Дневник невестки. Семейный роман

7. Родительский дом

В хорошем доме всегда есть две вещи: история и покой, поэтому там обязательно захочется остаться.

Был вечер, теплый и спокойный. Мы сели пить чай за летним столиком под молодыми яблонями. В зарослях мерцали маленькие стеклянные фонарики, Роз Михална их воткнула по клумбам и уехала, мировая мама. И дом, и сад остались в нашем полном распоряжении. В тот вечер я была там королевой, и все вокруг было моим.

Все собаки в этот вечер были моими. Они столпились у решетки, подняли уши и виляли пушистыми хвостами. Собаки следили за Антоном, они поворачивались всей толпой за каждым его движением. Он взял со стула из кучи тряпок что-то первое попавшееся, и собаки наклонили морды, они узнали хозяйкину куртку. Антон накинул куртку мне на плечи, собаки передернули ушами. Он придвинул свое кресло ближе, и собаки прижались теснее к решетке. Они наблюдали, как Антон берет мою ладонь и шутливо, как щенок, кусает пальцы.

В кухне засвистел чайник. Антон улыбнулся совершенно не по-дружески, а мягче, гораздо мягче, в его улыбке не было никаких острых углов.

– Сейчас поищем… – он замяукал, – чем тебя побаловать…

У мамы в шкафчике нашлось ее любимое овсяное печенье с миндалем в красивой жестяной коробке и рюмочка молочного ликера из черной толстенькой бутылки. Водка со сгущенкой – вот вам и «Бейлис», до этого додумалась только Роза, но мамин барчик, уж простите, в тот вечер тоже был моим.

Я вынесла к столу две горячие чашки, и мы неспешно тянули чай. В тишине. Антон – единственный мужчина, с которым я молчу. Молчу я только в состоянии покоя или сна, а разговаривать обычно начинаю от возбуждения или на нервной почве. С Антоном мне всегда было очень спокойно. И нет, не скучно, разве можно скучать в вечернем саду после трудного дня? Разговаривать было не обязательно, мы знали друг о друге все, что нужно, и совершенно не хотелось забивать эфир какой-то лишней информацией. Сидим, пьем чай и дышим остывающей землей.

В тот вечер сад был мой, мой и Антона. Это была наша земля, а своей землей дышать приятно, своя земля дает покой и силу, поэтому все за нее так воюют. Мне этого как раз и не хватало, всю жизнь мне не хватало уверенности, а тут я встала босиком на траву – и не осталось никаких сомнений, как будто мне из-под земли шепнули: «Мадемуазель, сидите тихо, все будет хорошо».

С глухим ударом упала в траву тяжелая груша. Собаки навострили уши: «Где? Где? Где?» Я подняла ее и прямо так, немытую, откусила…

Грушам в этом саду было сто с лишним лет. Но черт его знает, почему мне казалось, что все они тоже мои. Первый урожай эти груши давали тем людям, которых мы сегодня знаем только по старинным фотографиям. Купец Федотов выписал из Австрии саженцы Гигантского Бергамота, Роз Михална из них варила… Нет, не варенье, варенье сварит любая двоечница, легендарная Роза закрывала в маленькие баночки конфитюр.

Стоп… Кто такой купец Федотов, вы меня спросили. Я объясню, сейчас будет историческая справка.

Сто лет назад зеленый домик был всего лишь флигелем, флигель для прислуги купца Федотова – вот его первое назначение. Хозяйский особняк стоит в конце квартала, через забор. Но раньше, до тысяча девятьсот семнадцатого года, никаких заборов тут не было, и целый квартал занимал один нормальный сад. Он принадлежал купцу Федотову, его жене и детям. Детей было трое, два сына и дочь.

Хочу успокоить всех, кто не любит купцов, – этот был хороший. Он не жадничал и денежки на просвещение народа отстегивал регулярно. Всю жизнь он собирал книги и купил специально для своей библиотеки отдельный дом на центральной улице.

А что такое в те времена была библиотека? Вторую половину девятнадцатого века я имею в виду. В библиотеке было все: и книги, и литературные чтения, и карты, преферанс предпочитали молодые либералы, и чай, и шампанское, и рояль, и театральные постановки, и картины местных художников, и запрещенные газеты, и воззвания к народу, и прокламации тоже были там.

Купец Федотов, как сердцем чуял, еще до революции подарил свою библиотеку городу. С одним условием: чтобы дочка работала там заведующей. За это у нас в городке его прозвали идеалистом-просветителем. А он и был идеалистом. Он верил, что скоро в России все станут образованными и люди естественным путем начнут добреть, ибо человек культурный не полезет с вилами на соседа. Купец Федотов умер в тысяча девятьсот пятнадцатом и, к счастью, не узнал, что стало дальше с его библиотекой и с его детьми.

Все вышло по стандартной схеме. Книжки сожгли. Освободили полки для новой литературы. Здание наци-она-лизировали. Трудное слово, никогда не могу его выговорить. Дом в саду превратили в коммуналку. Сейчас его сносят, наш новый мэр прива-тизи-рует лучшие участки. Сад порезали на куски и отдали под частную застройку. Сыновей купца арестовали. Старшего расстреляли сразу, младшему дали двадцать пять лет. А дочку не тронули. Она всю жизнь так и работала заведующей библиотекой. Заведующая, так ее все и звали, не вспоминая происхождение.

Библиотека дожила до наших дней. Конечно, книжки там уже другие, но здание сохранилось – это и сейчас единственная в нашем городе детская библиотека. Я, маленькая, приходила туда регулярно, останавливалась у крыльца и читала мемориальную табличку: «Здание было передано в дар родному городу купцом-просветителем…» Дальше фамилия и годы. Позапрошлый век. Все было так давно, что кажется неправдой. Не знаю, почему я останавливалась и читала эту табличку. Не меньше сотни раз ее перечитала, как будто это сообщение оставили специально для меня.

Когда немножко полегчало и стало можно говорить о купцах-просветителях, в библиотеке повесили портрет Федотова. Его приколотили в фойе рядом с ленинским портретом. Потом Ленина сняли, а наш пока еще висит. Наш говорю, потому что теперь мы родственники, купец Федотов приходится моему мужу прапрадедом.

А я всегда смеялась над этим купчишкой в сюртучке. Как прихожу за книжкой – так на портрет смотрю и думаю: «Ах ты, морда крестьянская! Ведь только в люди выбился – и сразу книжки ему подавай!»

Я просто так разглядывала портрет, из любопытства. Он мне казался похожим на театральную афишу, потому что слишком много там было характерных деталей. Бородка клинышком, сюртук – явно тесноватый, лоб крестьянский, упрямый, как у бычка, нос, русский нос картошкой. И цепь, конечно, золотая. Цепь от часов свешивалась из кармана… А самое прикольное – проборчик. Пробор купеческий, как на советских карикатурах, меня смешил неимоверно! К тому же вот в жизни я бы не подумала, и в страшном сне мне не могло присниться, что у моего сына будет такой же крестьянский шнобель! А вот на тебе – точно такой же, как у купца…

Заведующая библиотекой потомства не оставила, но вырастила дочку старшего брата, бабушку моего мужа. Вот тут они и жили, в зеленом домике. И от него после уплотнения осталась только половина, но достался кусочек сада, и в нем сохранились Гигантские Бергамоты. Все соседи срубили старые груши, а заведующая свои берегла. И фотографии семейные она сохранила, и кресло из отцовского кабинета, и даже черный рояль перетащила из библиотеки в зеленый домик. До сих пор никто не знает, как она его всунула в маленькую гостиную. Рояль несколько раз пытались вынести, снимали ножки, но он не проходил ни в одну дверь. Так и остался в доме, единственный в нашем городке старичок «Блютнер».

Антон поднял крышку, посмотрел на клавиши, припоминая, чему его учили в музыкальной школе. Он осторожно изобразил первую фразу из «Лунной сонаты». Это была шутка, конечно. Романтический репертуар не для нас. И пульса учащенного я не припоминаю, и голова у меня не кружилась, и сумерки в саду, и светлячки, и бабочки под фонарями – все это были просто светлячки и бабочки, а вовсе не иллюстрация к романтической сказке. Я была спокойна, я нигде себя не чувствовала так спокойно, как в этом старом доме с паровым отоплением.

Антон улыбнулся и сбацал «Цыганочку». А я опять расхохоталась – мне вдруг с чего-то показалось, что и черный рояль тоже мой. Я покрутила юбкой и села в кресло – в то самое, что сохранилось от купца. Лак облупился, кожа потерлась, этому креслу было лет двести. Купец, должно быть, иногда в нем отдыхал. Сидел себе, покуривал сигару… Я качнулась пару раз, даже не подозревая, что кресло волшебное. Чуть позже наш папочка любезный рассказал, что как только он сел в это кресло, так сразу же его и примагнитило, и он сказал себе четко и ясно: «Все, больше я отсюда не уйду».

А я его прекрасно понимаю… Зеленый домик обладал особенной магией, он затягивал, как интересное кино. Там была история, а это всегда заметно. Какая-то фарфоровая вазочка, подсвечник медный, кружок лепнины на потолке – и вот уже можно свечу зажигать, и в кресле качаться, и придумывать сказки…. И я зажгла свечу, и я качалась тоже в старинном кресле. Уходить не хотелось. В этом доме хотелось раздеваться и кидать по углам свои вещи. Здесь всегда был легкий бардак, который меня успокаивает, я неуютно себя чувствую в стерильных помещениях. Я обожаю пыль и захламление, оставленные чашки с недопитым чаем и мятое постельное белье…

– Соньчик? – Антон обнял мои коленки. – Ты остаешься?

Я посмотрела на часы. Было поздно, дома меня ждала мама. Я попросила телефон, хотела позвонить ей и предупредить, что задержусь. Антон принес мне аппарат, за которым тянулся перекрученный длинный шнур.

– Ты где? – спросила мама раздраженно.

– Да все в порядке, – говорю, – я у Антона в гостях.

– Двенадцать ночи! Ты вообще домой возвращаться собираешься?!

– Не собираюсь, – ответила я матери. – Все, больше я отсюда не уйду!

Я зависла в зеленом домике на весь август. Приходила к Антону сразу же после работы и пряталась у него от мира и всех его новостей. Антон кормил меня салатиком из фруктов и мороженого. Он резал ягоды, натирал крошку из овсяного печенья и шоколада и смешивал все это с пломбиром в маминой хрустальной вазочке. Целый месяц я уплетала мороженое, и у меня даже сомнений не было, что Антон тоже мой.

8. Заявление в ЗАГС

Лучше, чем брак по залету, может быть только брак по расчету.

Наш город утопал в пыли. Газопровод строился. Одни траншеи закапывали, другие тут же раскапывали, и никуда не денешься – повсюду был песок, земля и глина. Вечером я прибегала из редакции в зеленый домик и первым делом направлялась отмывать свои ножки.

Антон тоже был грязный – то в песке, то в известке, то в краске, он помогал родителям на их вечных стройках. Мы становились рядом под садовый шланг, за день он прогревался, но теплая вода кончалась быстро, а из колодца шла такая ледяная, что невозможно было не визжать. Мы убегали греться в постель, под одеяло… И там мы вспоминали иногда, как папочка любезный говорил нам: «Поаккуратней… Поаккуратней».

Мы были очень неаккуратны. Презервативы использовали неправильно – мы надули из них воздушные шарики и отпустили в окно. Их немножко погоняло ветром по садочку, а потом они один за другим напоролись на острые ветки. Барьерная контрацепция нам не подошла, мы не хотели никаких барьеров. Тело просилось на волю – и, разумеется, каникулы закончились беременностью.

Да, девушки, вы верно догадались… Да, я вышла замуж по залету. И это лучше, чем по любви. Про любовь мы ничего не знали. Одни предположения и кое-что из курса русской литературы. В конце девяностых любовь была не в моде. Все наше поколение окунули носом в запоздавшую сексуальную революцию, поэтому мы не могли влюбиться, как наивные детишки – как наши мамы с папами, например.

Я всегда была обманщицей. Больше всего я врала самой себе и поэтому никогда себе не верила. Если бы я подошла к зеркалу и спросила: «Соньчик, ты любишь Антона?» О! Я бы тут же написала сочинение на пяти листах про великую любовь с цитатами из классиков Серебряного века. Антон был аналитиком, любовь для него означала список из пунктов. Примерно в следующем порядке: не убий, не укради, не прелюбодействуй, не завидуй… Никто из нас двоих не смог бы объяснить тогда, в те наши двадцать лет, что такое любовь и зачем в связи с ней жениться. Для любви ЗАГС не нужен, ЗАГС нужен для ребенка…

…так, извините. Сейчас проскочил большой абзац, и я совсем запуталась. Только что написала и теперь сама не понимаю, зачем ребенку ЗАГС? И если честно, я не очень помню, как мы решили пожениться. Ведь я же говорила: «Не обязательно, жениться нам не обязательно…» А он сказал: «Да нет, нам надо пожениться…» Сейчас я попытаюсь вспомнить, как было все на самом деле.

В сентябре мы уехали из нашего города учиться в университет, и сладкая жизнь в зеленом домике закончилась. Я вернулась в свое общежитие, в комнату с двумя подружками. Антон снимал с приятелем убогую квартиру на другом конце города. Весь сентябрь нам приходилось искать для свиданий свободное место – то у него, то у меня. При этом наши друзья, которые обычно шлялись неизвестно где, именно в тот момент, когда им лучше было бы исчезнуть, возвращались домой. А нам приходилось гулять за ручку, как пионерам по центральному проспекту.

В начале октября теплым солнечным денечком Антон дожидался меня возле нашей университетской библиотеки. Он сидел на скамейке у памятника Андрею Платонову, а я шагала от студенческой поликлиники, которая была неподалеку. В кармане у меня была бумажка с результатом УЗИ. В ней, как вы поняли, было написано – «беременность».

Настроение у меня было чудесное. День был солнечный. Платонов в каменном пальто сверкал гранитом как черный манекен. На проспекте закрутился зверский листопад, кленовые листья сыпались пачками, и это меня изрядно веселило. Я показала Антону документ и засмеялась:

– Отец имеет право знать!

Бедный мальчик! Бедный худенький мальчик в джинсовой рубашке, она на нем просто болталась. И майка с черной собачьей мордой висела на нем как на вешалке. Он был голодный после лекций и дрожал на ветру, потому что спешил ко мне и выскочил без куртки.

Антон усадил меня на дальнюю скамейку, за елочки, чтобы спокойно поцеловать, и сказал:

– Я рад. Теперь, как честный человек, я должен на тебе жениться.

Я рассмеялась и говорю ему:

– Не обязательно.

Именно так я ему и ответила, и попрошу, чтобы мои слова внесли в протокол.

– Не хочешь – не женись. – Так я говорила.

А он, конечно, сразу начал упираться. Мужчинам нравится все делать наоборот.

– Нет, я хочу! Я хочу на тебе жениться…

Мы отметили новость в «Милане», это было модное в городе кафе-мороженое. Там подавали настоящий пломбир, а не эту кислотную муть из сахара и крашеной водички, которую недавно я случайно проглотила. Приличные студенты любили заглянуть в это кафе со стипендии. Но только не я. До свадьбы я не любила мороженое, мои свободные гроши улетали на водку и сигареты, так что с первых шагов мой муж наставлял меня на путь истинный.

Он заказал по сто пятьдесят грамм пломбира с сиропом из фейхоа и грецкими орехами (любимый рецепт мамы Розы) и говорит:

– Понимаю… Это всего лишь формальность… Но я должен сделать тебе предложение, это должно прозвучать… Сейчас… Я волнуюсь!

– Три-четыре! – я ему помогла.

– Соньчик! Выходи за меня замуж!

Вы видите, он сам это сказал, что я бы тоже попросила внести в протокол. А то вы знаете… Некоторые потом говорили за моей спиной всякие гадости. Подружка Вероника не могла никак поверить в нашу свадьбу, ей все казалось, что это шутка, что школьные друзья не женятся… Она все думала, зачем, зачем же он на мне женился… А что тут думать? Мужчине, даже молодому, жениться выгодно.

Свадьба – это значит, что жить мы станем вместе, что у нас будет море секса и общие завтраки. Ревность, бессонные ночи, случайные половые партнеры, групповые попойки и прочие глупости остаются в прошлом. Мотивация возрастает многократно, настроение улучшается, производительность труда неуклонно растет. Антон это быстро смекнул и заказал еще по сто пятьдесят, теперь с лимоном и шоколадной глазурью.

– Куда ж так много? – говорю. – Антон?

– Эх, однова живем! – Он улыбался.

Я тогда еще не знала, что мой муж очень любит мороженое. Я думала, что это от волнения он умял полкилограмма, но нет, он вовсе не волновался. Залет он расценил как личное попадание в цель, отнюдь не все младенцы получаются с первого раза, поэтому стремительное зачатие он посчитал верным признаком нашей совместимости.

Из кафе мы сразу поехали подавать заявление. Чиновница на нас смотрела удивленно, как будто в ЗАГС пришли не два студента, а два кота. Для регистрации она предложила ближайший свободный день, начало ноября.

– Нет, нет… Нам эта дата не подходит, – возразил Антон. – У меня конференция по менеджменту.

И следующая дата нам не подошла. Это был день рождения Левушки, старшего брата Антона.

– Вот и хорошо, – сказала чиновница, – совместите!

– Да нет, – Антон едва заметно улыбнулся, – такое лучше не совмещать.

– Тогда решайте сами!

Женщина всерьез начала беспокоиться, что наша свадьба сорвется. А все определилось просто. Антон взял меня за руку, точнее, за палец и ткнул с закрытыми глазами в решетку календаря. Выпало двадцать второе ноября. И вы представьте, оказалось, что и мои, и его родители женились именно в этот день.

Тогда как раз пошла эта новая мода – жениться в день влюбленных, четырнадцатого февраля. Народ надеялся, что эта цифра сослужит магическую службу. Но нет, никакой магии четырнадцатое февраля не имеет, статистика разводов тут ничем не отличается. А что касается двадцать второго ноября…

Двадцать второе ноября – роковой день для свадьбы. Если вы женитесь двадцать второго ноября, ваш брак будет длиться всю вашу жизнь, и даже если вам захочется через некоторое время развестись – не выйдет, две двойки одиннадцатого месяца имеют страшное свойство удерживать пару в одной упряжке. Так было у родителей Антона. Он сообщил: «Мои родители всегда были вместе, как Маркс и Энгельс. Я никогда не думал, что может быть по-другому».

По-другому было у моих родителей. Они всю жизнь друг другу обещали подать на развод, но так никто из них и не решился. Потом отец мой впал в депрессию и умер, погиб случайно при пожаре, но так и остался женатым человеком. Поэтому раз десять подумайте, прежде чем назначить свадьбу на двадцать второе ноября. А то вот так влезете в семью без парашюта…

День был назначен, и только тогда я сообразила, что свадьба – отнюдь не наше частное дело и что теперь придется сообщить эту новость родителям. С моей мамой все было ясно – она давно была не против пристроить в добрые руки свою буренку. Ее реакцию я легко прогнозировала – сначала закричит по привычке: «Что ж так рано? Двадцать лет! Тебе еще учиться…» Потом сообразит, что дочь беременна и волновать ее нельзя, утихнет и начнет обзванивать подружек. «Моя-то! Замуж собралась! А ничего не рано! А то еще начнет перебирать… Кто жених? Да Розы сын… Той самой, Роз Михалны! Да ничего уж, как-нибудь, она с ней справится…» И тут же крикнет мне: «Сонька! Тебе теть Ира привет передает». И трубочку мне сунет, а там теть Ира или теть Маша непременно скажет: «Сонька! Ты смотри там, с этой Розой! В трат себя не давай!». В общем, с мамой невесты всегда все ясно, а с будущей свекровью возможны варианты. Поэтому я и спросила у Антона:

– А как твоя? Она не грохнется случайно?

– Не грохнется, – заверил Антон.

И объяснил доходчиво:

– Роз Михалне все дрозды до звезды.

9. Когда родители против

На новую еду возможна аллергия, от иностранных песен иногда тошнит, в незнакомых городах случается заблудиться – все чужое и новое часто кажется опасным, неудобным и плохим. Особенно если речь идет о невестке.

Родители моего мужа по поводу возможной свадьбы просили сына только об одном:

– Предупреди за месяц, будь другом. А то мы не успеем подготовиться…

У них был договор – никаких возражений на тему невесты. «Пусть хоть на крокодиле женится, – они решили, – мы не будем против».

Такая толерантность возникла не случайно, а потому что сами они получили… как бы это помягче сказать… многочисленные возражения против своего союза. Мой свекор потратил море нервных клеток, когда воевал со своими родителями за право жениться на любимой девушке.

Дело в том, что легендарная Роз Михална была сомнительной невестой. Во-первых, на десять лет старше жениха. А во-вторых, у нее был ребенок от первого брака. К тому же она была учительницей нашего любезного папочки – в старших классах он занимался у нее в фотокружке. В шестнадцать лет серьезный мальчик влюбился в молодую красивую учительницу. В десятом классе он попал в зеленый домик, сел в волшебное кресло – и все, с тех пор они вместе.

Сегодня из таких раскладов сенсацию не сделаешь. Ну… старше женщина, теперь это даже модно. А что там десять лет? Кого такое удивляет после Аллы Пугачевой? В разводе дама – тоже плюс. Невеста с опытом – это вариант получше, чем перезрелые кобылки, которые сидят в обнимку с чистым паспортом. Ребенок? Тоже хорошо, здорова, значит, девушка. Свадьба учительницы с учеником? Подумаешь… В наши дни об этом даже неинтересно разговаривать, но в конце семидесятых, при Леониде Ильиче, когда вся русская провинция шагала строем дружно в ногу… Это был настоящий фурор в нашем маленьком тихом городке.

«Разврат в советской школе!» – такой была повестка дня на секретном, обратите внимание, заседании райкома партии. Легендарную Розу вызывали туда на ковер. Она надела красное платье и пошла в эту серую крепость с бронзовым Ильичом.

– Нам поступил сигнал, – сказал ей секретарь.

Он выкатил глаза на красивую женщину совсем не так, как требовала служба, поправил галстук и предъявил:

– Вас обвиняют в совращении несовершеннолетних! За вами зафиксирована связь с учеником вашей школы!

Ах, боже мой… Какая новость! Роз Михална прекрасно знала, от кого пришел сигнал. От Деда нашего, который сделал запоздавший свой звоночек соратникам по партии. Накануне этого сигнала Бабуля, свекровь моей свекрови, пробравшись ночью к зеленому домику, расколотила там все окна. Побила окна и сбежала по старой, как говорится, народной традиции.

– Ведь вы же учитель! – давил секретарь. – Вы – советский гражданин! Член комсомола! Мать! – Он имел в виду «Ведь вы же мать!» – Как вы можете объяснить свое аморальное поведение?

Ох, что там объяснять-то… На тот момент отцу моего мужа, слава богу, исполнилось двадцать, с жалобой в райком Деды немножко опоздали, поэтому моя свекровь была невозмутима. Непроницаемая маска, как обычно, была у нее на лице.

– Во-первых, – она ответила, – он уже не мой ученик. А во-вторых…

Роз Михална открыла сумочку и вытащила свидетельство о регистрации брака.

– …а во-вторых, он – мой муж.

Инцидент был исчерпан. Сорок лет назад в красном поясе России за железным занавесом секретарь райкома партии закрыл это дело. Браво! Браво, господин секретарь! Молодая красивая Роза улыбнулась ему и потопала в зеленый домик, там ждал ее мастер, по окнам, нужно было скорее вставлять новые стекла.

А в это же самое время молодой муж легендарной Розы, наш любезный папочка, тоже был вызван на ковер к своим же собственным родителям. Он геройски отстаивал свое право на любовь, и пришлось ему нелегко.

– Что вы имеете лично против Розы? – Это он спрашивал в сотый раз.

– Лично против Розы ничего не имеем, – отвечал ему Дед.

– Тогда в чем дело?

– Десять лет! – стонала бабушка. – Она же старше на десять лет! Что люди скажут?

– С ребенком! – довешивал Дед.