Горошины

Первой моей мыслью было: делать ноги, пока не поздно! Но. Зашел в горком к Турсину, поймал его ухмылку и решил: не на того напали, не сдамся. Начал я так, что Сенину было, что доносить! Сначала я выгнал с завода любимца Чурсина – зам директора по транспорту Ягодина. Тот на заводе не появлялся, а за бутылки доставал вагоны под погрузку. Ему в бухгалтерии деньги на это выписывали – на материальную помощь. Поймал я его в расхристанном пьяном виде ночью в цехе отгрузки, и на следующее утро уволил. На это место принял Володю Панкратова, которого Турсин уволил с завода за грубость и непочтение начальства. Володя, в самом деле, был грубиян и горяч, на заводе Володю Чапаем называли, шашкой махал без раз- мышления, но работал на совесть, Сенина шибко не любил, в упор не видел, тот отвечал взаимностью, и мы с Володей сразу поладили. Навел он быстро полный порядок на отгрузке. Потом я вдрызг разругался с главным бухгалтером, который вздумал меня учить, как руководить заводом, как было при Турсине. На следующий день мы с Архитюком помирились и даже подружились, он оказался умным мужиком и хорошим бухгалтером. На место начальника ведущего цеха я вытащил из Шадринска своего старого знакомого Володю Максименкова, дал ему жилье. В общем, расставил всех по местам, дал задание ремонтно-механическому цеху на изготовление оснастки для новых конструкций, послал главного механика на Краснодарский станкозавод за запчастями для раскуроченных ленточно-пильных станков, оставил на хозяйстве Володю Панкратова и отправился в командировки – вышибать деньги с получателей. Сам, больше положиться было не на кого. Без малого месяц мотался я по Сибири, от Улан Уде до Комсомольска на Амуре, ругался, просил, обещал, уговаривал, пока не пошли на завод деньги. И это был первый успех. В кои-то веки зарплату на заводе выдали вовремя. Уже вовсю делалась оснастка, но везде на заводе встречал я какое-то молчаливое сопротивление. Это как бег по песку – сил тратишь много, а продвижение – с гулькин нос. Я понимал, что эти уральские твердолобые, себе на уме, затаились и наблюдали: кто кого съест – команда Чурсина – Сенина и их союзники на заводе или этот рыжий упрямец, который все ломает и жить спокойно никому не дает. Большинство склонялось к тому, что сломает он себе шею в одиночку-то. Силы больно неравные.

Однажды, после утреннего разгона горестно сижу я в кабинете, и заходит ко мне Панкратов.

«Слушай, – говорю я ему, – давай начистоту, по душам поговорим. Ты, Владимир Николаевич, видишь, как я рвусь, за двоих работаю, завод из этой ямы вытаскиваю. Но я же понимаю, что не принял меня уральский народ за своего. А ты местный, всех и все знаешь. Дай мне совет не по службе, как мне быть, как сломать лед недоверия». Володя посидел, подумал, поднимает на меня глаза. «Водки нужно, – говорит, – тогда и пойдет дело». «Ты это всерьез?» – спрашиваю.

«На полном серьезе», – отвечает. «Понял тебя, – говорю, спасибо за совет».

А было это в середине девяностых, когда, помните, Горбачев с Лигачевым антиалкогольную кампанию затеяли, только что она началась. И все бывшие, в брежневские времена, партийные выпивохи и пьяницы клялись, что больше в рот не возьмут. И доносили же друг на друга после тайных попоек. Так вот, вызываю я начальника снабжения Слепенко. Молодой проныра и проходимец был, хитрый хохол. «Сергей Михайлович, – говорю, – про тебя слух идет, что черта и луну с неба достать можешь». Улыбается, сверкает золотым зубом.

«Насчет луны не знаю, не пробовал». «А ящик водки – слабо?» «Так ведь – сухой закон…» – говорит. «А не было бы сухого закона, и разговора бы не было. Так как? Сможешь?» Встрепенулся мой Слепенко: «А достану!» А я как раз получку получил, выкладываю их кармана деньги. «Значит, ящик водки и закуску на двенадцать – пятнадцать человек. Сдачу потом мне вернешь, мне семью мою кормить. Ты, я думаю, секреты хранить умеешь? Так вот, чтобы ни одна живая душа… и в четыре часа чтобы стоял автобус со всем добром, со стаканами и прочим, ну и женщину какую, верную. Все понял?» Зарделся мой Слепенко, на крыльях вылетел из кабинета. Составил я список из начальников цехов, отделов, главных специалистов, Сенина тоже, набралось пятнадцать человек, отдал секретарше. «Ровно в четыре всех ко мне на совещание!» В четыре ровно входят ко мне, все недовольные, хмурые. Этот новый и в рабочее время всех достает, так и после работы вздумал совещания проводить. При Петре Устимыче такого не было. Говорю им: «Совещание нынче будет выездное, выходим, садимся в автобус». Едем молча, никто ничего не понимает. За городом автобус сворачивает в лесок, останавливается, слепенковская команда расстилает скатерку, выносит, расставляет все добро. Разлили по стаканам.

«Так вот, мужики, – говорю, – я здесь весь перед вами. Хочу откровенного разговора без протокола и не обижусь ни на какие слова. Если вы сейчас скажете, что я плохой директор, честное слово, немедленно подам заявление и уйду, копайтесь тогда сами в своем говне. Если признаете меня – не стану скрывать, работать придется по-другому. Ну, выпили!»

И начался серьезный разговор. Сначала Володя Панкратов обложил всех, как хотел, потом

Володя Максимовцев добавил, потом включились остальные. Водку всю выпили, и уезжать не хотелось. По пьянке, даже Сенин поклялся мне в любви и преданности! Уезжали домой уже затемно и в хорошем настроении. Но песен не пели. Из соображений конфиденциальности.

На следующее утро я пришел на другой завод. Просто перелом какой-то произошел, никому два раза говорить не стало нужно. Это явно ощущалось во всем, и дела после этого пошли вверх. Рисковал ли я? Не то слово. Если бы кто-нибудь доложил наверх про мою эту водочную инициативу, расправа была бы жестокой. Правда, зашел ко мне наш партийный вождь Баннов, такой мелкий был человечишка, лысенький, улыбчатый доносчик. «Вы знаете, – говорит, – в цехах говорят, что Вы с начальниками водку пили». Я на него глаза вылупил. «Да что Вы такое говорите, Иван Васильевич? Чтобы я, да водку? Да с подчиненными? В то время, как Партия и Правительство… как Вы поверить такому смогли? Нет, Вы своих осведомителей увольняйте за такое!» Пошарил он глазами и ушел. Больше не приходил. А дела сразу пошли лучше. Сделали первую новую ферму, весь завод прибежал смотреть и языками поцокать. Мой начальник РМЦ Злоказов Анатолий ходил именинником. Но позарез нужно было месяца три-четыре на раскрутку и обучение людей, и я мучился в поисках выхода. Помог случай. Заходит ко мне наш главный металлист Цепелева, редкой стервозности баба, незамужняя, огородному пугалу подобная, но профессионал высшей пробы. У нас с ней на этой почве любовь возникла. Мне рассказывал как-то Архитюк, что Цепелева на Турсина орала чуть не матом, а тот терпел, потому как, кроме нее, трубы никто доставать не умел. Стала жаловаться мне Нина Ивановна, что горячекатаные трубы в дефиците, никто не дает, предлагают электросварные с нового завода в Выксе, а они для нас никак не подходят. Вот ведь, как всегда, в нашей великой стране. Завод пустили, а под эти трубы проекты не успели. Спрашиваю у нее сортамент. Принесла, и я обалдел: трубы великолепного качества, низколегированные, только большого диаметра. От волнения зачесалось у меня везде. Говорю: «Нина Ивановна! Срочно! Достаньте мне подробный сортамент и, хоть из-под земли, – какую-никакую гарантию поставки из Выксы, я в Москву лечу!» Дело в том, что накануне узнал я от моего хорошего знакомого Караева, начальника Свердловского отделения проектного института ЦНИИПСК, что в Елабуге, это в Татарстане, строится новый автозавод, там нужны фермы под большую нагрузку, от конвейеров, и мучаются проектировщики, не могут найти решения. Позвонил Караеву, попросил нагрузки и поздно вечером засел за расчеты. Все получилось, как в сказке! На следующее утро я был в Свердловске у Караева, показал все ему, он проверил и загорелся тоже. На следующий день я был в Москве, и по совету Караева, попросился на прием к замдиректора института Гордону Михаилу Николаевичу. Был тогда еще жив этот удивительной души человек из старой мельниковской гвардии. Когда Гордон узнал, что к нему приехал из провинции директор завода, тут же отменил все дела и совещания, вышел ко мне навстречу. Вот как! Может ли такое случиться сейчас? Выслушал он меня внимательно, расспросил подробно о возможностях завода, посмотрел мои расчеты, вызвал начальника отдела Рожкова и велел в срок не более двух часов рассмотреть и доложить. И отложите все дела! Не видите – директор завода к нам приехал! Столь стремительного решения проблем я больше никогда не видел и не увижу. В течение недели было составлено задание на проектирование, и разработку включили в план Караеву. А тут уж мы с ним поработали! Сделали все под завод, узлы разрабатывали с нашим участием, получились фермы сказочной красоты, через неделю получили спецификацию на металл, и Цепелева полетела в Выксу. В общем, через месяц с небольшим, собрали первую ферму. К тому же начали делать новый тип конструкций. План месяца мы не только выполнили, но перекрыли отставание и получили, впервые за столько лет, Переходящее Красное Знамя социалистического соревнования среди заводов Объединения. С премией, конечно.

Отмечали в ресторане, весь партийно-хозяйственный актив завода. Там разрешено было пить, главным образом, вино, ну и водку немножко, но строго по разрешению и разнарядке Горкома партии. Я ходил за разрешением к Первому секретарю. Не к Турсину же. Говорили речи и пели песни. Про уральскую рябинушку и про город Свердловск. Вот так вот.

Если бы не тот ящик водки, что Слепенко при- тащил! Наверняка, ничего бы не получилось. Я вот думаю: этой самой антиалкогольной кампанией Горбачев с Лигачевым подорвали те скрепы, на которых держался наш Великий и могучий Союз. А без скрепов все быстро развалилось. Ведь если ты меня уважаешь, и я тебя уважаю – значит, мы – уважаемые люди. А если ты со мной не пьешь, значит, не уважаешь. Значит, жди от тебя подлюки. Вот такая история.

Мы помолчали, потом выпили за победу над всяким злом

– Так что, Вы говорите, что Турсин сдался? – спросила Люся с третьего этажа (в нашей кампании было три Люси, с разных этажей, и эта, Бабаева, всегда Германа на Вы называла. Из уважения).

– Как бы ни так, – хмыкнул Герман. Я-то по наивности, думал, что главные дела в цехах заводов решаются. А на самом деле, все судьбы решались, да и сейчас решаются, в подковерной, паучьей возне и в тиши кабинетов, а я полный нуль в таких делах, не способен.

В самый разгар наших успехов разразилось дело Турсина. Сообщил мне об этом, кстати, крыса Баннов. На подламывающихся ногах пришел, полушепотом поведал. Крысе нужно было же нового покровителя искать. Так вот, звонит мне однажды на работу Устимыч и просит принять на работу. На любую должность заранее согласен. Во, как мужика прижало, не до гонора! А я тогда уже знал про все турсинские подвиги, иметь у себя за спиной на заводе такого проходимца – не совсем же я идиот, и ответил коротко: нет. Он молча повесил трубку, и я вдруг понял, что заимел врага, какого не имел никогда в жизни. Пока Турсин на строительном заводе обретался, начала местная газета про меня гадости писать. Нелепицы, гнусности, но ведь от грязи не отмоешься! Да я и не собирался. Я был выше этого! Потом изменилось поведение Крысы Баннова. Раньше он мне звонил, просил разрешения зайти и льстиво улыбался – а вот зашел без предупреждения, и был серьезен. Потом зачастили проверки из Москвы, почему-то не по производству, там, в производственном отделе у меня верный союзник был, Ирина Майорова, отбивала все атаки на меня, а по технической части. Я спрашиваю, почему меня-то допрашиваете, это же вопросы к главному инженеру, кабинет напротив. Молчат, глаза отводят, акты пишут, и Красное знамя тут не причем. Приехал на завод замначальника Объединения Китриш Геннадий Васильевич, он, кстати, меня на пост сей ставил. Спрашиваю его, в чем дело. Помолчал Китриш и говорит: «Скажу тебе по-дружески: уходи сам, работать тебе здесь не дадут, нас завалили жалобами и кляузами на тебя. Но я тебе этого не говорил. Я написал заявление, Смирнов подписал его не глядя, переводом в Киров, и уехали мы с Люсей на новое, счастливое место. К нескрываемой радости Сенина, наконец-то он дождался! Люся моя, кстати, за здравие Устимыча свечку в церкви поставила. Уж больно гадкий город Первоуральск был, грязный и задымленный, глаза слезились на улицах. Там мы с ней оставили здоровье, зубы и остатки иллюзий о справедливости. Но нет худа без добра. Я поумнел, и больше в эту директорскую петлю никогда не совал голову. Мой удел – инженерное дело, и – никаких больше экспериментов!