Тот, кто меня вернул

Я хочу быть одной из них, веселой и щедрой, и поддерживать заболевшую приятельницу. Я не хочу быть собой.

Когда коллеги заваливаются в мою квартиру группами, с пиццей, десертом и выпивкой, становится еще хуже. Присутствие толпы – это залог безопасности. Так им намного легче улыбаться и притворяться, что все хорошо. Что я выгляжу бодрее, чем на прошлой неделе. Что у меня улучшился цвет лица.

В такие моменты мне не хватает места в собственной квартире.

Здесь душно. Веселая компания душит. Я целыми днями лежу в постели, а чужое веселье нарушает мой покой. Да, у меня депрессия. Да, такое случается после операции, а я перенесла целых две, если считать надругательство Василия Седова. Самое страшное то, что я потеряла силу воли. Если бы я была такой, как Станислав Седов, я бы все смогла, не сдалась, не сдулась. Но – увы. Прошли недели, а я так и не вернулась к врачу, не явилась на реабилитацию. Запустила себя. Ношу мою бесполезную руку перед собой, как трофей. Как предвестник конца. Белый флаг моей жизни.

Гости шумят. Пьют шампанское, шутят, переходят из комнаты в кухню и обратно. Создают надоедливый фон, призванный отвлечь меня от грусти.

Тихо приоткрыв входную дверь, я выхожу на лестницу. Никто не замечает моего ухода, им без меня легче. Я не поддаюсь их участливому веселью, их утешительным словам, их дурашливому тормошению. Как и большинство врачей, я невыносима в роли больной.

Спускаюсь на этаж ниже, чтобы знакомые не заметили меня, если откроют входную дверь. Замираю на последней ступеньке и хватаюсь за стену в поисках опоры.

Задыхаюсь от страха. Колючие слезы застилают глаза.

Передо мной мужчина из лифта. Мерзавец, связавший меня перед операцией. Неужели это не конец?! Неужели Седову недостаточно свершенной мести? Мне не скрыться от его людей. Они найдут меня и снова отомстят, мне и остальным.

Лучше уж сразу.

Сморгнув слезы, я подхожу к мужчине и встречаю опасность лицом к лицу. Вернее, лицом к спине, потому что, глянув на меня, он отворачивается. Сидит на низком подоконнике лестничного пролета и смотрит в грязное окно. Рядом с ним консервная банка, старая, уже не разглядеть от чего. То ли консервированные помидоры, то ли фасоль. Сейчас в ней только пепел и окурки.

Страх испаряется так же быстро, как и появился. Мои эмоции давно уже истощились до предела. Классические фазы горя – шок, отрицание, гнев – закончились, и на меня снизошли тоска и безнадега. Затянули меня как болото, а на острые эмоции не осталось сил.

– Что ты здесь делаешь? – требую хриплым голосом.

– Зашел убедиться, что ты не наделала глупостей.

Не наделала глупостей. Интересный выбор слов.

Он так и не поворачивается ко мне, смотрит в окно – серое, в дождевых потеках и плевках пепла.

– Я не наделаю глупостей. Можешь передать Василию Седову, что я никому не жаловалась.

– Я не об этом, а о твоем состоянии.

Он не имеет права мной интересоваться. Сочувствующий хищник волнуется о благополучии жертвы?

Хочу вцепиться ногтями в его лицо. Где он был все это время?! Почему не появился, когда меня калечили?

– Какого черта ты напал на меня в больнице? Связал, запер и вел себя как дикарь. Почему ты не хотел пускать меня на операцию?

– У меня было плохое предчувствие.

– В лотерею не пробовал играть? У тебя интуиция на высоте.

Яркий, заметный мужчина. Не красавец, но черты лица крупные, интересные. А главное – внутренняя сила. Видна во всем – в повороте головы, в осанке, в развороте плеч. Уверенность и решимость. Мне бы занять у него хоть чуть-чуть, на время. Чтобы по собственной воле слезть с дивана.

Осмотревшись, мужчина вздыхает.

– Василий был взвинчен до предела, а в таких ситуациях он невменяем, особенно с женщинами. Я подслушал твой разговор с заведующим и узнал, что ты один из хирургов Стаса. Меня как ударило – понял, что Василий к тебе прицепится. Что бы ни случилось, даже если все пройдет хорошо, он найдет в чем обвинить. Ему нужна жертва, понимаешь? Он не умеет справляться с горем. Пока не накажет кого-нибудь, не успокоится. А ты… светилась как маяк. В тебе столько жизни и энергии, прямо через край, даже посторонним достается. Для Василия это как мишень на лбу. У него сложные отношения с женщинами. Четвертая жена в суд подала, пятая сбежала, а остальные… много слухов ходит. Я предчувствовал, что случится что-то очень плохое, вот и сделал первое, что пришло в голову. Запер тебя. Сам на самолет опаздывал по срочному делу. Не брать же тебя с собой, вот и запер. Велел охраннику выпустить тебя через час. К тому времени тебе бы уже нашли замену.

– Мог бы сказать правду. Дескать, отец больного крайне опасен и ненавидит женщин, особенно таких, как я. Даже если все пройдет хорошо, он меня покалечит, чтобы отомстить судьбе за аварию сына. Я бы поняла… постаралась бы понять!

Впервые за эту встречу мужчина смотрит прямо на меня. Щурится, будто и вправду решает, не допустил ли он ошибку.

– Ты бы поверила мне и отказалась оперировать?

Приходится признать правду.

– Нет, не отказалась бы. Как только мне удалось избавиться от кляпа, я позвала на помощь и сразу поспешила в операционную. Ни за что бы не отказалась от операции, даже больничной охране не пожаловалась.

– Зря.

– Уже знаю, что зря.

– Вот и я решил, что ты не откажешься от операции, поэтому и связал тебя. Плохо связал. А теперь вот вернулся в город и узнал о том, что случилось.

Мы молчим. Я прислонилась к стене, он снова смотрит в окно. Покачивает ногой. Уже не вызывает во мне странную реакцию, как при первой встрече в лифте. Не знаю, что это было. Наверное, придется поверить в судьбу, ведь она пыталась меня предупредить, а я не прислушалась. Не поняла предупреждения.

– Ты работаешь на Василия Седова?

Молчание в ответ. Я и так знаю, что работает. Он только что признал, что Седов-старший – законченный мерзавец, но его это не смущает. Все они в одной связке, преступники. Теперь я верю всем ходящим о Василии слухам, даже самым жутким.

– После операции Василий искал человека по прозвищу Ад, который улетел к невестке из-за брата. Он говорил о тебе?

– Да.

– Почему тебя так называют?

– Андрей Денисов.

– Ага, Ад. Забавно.

– Обхохочешься.

– Ладно, ты убедился, что я не наделала глупостей. Больше не приходи. Никогда, ладно?

Поднявшись, Ад собирается уйти, но задерживается. Недовольно хмурится и кивает в сторону моей квартиры.

– У тебя веселая вечеринка.

– Ага, обхохочешься.

– Ты сбежала с собственной вечеринки? Куришь?

– Нет. Вышла проветриться.

– Здесь воняет старыми окурками.

– Так пахнет чужое одиночество. – К моему удивлению, я сказала это вслух.

– Дело не в одиночестве, а в отсутствии балкона. Те, кому негде курить, выходят на лестницу. Если тебе хочется одиночества, выгони своих знакомых.

– Не могу, мне положено их любить, потому что они желают мне добра. Уходи, Андрей, и больше не возвращайся!

– Зови меня Ад, чтобы между нами не было никакого недопонимания. Я ад, Лера. Помнишь, какими словами ты обзывала меня в больнице? Ты не ошиблась. Не ищи во мне хорошего.

Волна паники касается лица, ледяными щупальцами сползает на шею. Легкая, проходящая паника. На большее не осталось сил.

– Я не представляю угрозы для Василия. Я ничего не рассказала полиции и не собираюсь.

– Рука заживает? – ловит взглядом мои застывшие пальцы.

Завожу загипсованную руку за спину и отступаю к лестнице.

– Прощай, Ад! Больше не приходи.

Он уходит, а я сажусь на подоконник и смотрю, как он запрыгивает в черный внедорожник. В потертых джинсах и кожаной куртке он кажется обычным мужиком, а не наглым преступником, неспособным смирить своего психованного работодателя.

Коллеги расходятся, унося с собой смех и легкое опьянение, а я ложусь спать. Я всегда любила спать, поэтому и проспала в тот знаменательный день. День моего конца.

***

Когда ты на больничном, необязательно рано вставать. Не надо запрыгивать в душ в полусонном состоянии, есть на ходу, ругаться в набитом общественном транспорте. О деньгах волноваться рано. Мне дали скидку, как сотруднику, и страховка покрыла стоимость операции. Сбережений хватит на какое-то время. Я подрабатывала как могла, копила на собственную квартиру. Это было в прошлой жизни.

Когда ты на больничном, можно проснуться в десять утра и смотреть телевизор. Ткнуться носом в пустой холодильник и пожевать сухую овсянку. Зайти в душ, простоять в нем полчаса, покачиваясь под музыку воды, и забыть кондиционер для волос. И шампунь. И полотенце. Вернуться на диван, оставляя за собой лужи. Можно позволить себе погрузиться в горе и нырять все глубже и глубже. Наслаждаться саморазрушением.

А потом вскрикнуть от неожиданности, когда в полуденной тишине квартиры раздается дверной звонок. Снова и снова. Телевизор все громче, и звонки тоже. Трель режет слух сталью скальпеля. Хирургического.

Неужели не понятно, что я не собираюсь открывать?!

Пришлось открыть. Куда денешься, если начали сносить дверь?

Ад.

Какого дьявола?! Мы же вчера попрощались? Я бы испугалась, но нет сил.

Ад вваливается в квартиру и, бросив на меня вопросительный взгляд, обходит лужи на полу. Пусть думает что хочет, мне все равно.

– Всемирный потоп? – усмехается и ныряет в холодильник. – Негусто тут у тебя. Друзья все подъели?

Закрывает окно на кухне, стряхивает снежинки с подоконника и смотрит, как они тают.

Так и стоим. Он полностью одетый, у окна. Я в мокром халате, в дверях.

– Лекарства принимаешь? – спрашивает через плечо.

– Какого дьявола…

– Просто ответь, Лера!

– Только обезболивающие, когда надо. – Отвечаю неохотно, но мне любопытно, с какой стати он этим интересуется.

– Где ты хранишь лекарства?

Холод сжимает горло, царапает, но это всего лишь слабый отголосок страха.

Ад не ждет ответа. Сканирует взглядом кухню, находит лекарства в корзинке около чайника и кладет в карман.

– Ты едешь со мной.

– Нет! Нет-нет-нет! Оставь меня в покое!

Пячусь из кухни, готовлюсь к побегу. Босая, мокрая. Отчаявшаяся.

Ад надвигается на меня, припечатывая каждым шагом. Останавливается, и я нервно сглатываю, не зная, чего ожидать.

– Высуши волосы! – Отодвигает меня к стене и проходит в комнату, единственную в моем незамысловатом жилище. Квартира маленькая, но мне хватает. Моя жизнь в больнице. Вернее, раньше моя жизнь была в больнице. Теперь я… теперь я не знаю, где… я вообще ничего не знаю.

Осмотрев комнату, Ад выключает телевизор и поворачивается ко мне.

– Хочешь, чтобы я высушил тебе волосы?

– Пошел ты!

Открывает шкаф, достает что попало – юбки, брюки, футболки. Бросает на диван бесформенной кучей.

– Мне нужен чемодан или мешок для мусора! – требует.

Я усаживаюсь на диван и смотрю в окно. Я ослабла, на овсянке долго не протянешь, да и на вечеринке не прикоснулась к еде. Драться с Адом я не собираюсь, да и не смогу. Спорить тоже. Остается одно: бездействие. Следовать его приказам я уж точно не стану. Запахну промокший халат потуже и буду смотреть в окно.

Ад возвращается из кухни с большими мешками для мусора и пихает в них мое добро. Выворачивает ящик с нижним бельем в один из мешков.

Интересное такое похищение, отличается от прошлого. В этот раз меня забирают вместе с вещами, а значит, надолго. Причем похититель сам пакует мои вещи (кидает их в мешки для мусора) и требует, чтобы я высушила волосы.

Как говорится, похищение похищению рознь.

– Если сама не соберешь шампуни и всякую бабскую хрень, то будешь пахнуть моим гелем для душа. Я цветочную дурь дома не держу, и расчески у меня тоже нет.

Я не двигаюсь с места.

Собрав одежду, Ад окидывает меня критическим взглядом, копается в ближайшем мешке и бросает мне тренировочный костюм.

– Одевайся!

Как сделать, чтобы он отстал? Я сама наведу порядок, разложу вещи по местам, только пусть он уйдет. А то либо разрыдаюсь, либо попытаюсь вцепиться ему в лицо. В любом случае ничем хорошим это не закончится.

– Без проблем, Лера, тогда я сам тебя одену. – Дергает за ворот мокрого халата, обнажая плечо, и я тут же отползаю в сторону, размахивая руками. Живенько так отползаю, на удивление быстро. Откуда только силы взялись?

– Отстань! – кричу со слезами в голосе. – Я сама оденусь. А ты пока…

– Что я пока? – интересуется Ад с намеком на ухмылку. Так бы ему и врезала… а потом… еще раз врезала… и чтобы царапины по всей наглой морде. Кровоточащие. У меня и ногти как раз отрасли.

– А ты пока убирайся отсюда и не возвращайся!

– Это не вариант. Ты поедешь со мной, Лера. Когда научишься о себе заботиться, тогда и вернешься домой. До какого состояния себя довела! Смотреть страшно!

Ох, как я подпрыгнула на диване! Ох, как разозлилась! Однако вспышку гнева заглушило осознание того, что Ад прав. Я действительно не забочусь о себе, совсем. Но это не дает ему права вмешиваться.

– Одевайся, Лера, а я пока посмотрю, что взять из ванной комнаты. Делаю скидку на то, что ты вчера напилась на вечеринке, поэтому собираю твои вещи сам. Но больше не потерплю неподчинения. Поняла?

Да уж, напилась. Скажет тоже!

– Повезешь меня к Василию, чтобы он искалечил левую руку?

Ад не отвечает, берет очередной мешок и направляется в ванную. Судя по звуковым эффектам, он не церемонится – сметает флаконы с полок и вытряхивает содержимое ящичков в мешок. Слов нет! Собрались в дорогу, короче.

Я переодеваюсь с неслыханной скоростью, нервно косясь на приоткрытую дверь. Ад заходит в комнату с моим пальто, шапкой и полотенцем.

– Не хочешь сушить волосы феном, вытри досуха.

Скалюсь на него, не скрывая неприязни. Кого он из себя строит? Доброго самаритянина? Седов искалечил меня, разрушил мою жизнь, а теперь Ад притворяется защитником. Он! Работает! На Седова! Они одинаковые! Преступники!

Отодвигаюсь в сторону и выплевываю с ненавистью:

– Пошел вон!

– Именно это я и собираюсь сделать, но только вместе с тобой. Высуши волосы! – Дергает меня за плечо и тут же отступает, увидев гримасу боли на моем лице. – Извини! Я с бабами не нянчусь, так что лучше не зли меня.

Я уже приноровилась все делать левой. Хирургам в этом смысле легче, обе руки всегда в работе. Но Аду незачем об этом знать. Пусть смотрит, как я мучаюсь из-за его начальника. Вешаю полотенце на правую руку, прямо на гипсовую повязку. Еле удерживая, вазюкаю полотенцем по голове под тяжелым взглядом Ада. Он протягивает руки, собирается помочь, но потом отступает. Боюсь представить, как бы он сушил мои волосы. Небось скальп мне снял бы, «случайно».

– Шапку надень!

Смотрю на него сквозь темную сеть мокрых волос и натягиваю шапку. Бабушка связала ее год назад. В другой жизни, когда я была хирургом. Подающим надежды.

Ад смотрит на мою руку и кривит рот. Неподвижные пальцы виднеются из-под края гипса, и он таращится на них, взбалтывая мою злобу. Пытаюсь спрятать руку, но он удерживает силой и приказывает:

– Подвигай пальцами!

Отворачиваюсь и разглядываю высыхающие лужи в коридоре. Не собираюсь слушаться Ада, пусть прекратит пялиться на мою руку. Пальцы еле двигаются, спасибо его заботливому начальству.

– Ты делаешь упражнения?

– Какие еще упражнения? – придуриваюсь. Хочу, чтобы он ушел и оставил меня в покое, но я слишком ослабла от голода и горя, чтобы оттолкнуть его и сбежать.

– Хоть какие-нибудь! Тебе назначили целую программу реабилитации – физиотерапию, массаж, лечебную гимнастику, да и гипс пора снимать. А ты не явилась ни к врачу, ни на процедуры и совсем запустила свое здоровье. Ты хоть что-нибудь делаешь?

– Ты слишком много знаешь. Прекрати лезть в мою жизнь!

Мне стыдно. В этот момент мне впервые становится стыдно из-за того, что я позволила себе распасться на части. Я восхищалась Станиславом Седовым и его непобедимым оптимизмом, а сама сдалась без боя.

Мне стыдно смотреть на Ада. Он видел меня другой, пышущей жизнью и счастьем, а теперь…

Но нет, только не жалость! Все что угодно, только не яд снисходительного сочувствия! Пусть лучше искалечат левую руку.

– Я не хочу с тобой ехать!

– У тебя нет выбора.

– Ты меня достал. Совсем. До предела.

– Это радует. Будем поддерживать бодрящий уровень неприязни в наших отношениях.

– Куда ты собираешься меня везти? Только не говори, что там будет Василий Седов.

– Нет, не будет. Мы поедем ко мне на дачу.

– За грибами?

Ветер швыряет в окно охапку рыхлого снега, и Ад усмехается.

– Точно, за грибами.

– Ладно, подожди!

Неохотно соскабливаю себя с дивана и иду на кухню.

Беру с собой домашнюю аптечку и защитную пленку для гипса. Останавливаюсь и неуверенно смотрю по сторонам. Что берут с собой во время похищения? Оружие? Ведь могу взять нож, выйти в коридор и приставить его к горлу Ада. Отомстить в его лице всем, кто разрушил мою жизнь: Василию Седову, охране, хирургу-мучителю.

Кладу руку на холодную рукоять ножа. Сжимаю. Левой рукой не так удобно, но справлюсь. Могу ударить Ада в спину. Ведь могу же, правда?

Закрываю глаза, представляя свои действия. Захват, черная рукоять в руке, блеск лезвия. Замах – и…

– У меня очень много дел, Лера. Очень! На то, чтобы попытаться меня убить, у тебя меньше минуты. Потом поедем на дачу.

– Я не…

Вздрогнув, роняю нож в раковину.

– Вот именно, что «не». Готова?

– Зачем ты меня похищаешь?

– Похищаю? – Ад смеется так искренне, как будто это шутка года. – Если тебе так легче, то скажем, что я тебя похищаю. Почему бы и нет? Меня давно не пытались убить, скучно живется, а с тобой появится развлечение.

Кажется, я сейчас взорвусь от гнева. Прикусываю губу и выхожу в коридор.

Хмурясь, Ад смотрит, как я надеваю пальто. С трудом просовываю гипс в узкий рукав и удерживаю пальто на груди, не застегивая. Ад приоткрывает рот, показывая на пуговицы, потом бурчит что-то злое и выкидывает мое добро в мешках на лестницу. Флаконы звенят на бетонном полу лестничной площадки, запах духов ударяет в нос. Одна из бутылочек разбилась, теперь все пропахнет, да и ладно. Мне плевать. Пусть бросит все мешки в мусоропровод, и тогда я стану свободной. Совсем. Без единого якоря, без имущества, связей и обязанностей.

Свобода – это хорошо. Свобода мне нравится.

Только провалившись в пустоту, ты научишься ценить почву под ногами.

***

Я не могу найти себе места. Ни во внедорожнике Ада, который немного похож на машину, в которой меня похитили. Ни в магазине, в который Ад тащит меня перед выездом из города. С ума сойти! Мы едва знакомы, а он насильно забирает меня к себе и заставляет идти в супермаркет. Тащит за собой через всю парковку, бормоча что-то по поводу бесполезных баб.

Огни оживленного магазина отзываются резью в глазах.

Ад заходит в буфет и встает в очередь, как примерный гражданин. Пусть не притворяется: такие, как он, не ждут, чтобы получить желаемое. Они берут, не заботясь о последствиях.

– Лера, тебе надо перекусить. Ты еле держишься на ногах. Выбирай бутерброд! – говорит Ад и вопросительно смотрит на меня. Продавщица тоже. Кажется, весь окружающий мир осуждает меня за насупленное молчание.

Отступаю к лестнице и спускаюсь вниз. Ненавижу, когда меня кормят, когда относятся снисходительно, как к ребенку. Я всегда все делаю сама.

Голова кружится, и я неловко хватаюсь за перила. Нога соскальзывает, и – ох! – я приземляюсь на ступеньку. Ад стоит на лестнице за моей спиной, не помогая и не комментируя падение, и впервые за этот день во мне зарождается благодарность. Если бы он отругал меня, я бы разрыдалась. Прямо на лестнице, при посторонних. Поэтому хорошо, что он молчит.

Ад проходит мимо, оставляя меня сидящей на ступенях. Выбирает самую большую тележку семейного размера и заявляет приказным тоном:

– Выбирай еду на неделю!

Мне! Мне приказывает! Валерии Леоновой, которая испокон веков покупает еду только в больничной столовой, а дома питается урывками и без особого шика.

– Ты же баба, – поясняет для особо тупых.

– Надо же, от тебя и это не укрылось!

С этим напутствием мы двигаемся вперед по супермаркету. С продуктовой тележкой Ад выглядит нелепо, ему не к лицу обыденная жизнь. Суровый мужчина с темным, цепким взглядом, он вызывает опаску. Заставляет обходить его стороной. Классический плохой парень, который ведет себя странно. Достает из кармана апельсиновый сок и бутерброд с колбасой и сыром. Протягивает мне, нетерпеливо потряхивая рукой.

– Ешь!

Значит, он таки купил мне еду в буфете.

Вздохнув, беру предложенное, быстро заглатываю и даже выдавливаю из себя «спасибо».

Я не люблю кривляться и устраивать сцены, но каждый взгляд Ада пробуждает в памяти жуткие ассоциации. Поэтому я не могу не бунтовать, не могу притворяться, что мне приятно его вмешательство в мою жизнь. Однако стараюсь сдерживаться. Наверное, потому, что на похищение это не похоже. Я могу уйти прямо сейчас, могу позвать на помощь и вызвать полицию. Однако… ничего этого не делаю. Мне не хочется возвращаться в квартиру, где живет отчаяние. Меня заинтриговало поведение Ада, его мотивы. Ругаться с ним интереснее, чем тонуть в тоске и безнадеге. Скоро я сбегу от Ада и начну жизнь сначала, а пока…

Нам предстоит купить еду на неделю.

– Я не знаю, что ты ешь, – говорю, разглядывая переполненные полки.

– Я всеядный. А ты?

– Тоже.

Вот и познакомились.

Представляю выражение его лица, когда я предложу ему сухую овсянку!

– Ад, я не умею готовить.

В ответ он ругается, обзывает меня беспомощной обузой. Перед моими глазами красная пелена гнева. Еле сдерживаюсь и отстаю на пару шагов, чтобы не подраться с ним в общественном месте. Шансов победить у меня нет, однако удар гипсом по голове запомнится надолго.

Ад не виноват в моей трагедии, но какого черта он ко мне лезет и при этом ругается? Для меня он навсегда связан с Седовым, и каждое напоминание о случившемся вызывает нестерпимую боль. Как пульсирующий нарыв.

– Научишься готовить! – заявляет он.

– Ну да, запишусь на курсы идеальных жен.

Ад не реагирует на мой жалкий юмор и толкает тележку в отдел косметики.

– Кремом я не питаюсь, – острю, но послушно следую за ним.

Он кидает в тележку пару тюбиков крема и направляется в отдел игрушек. Игрушек! Раздраженно сканирует полки, матерится, потом подхватывает упаковку теннисных мячей и смотрит на меня с немым вопросом.

– В теннис будем играть? – вопрошаю раздраженно.

Похоже, Ад совсем свихнулся.

– Тебе эти мячи подойдут?

– Для чего?

Ругнувшись, он достает из внутреннего кармана стопку бумаг – копию моей медицинской карты. Для людей Седова не существует никаких правил этики. Чудовищно! Мало того, что Ад добыл конфиденциальные медицинские документы, так еще и умудрился сделать это в выходной день.