Возвращение императора. Невероятные приключения в XXI веке. Петр I и президент

Глава 10. По подбивке не суди

Петр не переставал восхищаться, до чего дошла современная наука! Увидев себя со стороны в записи видео, он пожалел, что в его время это было невозможно! Сколько его умных мыслей осталось неведомо потомкам, да и сам он о них уже забыл! Все важные моменты жизни хотел бы он видеть запечатленными, соратников, близких людей, дочерей, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в новом времени!

Его удивляло, что огромное количество информации теперь могло уместиться в одном файле! Что не нужно рыться в толстых книгах, а достаточно заглянуть в компьютер и узнать нужное! Он все примеривал к своему времени и думал, как бы ему тогда все это пригодилось!

– Ишь ты! Коробочка сия вида не имеет, а пользу великую несет! – говорил он о лэптопе.

– Стерегут, чаю, крепко умельца, что до сего додумался! За семью замками держат, дабы он чужим государствам не служил! Жив ли?

Иван Данилович задумался, а потом постарался растолковать. Мол, их много, ученых этих. Началось с Англии, потом другими странами подхвачено. У нас это «великий молчун» – так его звали. Был такой Сергей Иванович Лебедев – советский ученый, русский человек. Его машину назвали «думающим чудом». Еще бы! Самая быстродействующая в Европе!

Иван Данилович расправил плечи, в глазах появился блеск, – видно было, что он рассказывает о чем-то очень ему интересном.

– Ему даже там медаль «Computer Pioneer» выдали, как основателю советской компьютерной отрасли. А он уже задумывался: как попасть снарядом в летящий снаряд?

– Это что ж, пулей в пулю попасть захотел? – не поверил Петр.

– Вот именно! И это в пятидесятых годах прошлого столетия!

– И что ж, попал?

– Попал, Петр Алексеевич! – Иван Данилович показал на пальцах, как выпущенный снаряд сбила советская ракета. – Испытания прошли 4 марта 1961 года. Тогда Никита Хрущев, это у нас был глава государства…

– Слыхал и видал мужа сия! Нам там, – Петр показал пальцем в небо, – все ведомо.

Иван Данилович покивал, но в горячке воодушевления не осознал фразу Петра.

– Ну так вот, Никита Сергеевич сказал, что «наша ракета попадает в муху в космосе!». Вы представляете! Вот сказанул, так сказанул! А американцы такой запуск смогли повторить только через 20 лет! Умнейший был человек! В 1975 году стартовал в космос советско-американский «Союз-Аполлон». И знаете чья машина управляла полетом? Лебедевская БЭСМ-6У! Она обрабатывала информацию на 20 минут быстрее, чем американская.

Иван Данилович рассказывал с удовольствием. Он как горный орел парил над страницами истории СССР.

– Но тут глупость наших чиновников! Или безграмотность, я не знаю. Они решили вместо своей промышленности американской помочь и указания приняли: копировать американскую машину. Лебедев больной приехал, хотел министра убедить, но тот его даже не принял. А после перестройки и вообще наших ученых американцы стали сманивать. У них там половина науки русскими мозгами придумано!

– Продались сии мужи! – Петр дернул головой и стукнул кулаком по колену. – Вешать по одному в год, дабы другим неповадно было! А умельца сего наградить орденом и имение даровать!

– Вам бы пораньше ожить, Петр Алексеевич, – сокрушался Иван Данилович. – Умер уже Лебедев. Чиновничья глупость в могилу свела.

– Видать, за века не поумнели! – заключил он. – Сбирайся, наружу пойдем. Погляжу, что от моего времени осталось!

Его все время тянуло на улицы города, хотелось увидеть знакомые места.

– Головой токмо что в Никольскую башню не упираюсь, а не признаю́! – сказал он, как они вышли из гостиницы.

Иван Данилович покосился на царя, не разыгрывает ли тот его, ведь проходили здесь уже столько раз.

– Неглинка здесь текла, а ныне «Метрополь» ваш стоит. – Петр осмотрел оставшиеся стены Китай-города и вспомнил, как было в его время. – Редуты мы тут против шведов строили. У Боровицкой башни Лебяжий пруд засим спустили. Думали, Карл на Москву пойдет. Неглинка бы их попридержала. А покуда они переправлялись, мы бы их пулями да ядрами встретили! Засыпали, чай, реку?

– Неглинку заключили в трубу в начале XIX века. После войны с французами. Там улица Неглинная теперь, а под ней река, – объяснил Иван Данилович.

– Ишь ты, – крутанул головой Петр, – под землей. Умно́! В паводок не затопит. А то разливалась до Петровки. Огороды да подполы заливала. Кузнецкий мост затапливала и до кромки Воскресенского подымалась, не подъехать. Мню, сломали мосты за ненадобностью?

– Нет, под землей. Воскресенский можно увидеть в музее. Обнаружили его при строительстве вот этого здания, – показал он на гостиницу «Москва».

– Что за громина? – спросил Петр.

– Новодел. Здание гостиницы «Москва», – пояснил Иван Данилович. – Здесь раньше стояло такое же. Его сломали и вот построили опять.

Петр посмотрел на него как на полоумного:

– На кой же ляд сперва ломать, а опосля на том же месте заново строить?!

– Не знаю, – пожал плечами Иван Данилович, – я всего лишь ученый. Такие задачи не по мне!

– Мудришь ты что-то! – прищурился на него Петр. – Ну да ладно. Глядючи на уху вкуса не понять. Веди меня мост Воскресенский глядеть. Чудно́ ему от реки отделенным быть.

Иван Данилович подвел его к решетке подземного музея при входе на Красную площадь.

Спустились глубоко вниз.

– Совсем время мое землей присыпало.

На древней истории Петр останавливаться не стал, заинтересовался своим временем.

Он подошел к стеклянной витрине, где лежали найденные клады.

– Ишь, денег-то собрали. Пылятся без дела, а в мое время на них деревню купить было способно. Дивлюсь, что ничей карман их не приголубил.

– Желающих достаточно, Петр Алексеевич. Сейчас им цена в разы больше. Но мороки много. Даже если и украдут, перевести их в современные деньги будет трудно, слишком заметны.

– Уж не ваши бумажки, токмо для отхожего места и сподобны! Печатай, сколь хошь! На зуб не попробуешь! – проворчал Петр. – Мню, ничего от вашего времени не останется! Строите высоко, да ненадолго! О нынешнем дне думаете, а о завтра не помышляете! Вон, и деньги ваши в кубышках не зароешь. Рассыплются в труху.

– Вы правы, Петр Алексеевич, – согласился Иван Данилович. – А отчего это? Что не на века делается.

– Отчего? – покрутил головой Петр. – Оттого что ответ не держит никто. Знают, сидят на насесте недолго, надо успеть золотое яйцо снести. А что жизни в нем нет, продолжения, не помышляют. Вот так у вас ныне кругом. Одни золотые яйца несут, а другие лапу сосут. Пустоцвет!

– Ну, вы сказали! – выдохнул Иван Данилович и смело бросился на защиту своего времени. – Петр Алексеевич, вы ведь у нас недавно, еще и не поняли всего. Вы же даже еще ничего не видели… Простите, но разве не так? – горячо проговорил ученый.

Петр покосился на своего спутника и хмыкнул.

– Погожу. Погляжу. Я ведь токмо вылупился. Благодарение Богу, яйцо мое живое.

Иван Данилович, почувствовав неловкость, решил перевести разговор на другую тему.

– Смотрите, мостовая вашего периода.

– Зрю! Я хоть ныне вылупился, а читать могу, – подковырнул ученого Петр. – Ну-ну! – похлопал он по плечу Ивана Даниловича, видя, что тот хмурится. – Мне бурчать по возрасту положено. Как ни крути, к четвертой сотне годки подкатывают. А ты как думал, хвалить сразу стану? Что ладно – отмечу, что худо – опоганю! Гляди-ка, мост. А мы на дне речном обретаемся.

– Смотрите, – оттаял Иван Данилович, – а вон остатки телеги и старый сапог. А вдруг, Петр Алексеевич, носил его кто-то из тех, кого вы знали? Вот было бы интересно!

– Одни в историю делами попали, а иные сапогами. А ведь признаю сапог-то! Так и есть, Леньки Кривого – душегуба! Подбит особо, да и скособочен на сторону, на Ленькину хромость. – Петр в восторге хлопнул себя руками по бокам. – Его из-за сапога и поймали. И так хромый, а тут сапоги не по размеру, споткнулся и не утек. Вся Москва сбежалась, когда его на Лобном месте вешали.

– За что вешали, Петр Алексеевич? – замер Иван Данилович.

Петр хитро посмотрел на него и ответил:

– За яйца! Погляди-ка, Иван Данилович, на мост. Зришь, безлюден и тих. В мое время таким он и ночью не бывал. Разбойная пора – самая работа тем, кто хочет легкую деньгу словить. Зайдут по шею в Неглинку, под мостом укроются. Как заслышат конь захрапел, иль пеший кто идет, враз вылазят, окружат, топором под бок, и давай у путника в мошне шарить. Подобру не отдаст, всплывет на другой день в Москве-реке. Хитер был и коварен Ленька! Всю округу в страхе держал. Кому по надобности, когда стемнеет, тут ехать, икону перед собой держат, коня хлещут, чтоб быстрее мост пролетел. А тут разбойный свист, конь храпит и пятится, а на гриве у него Ленька висит. Возница место это объехал бы. Кинется к Всесвятскому мосту, что Неглинка в Москву-реку впадала, а там свой Ленька Кривой обретается. Сколько народу погубили – не счесть! Он когда на виселице болтался, сапог этот и слетел, вот и я приметил.

– А разве московские воеводы здесь стражу не выставляли? – удивился Иван Данилович.

– Ставили стражу. Она от тех же разбойников и кормилась. В том перемен нет.

– Вот это история! – восхитился Иван Данилович. – Надо сказать в музее, чтобы табличку повесили, что это сапог Леньки Кривого.

Петр захохотал.

– Съел! Проглотил со всеми гвоздями! А еще ученый! Разве то мыслимо, мне в моем государстве не токмо всех людей знать, а и подбивку каждого сапога! То тебе наука! Не суди по подбивке. Ваши делатели – мастера, я вижу, пустое краснословием подбивать! На краснобайство не ловись! Ты, как я погляжу, в истории токмо кумекаешь!

Глава 11. Стены те же, а жизнь иная

Просыпаясь засветло, Петр упирался взглядом в красивый, расписной потолок номера и лежал какое-то время, убеждаясь, что он не в склепе. Ему всегда нравились небольшие комнаты с низкими сводами, но после потустороннего опыта он наслаждался пространством между собой и потолком.

Царь прислушивался к звукам просыпавшегося города и думал о том, как они отличались от звуков его времени. Ни лая собак, ни петушиного крика, ни мычания коров, ни ржания коней. Все это заменил постоянный гул проезжающих машин, скрип шин, стук каблуков по мостовой.

– Егорша, умываться! – кричал он, и в комнате появлялся заспанный денщик.

– Петр Алексеевич, в ванной-то удобнее будет, – зевая говорил Егор, видя, что Петр по привычке ждал, что ему будут поливать из кувшина на руки.

– Да уж, сподобнее! Не привыкну никак!

Егор провожал его в ванную, помогал раздеться и, выйдя, слышал, как правитель с удовольствием шумно плескался в душе.

– Вытираться! – кричал царь и Егор входил, чтобы помочь тому одеться.

Простой завтрак, который заказывали для аскетичного монарха, всегда разочаровывал его спутников, помышлявших о деликатесах.

И вот Петр готов к работе.

Сначала он занимался один, изучая задание от учителей. Если были вопросы, звал Иван Даниловича, и тот пояснял и растолковывал непонятное.

Затем следовал перерыв для пеших прогулок. В один из дней Петр наметил себе посещение Кремля. Осмотреть правительственные здания он себя еще готовым не считал, но желал пройтись по территории и вспомнить былое.

Кремль сильно разочаровал Петра. Увидев Кремлевские стены, он сначала обрадовался, думая, что там все по- прежнему, а побродив внутри, понял, что, кроме Соборной площади с тремя главными храмами, мало что сохранилось от его времени.

Раньше Кремлевские улицы пестрили разнообразными постройками, утыкались вверх причудливыми кровлями, пузатились бревнами деревянных церквушек. На каждой, даже крошечной, площади стояли церкви и часовни. От тесноты заборов и домов двум каретам разъехаться было трудно. Один дворец Алексея Михайловича, достраивавшийся и перестраивавшийся, занимал почти четверть всей площади Кремля. Расписные наличники, изразцовые ширинки на кирпичной кладке – он поражал иностранцев своей азиатской яркостью, асимметричностью и отсутствием какого- либо ансамбля.

Кремль был жилым местом, и это было видно по всему. И по курам, перебегавшим через дорогу, и по запаху еды, проникавшему из-за заборов, по лаю собак, ржанию лошадей. Пели петухи, стучал молот по наковальне, ругался боярин на нерадивого холопа, просили милостыню нищие. Дети играли в грязи на дороге, монашки переговаривались, отправляясь полоскать белье на Москву-реку, смеялись девушки, отбиваясь от назойливых ротозеев.

Тянуло дымом от натопленных печей, смешанным с духом от человеческих испарений и навоза. Люди пешие и конные, в повозках и верхом, мозолили глаза целыми днями.

Войдя на Соборную площадь, Петр удивился безлюдству. В его время место это бурлило с раннего утра до вечерней молитвы. В выстроенных перед храмами зданиях Приказов бояре и князья добивались решения своих вопросов. Челядь, без которой не выезжал за ворота ни один богатей, дожидаясь господина, сплетничала, бранилась, а то и дралась, забывая, что они перед храмами.

Сейчас же площадь удивила его пустым пространством, зрительно увеличившимся от отсутствия толпы. Обойдя ее, Петр пошел в сторону самого древнего в Кремле собора Спаса на Бору. Он помнил его приземистым, вросшим в землю за четыреста лет. Строили его, когда на холме шумел сосновый бор, отсюда и название. Здесь крестили, венчали, отпевали и хоронили всех из великокняжеской семьи. В летописях было занесено, что в ночь рождения младенца, будущего царя Ивана Грозного, началась гроза и сами собой зазвонили колокола Спасского собора. Когда храм дополнился престолом церкви Трех Исповедников, покровителей невест, к нему началось столпотворение.

Каждую осень, 15 ноября, когда они поминались, к храму устремлялись девки и молодухи. С утра выстраивалась толпа желавших помолиться о своем будущем. Петр помнил, как его это смешило, когда он мальчишкой смотрел на мерзнущих невест из окна маменькиной палаты. Он любил бывать здесь. На женской половине дышалось легче, чем на мужской, дух не был так густ и удушлив. Маменька была характером легка и не злоблива. Не искала работу прислужницам на всякий момент. И те зевали, ожидая службы, прилеплялись носами к окнам, перебрасывали косы с одного плеча на другое. Наталья Кирилловна, не любившая холодного камня под ногами, приказала настелить сверху крашеные, с узором доски. Вот он и подкрадывается к ней незаметно, желая закрыть глаза руками. Пусть угадает – он это или сестра его Наташа. А маменька из-за скрипа всегда оборачивалась, до того как он к ней приближался, и качала головой:

– Все у тебя, Петруша, игры в голове. А ведь ты царь уже. Ну и что ж, что вместе с Иваном. Хворый он, неспособный к царствованию. А ты вон какой длинный вымахал, а разумом еще совсем дитя!

– Пошто они тогда тут день-деньской торчат? – поворачивался к матери Петр, указывая на очередь у храма и ожидая ответа. Смотрел, как, убирая к обедне, ей расчесывают гребнем волосы, черные, густые, он всегда жалел, что эта красота прячется под головными уборами.

Матушка примеряла кокошник, глядясь в зеркало, и оставшись недовольной, выбирала шапку с меховой оторочкой.

Петруша, углядев в окне смешную девку, поворачивался к матери.

– Гляди, эта с усами! – смеялся он. – Вон, инеем припорошены, будто простокваши напилась и не утерлась! А вон, не как у тебя, уж и коса седа! Неужто и такая замуж хочет?

– Грешно, Петруша! – укоряла его Наталья Кирилловна и отгоняла от окна. – Не токмо же раскрасавицам замужем быть, всяким счастья хочется!

– А разве женитьба счастье? – удивлялся Петр.

– Кому как Господь даст! Кому радость, а кому слезы горькие! Каждая к своей судьбине улучшения у Господа просит! Разве ж они виноваты, что не сами выбирают, а ждать обязаны, покуда выберут их! Сидючи взаперти, счастья не найти!

Крепко это запомнил Петр и в дальнейшей жизни старался изменить дедовский порядок, когда девицы на своей половине терема сидят и женихов ждут. Выводил молодок на ассамблеи, учил их самим свой выбор делать!

Не увидев храма, Петр покачал головой.

– Кому же сей старец каменный мешал?

Не знал он, что чуть-чуть не дотянул Спасский собор до своего семисотлетия и, пережив около десяти пожаров, оккупацию французами Кремля, уничтожен был по приказу Сталина в тридцатые годы двадцатого столетия.

Петру захотелось обнажить голову перед местом, где стоял храм.

«Сколько исповедальных тайн, – думал он, – унесли с собой эти стены. Слышали их от первых князей, принимали от Ивана Грозного, терпели от Лжедмитрия…».

Во времена Алексея Михайловича ходила сюда молиться вся прислуга дворцовая. Много закулисных интриг отпускалось здесь душам прихожан, чтобы становились они светлее и добрее к ближним. Здесь же и отпевали тех, кто завершил путь земной. Петр вспомнил рассказы о том, как, расширяясь и ставя новые покои, для дворов и хозяйственных отца его, Алексея Михайловича, находили здесь людские кости, от прилегавшего когда-то к монастырю кладбища.

Теперь стоял здесь гостевой корпус аппарата Президента, где Петр еще не бывал.

Взглянув на здание, он пожал плечами, не уяснив, за что его ценили больше, чем старый храм. Раньше он соединялся переходом с дворцовыми постройками, и Петр, привычно подняв голову, рад был увидеть Теремной дворец, что строился при Михаиле Федоровиче, а при Алексее Михайловиче украшался. Узнал его, Петр по красивой, в шашечку крыше и шатровой башенке, пристроившейся сбоку на гульбище.

Смотрел он снизу вверх на свое детство. Каменный чердак пятого этажа, домиком стоящий на крыше дворца, был отдан Алексеем Михайловичем для игр Федору, затем Ивану, а потом Петру. Игрушечные лошадки, пушечки, деревянные солдатики, матерчатые мячи, бруски для строительства крепости, много чего было в детской. Петр был рад, когда братья после занятий присоединялись к нему. У Федора были больные ноги, с ним не побегаешь, Иван страдал глазами и говорил невнятно, но это им не мешало. Игры детские, вырвавшись из палаты на гульбище, производили много шуму. Порой в серьезные разговоры, что проходили в Крестовой палате этажом ниже, через открытые окна врывался ребячий смех. Когда царь уходил к себе, бояре шли на гульбище подышать воздухом после жарких споров и успокоить сердце видом на Москву, благо, что открывался он на четыре стороны. Здесь, слыша детские голоса, они улыбались, размягчаясь сердцем, или, напротив, злобились в душе, в зависимости от царской к ним милости.

Помнит Петр, как велико было его искушение плюнуть на них сверху. Особенно ему, четырехлетнему, не нравился старик Милославский с маленькими злыми глазками и жидкой бороденкой. Однажды он услышал, как мамки говорили промеж себя. «Коли дитя плюнет, то волос расти начнет». Вот он и задумал доброе дело, как бояре выйдут после сидения воздухом подышать, примериться и плюнуть Милославскому на бороду. Улучил момент, пока мамки отвлеклись чем-то, свесился вниз, подождал, когда Илья Данилович подойдет, прицелился и плюнул. Токмо попал не на бороду, а на нос старцу.

Ох, и попало тогда от батюшки! Не только ему, всем попало! И нянькам за недогляд, и ему – за неуважение к старшим, и братьям – для порядку. Тяжелее всего Петруше было перед старцем Милославским извиняться. Он объяснить хотел, что для его пользы старался, о густоте волос на козлиной бороде. Услышав, что Петр так старцу и сказал, Алексей Михайлович осерчал еще более. А Милославский тогда бороденку еще выше задрал и закричал, что значимость рода не длиной бороды меряется. И что негоже тестю от зятя такое бесстыдство терпеть.

Старец долго еще на Петрушу гневался, и когда никого рядом не было, грозил посохом.

Алексей Михайлович всех сыновей тогда наказал примерно. Заставил целый день поклоны бить и жития святых учить. К мальчикам он был строг, хотя и любил их безмерно. У Федора и Ивана после учения немного времени на забавы оставалось. Но уж когда они вместе собирались, то резвились, как дети малые.

Счастливое это было время, пока батюшка не отправился в мир иной.

Петру захотелось зайти внутрь. Когда-то вход в жилые покои Алексея Михайловича был с улицы, а теперь был заключен внутри здания. Он подошел к Золотому крыльцу с висячими гирьками и низкими арками. Вспомнилось, как, убегая от мамок, кормилицы и прочих прислужниц, прятался за каменными балясинами. Там он подсматривал, кто жалобу принесет и опустит в ящик, спускаемый из челобитного окна с ярким наличником. Называли этот ящик долгим, оттого, что жалобами никто не интересовался и не рассматривал. И поговорка отсюда пошла «Не откладывай дело в долгий ящик».

Люди подходили сюда крадучись, по многу раз обернувшись по сторонам, выбрав момент.

Петр осмотрелся вокруг в поиске ящика и, не найдя, подумал: «Занятно было б на себя донос почитать! Что в мое время злило, ныне б позабавило! Время у любого зла зубы стирает!»

Поднявшись по лестнице, Петр вошел в Передние сени. Те же три окна в резной каменной кладке, по форме напоминавшей стоящих плечом к плечу. Путь в Престольной палате шел через палату Думную. Здесь собирались бояре для решения важных вопросов.

Лица ожидавших здесь бояр были красными и потными от боязни. Крут был батюшка, спуску не давал, хоть и звали его Тишайшим. Пока насидятся здесь да думам своим пострашатся, совсем на скамьях взопреют. Помнит, как подбежал он однажды к Артамону Матвееву и спросил:

– Дядька Артамон Сергеевич, а почто ты здесь сидишь, тебя же батюшка привечает?!

Звонко сказал, на всю палату.