раз в день в течение следующих недель.

Я предполагаю, что во время работы съедаю пять или шесть тысяч калорий в день – и эта цифра в два раза больше той, в которую укладывается мое питание дома.

Температура примерно девяносто градусов, как в прохладный вечер на озере Чарльз двадцать лет назад. Я сидела среди кипарисовых пней на берегу Контрабандной протоки с упаковкой пива и переносным радио, слушала станцию KBYS и мечтала о том, какой могла бы быть карьера успешного водолаза.

Я и представить себе не могла свою нынешнюю жизнь.

Еда поступает к нам час спустя, в контейнерах из алюминиевой фольги с картонными крышками. Мы едим плечом к плечу. Джамбо, самый небольшой из нас, потом Спок, Майк, Пакетик, Андре и я. У каждого из нас своя баночка с витаминами и заранее выбранный острый соус. Гелий, которым мы дышим, оказывает на тебя физиологический эффект, и он заключается не только в мультяшном голосе. Первое: у нас плохо с терморегуляцией. Нам нужно, чтобы в камере было тесно и жарко, иначе мы замерзнем. Второе: по каким-то странным причинам мы плохо чувствуем вкус. Чтобы побороть это, мы создали неофициальный клуб любителей острых соусов.

– Снова «Хот Гейтор»? – спрашивает Майк, щурясь на мою бутылочку.

– Обижаешь, – отвечаю я. – Он в прошлом. Не острота, а одно название.

– Огненный атомный соус от Рэя Шеклза? – интересуется он, его голос звучит глубже, чем у остальных, толстые вены на руках и предплечьях ярко очерчены.

Я качаю головой:

– Рэй Шеклз? Для любителей. У меня тут экстракт крови сатаны. Настоящее ракетное топливо.

Мы вытряхиваем соусы из бутылочек на нашу безвкусную еду. Я не имею в виду, что все британские блюда такие, хотя порой это правда. Я к тому, что под давлением для нас еда не имеет вкуса.

Каждый из нас принимает душ, потому что в настолько тесном помещении есть неписаное правило: никаких телесных запахов. Иногда ты оказываешься среди людей, которые не в курсе этого, но, к счастью, нашей команды это не касается.

Я нажимаю на запись и говорю:

– Ванная. Давайте я покажу.

Я беру два полотенца и захожу в мокрую камеру, также известную как переходная камера, или ПК для краткости.

– Мокрая камера – это отсек между барокамерой и колоколом. Здесь мы надеваем снаряжение, а еще моемся и ходим в туалет.

Я показываю на унитаз из нержавейки.

– Парни запросят воду, помоются, вытрутся и вернутся обратно, обернув полотенце вокруг бедер. Для меня все не так просто, но я разработала свой способ. Стратегически расположив одно полотенце вот здесь, я могу быть уверена, что никто из Бетти не будет на меня глазеть. Это против правил, но пока никто не жаловался. Затем я запрашиваю воду. Ее подают. Я быстро моюсь, вытираюсь, надеваю треники и футболку и возвращаюсь.

Никто не знает, как быть женщиной, когда ты водолаз на насыщении. Черт, как быть здесь мужчиной, тоже никто не знает. Это одна из причин, по которой я все записываю, хотя и не рассказала об этом парням. Хочу, чтобы в нашей профессии было больше женщин. Я бы хотела успеть пару раз погрузиться с крутыми специалистками до того, как выйду на пенсию.

Пол камеры скрипит.

Системы жизнеобеспечения гудят, пока мириады труб и каналов несут газы к нам или от нас. Мы должны верить в то, что ребята снаружи не перепутают направление.

Смены расписаны, и я узнаю, что выйду первой в четыре утра, с Андре в качестве беллмана. Я рада тому, что сбегу отсюда, смогу потянуться, изучить морское дно, поплавать и прогуляться. Он наверняка еще сильнее меня хочет потянуться, потому что здесь не может даже выпрямиться во весь рост.

Свет гаснет, и болтовня стихает.

Занавески задернуты.

Мы стараемся отдыхать и спать, когда можем. То есть большую часть времени.

Я смотрю на фото на стене и прижимаюсь к подушке, погружаясь в два чудесных запаха: тонкие, почти незаметные, но тем не менее успокаивающие меня. Я начинаю засыпать, в мыслях – лица и голоса моих детей.

А потом, когда мой разум отключается и наполняется снами, раздается пронзительный сигнал тревоги.

– К шлюпке, немедленно.

Примечания