Истеричка. Женские трагедии

5

Лиза и Синицкий – это сочетание мне отдаленно что-то напоминает… Шампанское с водкой, скорее всего, – смесь дикая, бессмысленная, и химические реакции в этом коктейле проходят также стремительно. За столом мое тонкое наблюдение звучит немного проще.

– И как же быстро они успели снюхаться! – Аллочка читает мои мысли.

Мы все удивляемся этому обстоятельству и сразу начинаем сопоставлять события, подсчитываем сроки.

– На первом курсе Лиза была беременная, – рассуждает Аллочка, – весной она родила…

– В феврале, – Чернушкина поправила, – я знаю точно, ребенок был февральский.

– Хорошо, в феврале родила, летом каникулы, а осенью она уже с Синицким. Я даже знаю, в какой день…

Аллочка хотела поделиться, но пока она моргала, Бражник прошмыгнул вперед.

– Я помню, помню! – он засуетился. – Я помню странный эпизод… На лекции по философии, нам читали Ницше. – Он уточнил: – Вы тоже должны эту лекцию помнить!

– Естественно, мы помним, – усмехнулась Чернушкина, – Бражник, даже и не сомневайся, нам больше помнить не о чем.

– Вы все пропускали, а я был на каждой паре…

– Пушистик! – я его погладила по спинке.

– Это было еще зимой, – он улыбнулся, – у Лизы был уже большой живот, но платья она всегда носила короткие. Она никогда не прятала свои ножки. Вы помните, какие у Лизы были ножки?

Бражник прищурился хитро, как фокусник, и я увидела, я вместе с ним тоже увидела Лизу и вспомнила ножки.

– Точеные ножки в черных колготках.

– У нее было платье такого цвета, как шоколад. Из мягкой ткани… – Бражник показывал пальцами, как будто щупал сукно. – Ткань похожа на мех. Какая-то чудесная шерсть! Мне все время хотелось потрогать…

– Ангорка, – с усмешкой прогундела Аллочка, – тогда все рынки были завалены китайской ангоркой.

– Наверно…

Бражник закрыл глаза, чтобы вспоминалось лучше, он стал похож на грустного кота.

– И что-то такое летящее на ней всегда висело, платок или палантин… А вы еще все подбегали к ней, я помню, помню, вы просили потрогать живот, чтобы загадать желание. Что вы там загадывали-то? А? Вот дурочки…

– Я не трогала живот, – говорю, – я была в ужасе от живота! Восемнадцать лет – какие нам дети?

– Ближе к теме! – Чернушкина подстегнула.

– Так вот, рассказываю. На этой лекции Лиза сидела рядом с Синицким. И что удивительно, до этого он никогда не приближался к ней и вдруг садится рядом и сразу начинает ее отвлекать. Я даже знаю, над чем они смеялись! Он рисовал меня с хлыстом, я тогда увлекался Маркизом де Садом, и этот засранец…

– Регламент, Бражник, регламент!

– Да! – подпрыгнул он и засмеялся. – А профессор! Вы помните нашего философа?

– Лысина, очки и свитер, – прогундела Аллочка.

– О! Это был оч-чень талантливый человек! Он любил провокации. На этой лекции он специально переврал цитату из «Заратустры», он сказал: «Женщина – это средство для отдохновения воина». И что тут сразу началось! Все девки разорались: «Ницше – фашист!», «Мы никакое не средство»…

Бражник согнулся и начал хихикать, пока еще тихо, пока еще только от предвкушения, но мне уже хотелось, уже хотелось с ним похохотать, только я не могла вспомнить, над чем. На этой паре меня не было, я эту пару проспала.

– Все! – Чернушкина щелкнула пальцами. – Вспомнила!

– Конечно, ты помнишь, дорогая! Ты же тогда громче всех возмущалась. Как обычно…

– Да что ты говоришь? – по-моему, она кокетничала. – Я? Возмущалась?

– Да! – Бражник улыбнулся во весь рот и с радостью великой ей напомнил: – Ты встала и на всю ивановскую заявила: «Меня зовут Любовь Чернушкина! Я не согласна с Ницше!»

Он засмеялся визгливо, с причитаниями: «Меня зовут Любовь Чернушкина! Я не согласна с Ницше!»

Чернушкина махнула на него рукой и взяла садок, такой небольшой беленький садочек, она с удивленьем посмотрела на содержимое. Там были утиные головы. Их разрезали вдоль, симметрично, так, чтобы у каждой половинки остался свой глаз и клюв, череп вскрыли, а есть нужно было мозги, маринованные утиные мозги.

– Это что? – спросила она. – Кто это заказал?

– Это ты заказала, – хихикнула Аллочка, – ты сказала «и что-нибудь мясное».

– Все, все, – Бражник вытер слезы, – и ведь к чему я все это начал?

– Ницше! – я напомнила.

– Да, – он собрался, – Ницше! Так вот, Лиза болтала с Синицким, все уже замолчали, а Лиза засмеялась. Тогда профессор к ней обратился: «Мадемуазель! Мадемуазель в третьем ряду, вы тоже не согласны с Ницше?»

– Как он угадал! – я перебила нечаянно, – Лиза и была мадемуазель! Эта шляпка ее… Это ее перо страусиное… Перчаточки зеленые! Как я себе хотела такие же перчатки…

– Вот он и сказал ей «Мадемуазель», а она встает… Вы помните, как она встала?

– Да! – Чернушкина ответила. – Она сказала: «Воин уже отдохнул!» – и пузом вперед!

– Нет, нет, нет! – Бражник погрозил ей пальцем. – Она не так сказала. Она сказала: «Отчего же? Я согласна с Ницше». А потом встала, повернулась боком и скинула шаль, показала профессору свой живот и говорит ему: «Смотрите, воин уже отдохнул» – вот так она сделала. Актриса…

– И он ей сразу пятерку автоматом, – Аллочка это запомнила. – Говорит ей: «Несите зачетку». А сам аж покраснел!

– Подожди, подожди, слушай! Сейчас будет самое главное!

– Ах, еще только будет!

– Сокращай, Бражник!  – Чернушкина его подстегнула. – Сокращай!

– Да! – он взмахнул рукой, как дирижерской палочкой. – Лиза вернулась на свое место, а Синицкий… Он же везде тянул свои лапы! Вы не поверите – он потрогал ее живот! Он спросил ее: «Можно?» – и сразу лапу положил, она еще не успела ответить, а он сразу к ней всю пятерню! А потом он руку отдернул… Мне показалось, он испугался.

– Ребенок толкнул? – я подумала.

– А я и говорила, – Чернушкина воспряла духом, – Синицкий – страшное ссыкло.

– Я это очень хорошо запомнил! – Бражник торопился. – Мне самому хотелось потрогать, не обязательно Лизу, не в этом дело… Мне всегда хотелось так же просто и легко потрогать девушку, но я не мог себе такого позволить, мне казалось это хамством. И вдруг Синицкий… Его рука на животе у Лизы… И она разрешила…

– Нахальство, Бражник, второе счастье, – Чернушкина опять кого-то процитировала.

– Все говорили, что Синицкий – мачо… И я верил во все эти слухи. Да, он сам их распускал, но я-то принимал все за чистую монету! Мне сейчас противно, как вспомню его… Стоит в туалете, вытаскивает свой орган…

– Хватит!

– Он мог бы как-то спрятаться, зайти в кабинку… А он всегда у писсуара! Я, честно говоря, не могу сказать, действительно ли там было у него что-то особенное…

– Бражник! – Чернушкина его отчитала. – У тебя всегда были какие-то странные эротические фантазии. Ты мне как-то сказал: «Почитай сто дней Содома». Я, овца, открыла… Боже мой!

– Это сатира! – засмеялся Бражник. – Это сатира! Дорогая, ты все понимаешь плоско!

Чернушкина подставила ему садок с утиными мозгами.

– На, – говорит, – попробуй. Ты любишь у нас все необычное.

6

Мы все любили необычное. Синицкий тоже. Поэтому в тот день после лекций он увязался за Лизой. Они выходили вместе из нашего корпуса в компании ее подружек. Все пошли на остановку по тропинке через парк. Я тоже двигалась по той тропинке, только немного позади, я слышала, как наши попрыгушки хохотали. День был солнечный, мороз немножко отпустил, лекции кончились, чего ж им было не поржать.

На переходе горел красный, но машин не было, и наши лошади помчались через дорогу, заодно прокатились как на коньках по скользкому шоссе. А Лиза осталась. Она дождалась зеленый, а когда загорелся, она сначала посмотрела направо, налево и только после этого пошла, осторожно, как все беременные женщины. Синицкий взял ее под руку, и она облокотилась, но без жеманства, просто потому что боялась упасть.

А я шла сзади, в трех шагах. Я оказалась случайным свидетелем точно так же, как все остальные. Слишком маленьким был наш мирок, поэтому мы постоянно сталкивались в узких местах, как машинки на автодроме. Я не знаю, нечаянно это происходило или нам хотелось столкнуться.

Поэтому теперь мы все знаем про Лизу гораздо больше, чем нам положено. Я, например, знаю, что у Лизы на кухне стоял овальный стол и на нем всегда лежало блюдо с зелеными яблоками. Знаю про яблоки, хотя не была у нее на кухне ни разу. Но так уж получилось – за время многолетних дебатов мы обшарили каждый угол в ее квартире, так что теперь мне известно, что кухня была в синем глянце, а стены в квартире были отделаны тканью, и, если схватишься за косяк, пока снимаешь ботинки, рукой почувствуешь ребристый выпуклый орнамент. В прихожей был постелен мягкий ковролин, так что тапочки Лиза не предлагала. И мягкие игрушки были раскиданы повсюду, их была прорва, и куча маленьких подушек, и мягкий диван – все было мягким у Лизы в квартирке, как будто подсознание ее предупреждало, и она заранее старалась подстелить.

На полу в гостиной у дивана лежало нечто шедевральное – белый ковер с высоким ворсом. Мы столько раз про этот ковер трепались, что теперь он мне кажется грязным, слишком часто мы шастали туда-сюда-обратно по этому ковру и по этой судьбе. Да, мы вели себя как папарацци, бесцеремонно топтались и следили. Какие могут быть церемонии, когда нас прет от этой темы?

А Лиза сама виновата, она повсюду нас пускала. Иначе откуда могли мы узнать, что она занималась любовью с Синицким на этом ковре? И даже поза не осталась в тайне, уже на следующий день все были в курсе и шептались с умным видом: «Сумасшедшая, зачем она затащила его к себе?»

Из белого ковра мы сгондобили анекдот, ведь муж пришел, как в анекдоте, чуть раньше, чем обычно. Ничего криминального он не застал, Синицкий и Лиза прощались в прихожей, когда он нажал на звонок. Лиза тут же изобразила сцену: «Синицкий! Не забудь конспекты!» А муж, он, видимо, тоже был немного артистом, муж посмотрел на Синицкого внимательно, как будто специально решил запомнить на всякий случай, и подмигнул ему в шутку: «Поддруживаешь, студент?»

Это было в ноябре, ясным денечком по морозцу Лиза с Синицким убегали с последней пары через сад, он начинался сразу за нашим факультетом. И я как раз стояла там, немного в стороне, за ветками. Не очень помню имя, с кем целовалась, мне уже неинтересно, а Лизу помню, она смеялась, ее каблучки хрустели на льдинках, в двух шагах от моей яблони.

– Она лежала на спине… – Бражник пытается вспомнить, как будто сам лично все видел. – Она лежала на спине, а Синицкий сел к ней на грудь… Он сам рассказывал об этом сначала одному своему другу, потом второму, потом уже не помню, кто мне говорил… Я, как услышал, так сразу и подумал: «Боже мой! Он ведь даже не подлый! Он всего лишь пустой человек! И за что ему так повезло?»

– Бражник, – Чернушкина его перебила. – Когда ты женишься? – Она кивнула Аллочке: – Ему жениться пора, а он все сидит, все чего-то вспоминает, вспоминает…

– Это же очень красиво! – он вдохновился, развел руками и чуть не лег на стол. – Ты представь: белый ковер, он сидит у нее на груди, она не может шевелиться, и его орган упирается ей в губы…

– О Боже! – Чернушкина застонала.

– А? – Бражник расцвел. – Ты почувствуй, почувствуй накал. Неужели ты никогда не делала минет в такой позе?

– Бражник! – она ему сказала с укором, с материнским. – Успокойся! Ты меня знаешь: я бы в жизни не постелила на пол белый ковер.

7

Аллочка потянулась и начала растирать себе шею. У нее хронический офисный остеохондроз, иногда она крутит головой и прислушивается, хрустит у нее внутри или не хрустит.

– Вот вы меня перебили, – закряхтела она, – а я хотела рассказать, когда у них на самом деле все началось. Все эти сказочки про руку, про живот – это все, Бражник, твои фантазии…

– Я видел! – он обиделся. – Я прекрасно помню, как он положил свою лапу…

– Фантазии, – Аллочка вредничала и медленно вращала головой, – до родов у них ничего не было. Вы не знаете, а я знаю. По-настоящему Синицкий заарканил Лизу в тот день, когда мы все ходили на концерт «Наутилуса»…

– Я не была, – Чернушкина умыла руки.

Она принюхалась: где-то совсем рядом воняло тухлятиной. Я тоже услышала неприятный запах, но не сразу сообразила, откуда эта вонь.

– На концерте не была, – Чернушкина повторила. – Не люблю Бутусова. Нытик!

– А я была! – говорю. – Прощальный тур! Кормильцев! «Крылья»! Весь город был заклеен афишами…

– Я помню, я хотел пойти, – Бражник пролез, но сам не знал, зачем, – хотел пойти, но у меня не получилось…

– Ну, во-о-от… – потянулась Аллочка, – а Лиза пошла-а-а.

Аллочка продолжала гимнастику, двигала подбородком вперед и назад, как восточная красавица. И я за ней начала повторять. Дай, думаю, разомну головенку, чтоб время зря не пропадало.

– А после «Нау» все собрались в общаге. Взяли водку и пошли на крышу. Я еще говорила: «На какую крышу? Сейчас дождяра ливанет» – но все захотели пить на крыше, там был такой концерт, похлеще «Наутилуса»! Синицкий в этот вечер очень много пел, потому что Гарик не пел…

– А где сейчас Гарик? – я просто так спросила.

– Откуда я знаю? – Аллочка на секунду задумалась, видимо, в позвонках у нее что-то хрустнуло. – Гарик был в хлам. – Она сосредоточилась: – Синицкий пел. И все время пялился на Лизу…

– Пел он неплохо, – заметил Бражник, – по-моему, неплохо пел. Такое сплошь и рядом встречается, ничего удивительного. Сам человек – отстой, а голос у него хороший…

– Я тебя умоляю!.. – Чернушкина перекосилась.

– Нет, зачем же! У Синицкого был вполне выразительный голос…

– У этого засранца? Голос выразительный?

– Нормально пел, – я не хотела отвлекаться и быстро, как стишок, пробубнила: – «На небе вороны, под небом монахи, и я между ними в расшитой рубахе!»

– Не знаю я, как он там пел… – Аллочка показала язычок. – Он как завыл «Я белая птица-а-а-а-а», мне чуть плохо не стало. Я сразу поняла, что он выделывается перед Лизой. Поет и смотрит на нее… Поет – и только на нее и смотрит!

Я тоже была на крыше, я слышала голос Синицкого, но смотрела в другую сторону. Пел не только он, другие парни тоже пели. Я слушала не Синицкого, а там одного, черненького, не к ночи будет помянут. Я смотрела, как его руки ложатся на струны, и мне очень нравилось, как этот парень прижимает лады, как он держит, ласкает гитару, мне все это нравилось, я запомнила его большие, не красивые, но жутко притягательные крестьянские, квадратные руки и поэтому совсем не запомнила Синицкого.

– Что потом? – я не знала. – Что было потом?

– А потом водка кончилась, – Аллочка на меня посмотрела с упреком, как же я, глупая, не могла об этом сама догадаться, – и все пошли вниз, к тебе, пить твою водку и есть твою картошку… Ты жарила картошку, помнишь?

– О мама! – Чернушкна взмолилась. – Как я сейчас хочу обычной жареной картошки!

У нее была миска с куриной соломкой, она ее вытряхивала из красного перца и обмывала в уксусе, прежде чем проглотить.

– А Синицкий спустился позже, – продолжала Аллочка, – через час, я точно не помню. И говорит: «Мне нужно почистить куртку». Он зашел к тебе в ванную…

– Ко мне? – я этого не помнила совсем. – Я его не видела!

– Ты ничего никогда не видишь, а я видела Синицкого и куртку его видела. Она была грязная, на спине особенно. А я что, дурочка, что ли, совсем? Я что, не поняла, что он свою куртку на крыше стелил? Выглядываю в коридор, а там у нас в потемках, где лампочки вечно не было, стоит Лиза. И улыбается. У нее глаза тогда были невменяемые…

– Да! – Бражник выкинул руку. – Да! Однажды в книжном магазине Лиза увидела репродукции Сальвадора Дали. И у нее глаза так зажглись! Моментально зажглись! Я видел, я сразу понял – сейчас пойдет и отвалит за этот альбом кучу денег.

– А ребенок? – я вспомнила про своих детей и поэтому спросила. – С кем был ребенок?

– С мамой, – Чернушкина знала все, – ребенок был с матерью. Мать с дитем, мать с кастрюлями, с пеленками, мать с коляской…

– Лиза говорила, – Бражник перебил, – что эта помощь ее очень сильно…

– Мать старалась! Мать хотела как лучше. Она откуда знала, что Лиза попрется на крышу? И будет мужу изменять с первым встречным идиотом!

– Какая разница? – я буксанула на Чернушкину. – С идиотом – не с идиотом?

Мне, если честно, все это очень быстро надоело. Если бы не окно, если бы не вид из окна, на белый огромный собор, я бы точно придумала срочное дело и сбежала. Но вид был чудесный. Собор стоит в парке, а в парке осень, и листья падают, листья кружатся, и белая церковь сквозь эту завесу стоит как в золоте, как в золотом конфетти…

– Что значит «какая разница»? – Чернушкина сразу же выкатила очи. – Что значит «какая разница»? У Лизы был муж! Богатый! Высокий! Всё в дом! Я не могу понять, откуда такая безответственность? Какая-то крыша, какой-то Синицкий, ребенок у матери, куртка грязная…

– Да что тут понимать, – Аллочка хмыкнула, – все были пьяные, на крыше грязь, он куртку снял…

– Не понимаю! Я этого всего не понимаю! Я никогда не изменяла мужу!

Чернушкина объявила это так громко, что за стеной, в соседнем кабинете, ей похлопали.

– Хотя предложения поступают регулярно, – добавила она чуть тише.

– Дорогая! – Бражник поймал ее за руку и крепко пожал. – Я восхищен! Передай мои сердечные поздравления своему мужу. Как он, кстати, себя чувствует?

– Он здоров… – она вырвала руку. – Здоров и безмерно счастлив.

– Ну, слава богу! – Бражник выдохнул. – Другой бы на его месте давно умер от такого счастья.

Бражник был очень хорошо знаком с мужем Чернушкиной. И пару лет назад, как обычно, проездом он зашел поболтать к старому другу. Нет, болтать они начали где-то в кафе, а потом решили продолжить дома. А время было позднее, как водится. Чернушкина ложилась спать, открыла дверь, в халате, в бигудях, уставшая, увидела Бражника и не выдержала, что, в общем, понять несложно.

Потом, конечно, как у нас всегда бывает, ее тирада гневная облетела весь город. «Ты кого сюда привел? – она на мужа закричала. – Мне только Бражника на ночь глядя не хватало! А ну-ка спать! Мне утром на работу».

Бражник убрался, друг вышел за ним. Проводил немножко, по дороге всплакнул, говорил, что женился по глупости, что терпит это все из-за детей, но когда они вырастут… «Не обижайся на нее, – попросил друг, – ты же помнишь, она всегда была дурой». «Да, я помню, – согласился Бражник, – только раньше дураки были маленькие, и мы не обращали на них внимания. А теперь они стали большие, и мы уже ничего не можем с ними поделать».

Этот многозначительный ответ, не без моей, уж извините, помощи, был широко растиражирован. Я где-то его постила, конечно, не ссылаясь на источник. Тогда мне показалось, что это обалденная цитатка. Против Чернушкиной лично я ничего не имела, эта цитатка мне жутко понравилась не в личном, а в социальном контексте.

– А ты совсем не изменился, – Чернушкина принюхивалась то ли к Бражнику, то ли к тарелкам. – Тебя как заморозили! Ты все такой же… нимфоман. Пишешь докторскую по садизму?

– А что еще мне остается делать? – он улыбнулся. – Солнце мое, не повезло мне, не сложилось – у кормушки не пристроился…

– Заткнись! – Чернушкина задергалась. – Я не пойму? Откуда так воняет?

Воняло блюдо, фирменное. Говядина в оригинальном соусе. Чернушкина наклонилась к большой тарелке с мясом, занюхнула и очень удивилась. Мясцо на вид было вполне приличное, рубленное мелкими кусочками, с кунжутом или еще с какими-то семечками, но соус был оригинальным, как просили. Из чего он был сделан, узнать никто не рискнул, но мясо воняло тухлыми потрохами. Чернушкина посмотрела на эту говядину с великим разочарованьем и спросила нас:

– Никто не хочет?

8

Я достала сигарету электронную, в тайне надеялась, что у кого-то за столом есть настоящие. Настоящих не было, в последнее время мы все начали усиленно заботиться о своем здоровье. Инстинкт самосохранения, которого раньше у нас как будто и не было, проснулся. Аллочка у нас бегает по утрам, Чернушкина больше не глотает жареные пирожки, Бражник… с ним тоже все в порядке, он надежно спрятался в университетских аудиториях от сглаза и от порчи.

– Нет, я не верю, что Лиза могла так легко соблазниться этим… – он снова начал дзынькать пальцами, искал ругательное слово для Синицкого.

– … уродом! – я ему подсказала, на такой случай у меня всегда есть заготовки.

– Нет! Это не Синицкий соблазнил Лизу, – Бражник соображал на ходу, – это Лиза сама соблазнила Синицкого! Я вообще подозреваю, что проблемы с мужем у нее начались еще до Синицкого. Она сама мне говорила, что вышла замуж, чтобы побыстрее вырваться от матери…

– Да все так делают, – зевнула Аллочка, – все выходят замуж, потому что надо.

– Может быть, может быть… – задумался Бражник и начал гладить себя по вискам, – не помню точно, кто мне говорил…

«Не помню точно, кто мне говорил» – это наш обычный заход, мы все так начинаем, перед тем как вывалить что-то конфиденциальное. Только секретов у нас остается все меньше и меньше.

– Я слышал, – выдал Бражник, – что Лиза сама просила у наших девок ключ от комнаты…

– Я тоже слышала, – говорю. – Я давала ей ключ.

– Вы меня достали! – зашумела Чернушкина. – Мне просто дико это все слышать! У Лизы была семья! Семья – это не бордель, семья – это опора. У Лизы был муж! Богатый! Порядочный…

– Высокий! – подсказала я.

– Да, – она вдохнула глубже, – и что еще надо было? К чему все это?.. Зачем?! Я не пойму, зачем? Не шалавиться надо было, а заниматься сыном!

– В том-то и дело! – Бражник сжимал свои длинные пальцы, наверно, захотел придушить Чернушкину. – В том-то и дело! Ты у нас всегда была практичной. Ты все учила наизусть. А Лиза была другой! Лиза была воздушным человеком! Она себя искала! Она пыталась себя понять! Что в этом плохого?

– Ничего, – Чернушкина стряхнула с юбки какие-то крошки, – ничего плохого в этом нет. Если летальный исход тебя не смущает.

– А меня не смущает летальный исход! – это Аллочка выдала, как всегда, неожиданно. – Когда я еду в лифте, я всегда вспоминаю Лизу. У нас в банке большой стеклянный лифт, когда он доезжает на десятый, мне хочется сигануть оттуда к чертовой матери. Только чтобы больше никогда не видеть этот проклятый банк и эти прилизанные рожи!

Чернушкина шмякнула о стол китайское меню.

– Хочешь оргазмов? – она почему-то на меня посмотрела. – Так сядь! Подумай! Почитай научную литературу… Почему нужно сразу изменять мужу? Да еще с этим идиотом! В этой вонючей общаге? Почему?

9

Все верно, все верно. Общага и правда была вонючей, особенно когда вьетнамцы жарили тухлую селедку.

Лиза прибегала туда после первой пары. Лекция заканчивалась в 9.40, в это время я только выползала из своей комнаты. У лифта стоял мой сосед, сонный Гарик, немножко помятый. Мы оба зевали, пешком было лень.

Двери открывались, выходил Синицкий и на ходу забирал у Гарика ключ от комнаты. А Лиза уже бежала, уже взлетала по лестнице, подметала нашу пыль своим плащом и появлялась в холле румяная, пролетевшая шесть этажей… Да и глаза, я помню, у нее были невменяемые. Возможно, они были просто счастливые, но мы привыкли говорить: невменяемые глаза.

И вот я заходила с Гариком в потертый наш лифток и думала: «Зачем Лиза бежит в эту комнату? Почему так торопится в эти жалкие шестнадцать метров?»

Что творилось у нее в голове, я не могла представить. Что такого интересного было у Лизы в той халупе, прокуренной, серой, где вместо занавески висело шерстяное одеяло, постель была всегда несвежей и грязные носки валялись под кроватью? И тараканы, тараканы выползали из-под шкафа на паркет затоптанный… Да, конечно, там был еще и Синицкий. Но я его не помню.

Я ее не понимала, я и сегодня не могу влюбляться в маленьких закрытых помещениях, в тесных кватирках, в гостиницах и в комнатах на час, для любви мне нужен простор, ландшафт, водоем, кислород… Окурки, вонь, сквозняк – в общаге меня все это раздражало, я каждый день хотела побыстрее убежать из этого убожества. А Лиза прибегала из мягкой, тепленькой квартирки, нетерпеливая, пешком летела на шестой…

Потом, конечно, годочков через десять, до меня дошло. Да, вонь, да, грязь, и теснота, и тараканы, и Синицкий… А что поделать? Куда нас только не заносят наши женские метанья, все эти бешеные поиски… Мы ведь не знаем, что и где искать, поэтому и кружимся вокруг случайных фонарей. Со стороны это выглядит забавно, иногда напоминает одержимость, чаще – примитивный разврат. Поэтому в нас и швыряют гнилыми яблочками. А нам без разницы. И мне по барабану, кто там что подумает, и Лизе было наплевать.

– А я вот помню один момент… – Бражник прищурился. – Это было на лекции… Кажется, по русской литературе…

Чернушкина его на всякий случай перебила: