Княжна попаданка 4. Невеста из темницы

Глава 5. Заботы женские

Стоило захлопнуться двери за князем, как на меня напала жуткая тоска, такая, от которой спасения нет. Придавило, словно надгробие, и мысли такие же, на могиле матушки повыть, да кто ж меня пустит.

Одна осталась, обвинённая во всех грехах, мыслимых и не мыслимых. И самое ужасное я теперь как рыбья кость в горле обезумевшего Юрия. То, как он сейчас дурь свою показал, ничего хорошего не сулит, сделает из меня девку, да уже сделал.

И управы на него нет.

От бессилья валюсь на твёрдую кровать, укрываюсь колючим куском войлока и затихаю. Если меня обвиняют в магии, должна же она у меня быть, ну хоть бы толика, заставить бы кого-то повиноваться, двери открыть да сбежать.

Но ни единого магического всплеска не чувствую. Да и обычные силы на исходе. Не дадут мне выжить, изведут. И ежу понятно, всем мешаю, и наследство моё уже поделено. Осталось только решить, кто мной позабавится.

Заняться совершенно нечем, хоть бы гребень дали, спутанные волосы расчесать.

В коридоре послышались голоса, кто-то довольно громко требует открыть мою дверь, да поживее.

Недолгая перепалка, засов снова лязгнул, и в келью вошла Акулина, девушка с княжеского подворья, что мне прислуживала в день смотрин, бойкая, проворная, но ко мне по какой-то причине прониклась сочувствием.

— Князь приказал, а ты Прошка, коли не веришь, поди и сам спроси! Уж я приказам князя ослушиваться не намерена, розги на моей спине ещё не гуляли, вот и не надо мне энтого! Чего встал, затаскивай корыто!

Бесцеремонный грохот заставил меня вскочить и посмотреть на происходящее. Акулина внесла ведро с тёплой водой, пар едва заметно клубится. В руке у неё внушительный узел с какими-то вещами, а недовольный Прохор втащил большую кадку, поставил на полу, только взглянул на меня и сбежал. Кажется, у всех мужчин страх передо мной, видят, как у князя крышу сорвало, вот и боятся подпасть под чары.

— Госпожа. Уж простите, пришлось врать, ну да как без женской хитрости. Обманула всех, да они ж побоятся переспросить у князя-то, был приказ, али нет.

— Это ты сама? Помыться? — не верю глазам своим.

— Ну да, а как же. Женщине-то без воды, зачахнуть можно, сейчас дверь подопру и помогу вам. Скидывайте это тряпьё, вот ваше платье, бельишко. Ой, а вы босая. Ну дык, вот чулки чистые, а чуни мои возьмите, я босой добегу и другие обую.

Она проворно поставила кадушку как надо. На кровати разложила чистые одежды, кусок мыла, отрез белой ткани, гребень, зеркальце и шпильки.

Весь набор первой необходимости.

— Вот сие вам оставлю, на ужин придёт другая девушка, а завтра опять я загляну. Но что вам расскажу-то. Ох и делает делов-то, наш князь ненормальный, вот с дуба рухнул, помяните моё слово, скоро его дурь за пределы Москвы расползётся, и управы нет, хоть бы кто призвал мужика к уму-разуму.

— Меня не интересуют его дела! — они меня и правда не интересуют, но Акулину этот факт вообще не волнует. Она стянула с меня платье, заставила сесть в кадку, тесно поджав ноги к груди. Но иначе не вымыть себя и волосы одним ведром воды.

Поливает из кружки, тут же намыливает и не забывает сдабривать свою работу сплетнями:

— Наш-то объявил о свадьбе. Через два дня жениться надумал на графине Виринее, уж она надменная стерва. Хуже проклятья, ну и то бы нечего. Дядька ваш приезжал. Уж крики были в кабинете, обвинил князь боярина во всех смертных грехах, и довёл до припадка. Закинули горемыку в его каретку и отправили домой помирать. Не иначе.

— Вот аж до такого состояния опекуна моего довёл?

— А то, как же! Имение ваше прибрал, а дядьке приказал отказные, да повинные писать. Мне всё до последнего словечка лакей прошептал, у меня с ним шуры-муры, не то, чтобы хороший парень, но для пользы дела, чего бы и не улыбнуться добру молодцу.

Жду, когда очередной поток мыльной воды протечёт, и не могу поверить в то, что слышу. Князь сам решил забрать мои богатства, меня объявил фальшивкой и теперь женится на «настоящей», но нищей графине?

Уж в городе все знают, как это польское семейство в скупку последние драгоценности отнесло, а уж список кредиторов у Яновских обширный.

Даже обидно стало, нестоящую ведьму выбрал, а меня обобрал и всего лишил, даже дядьку на тот свет снарядил. Удалил последнего заступника, и теперь, когда придёт в следующий раз домогаться, его ничего не остановит.

— А какая тебе выгода, от помощи мне?

— Так, я без отца, мать целыми днями на подёнщине, теперь только хорошее место нашла, да меня пристроила, уж знаю, как к нам, сироткам относятся. А ещё мне очень хорошо заплатили.

Я от неожиданности дёрнулась, и вода расплескалась, поднимаю голову и смотрю на девицу с таким удивлением, что и слова где-то застряли в горле.

— Тише, тише! Воды мало, больше-то не принести. А на волосах ещё пена. Давайте-ка смоем, вот так. Ну вот, теперь осторожно поднимайтесь, и в тряпку завернуться.

Она меня, как ребёнка завернула в большой отрез чистой ткани, вытерла и заставила пробежать на кровать, сразу стало холодно. Невыносимо холодно. Разговоры отложили, и скорее вытираться, одеваться и согреваться.

— Ох, заболеете, сейчас Прошку попрошу принесть вам взвару, а то не дай бог застудитесь, холодно, вот бы князя сюда – остудить его дурь-то.

Она тут же крикнула за дверь, принести горячего, иначе княжна заблеет и помрёт, а розгами Прошку наградят, щедрая Акулина на добрые слова. Наконец, резкие движения закончились, проворная девица оттащила таз с мыльной водой к порогу. И вернулась ко мне расчёсывать красные кудри, какие меня пугают, даже больше, чем всё, что сейчас происходит.

— Кто тебе заплатил? — шепчу, чтобы никто не услышал слишком опасный разговор.

Но вместо прямого ответа Акулина снова улетела в свои рассуждения.

— Какая вы стали красавица. Не понимаю я этих мужиков, хоть бы простых, али даже знатных, чо им надо? Была простенькой – не подходит, фендибоберу не хватает. Стала красавицей, что глаз отвести невозможно – ещё хуже. Дурьи башки, как такую красоту можно упустить?

— Он и не упускает. Объявит, что я не та, за кого себя выдаю. Поди дядька и отравил меня, испугался, что ежели князь на мне женится, а он собирался, я самая знатная была на смотринах, да и богатая. Слаще коврижки, бери да жуй. Но вот, видишь, как получилось. Не удалось меня изжить, так теперь сам дядька помрёт. А меня князь в полюбовницы желает взять. Но мне лучше смерть!

Говорю, а сама от жалости к себе слезинку смахиваю.

Акулина вдруг довольно больно дёрнула волосы, но я даже не вскрикнула. Это не боль, в сравнении с тем, что у меня сейчас творится с душой. Она истерзана предателями и узурпаторами.

— Не смейте так думать. Мне один боярин заплатил. Он отдал медальон вашего отца гонцу из Новь-града. Там такой пригожий князь, говорят, невесту себе ищет. И такой добрый, говорят лекарь, а добрее лекарей, токмо святые старцы.

Не успела она закончить, самую важную сплетню, как дверь распахнулась и вошёл сам Прошка с подносом, на котором кусок пирога и кружка с горячим напитком.

— Прошенька, будь милостив, забери корыто да ведро. Княжна обмылась, сейчас и я выйду. Видишь, ничего запретного не делаем, свои женские дела, и не более.

— У ведьмы. Знаю я ваши женские штучки. Наведут красоту, а потом нам мужикам майся, страдай.

— Ой, прям уж и страдай. У мужиков-то и сердце каменное, вам страдания неведомы, — девушка широко улыбнулась и подмигнула слуге, тот смутился, но на кислой мине даже намёка на добродушие не появилось.

— И то верно, — проворчал Прошка и вытащил за дверь ведро и корыто, всё так обыденно, как в обычном хозяйстве. Сейчас бы сорваться, оттолкнуть его, да бежать. Вот только куда.

И снова мысль о неведомом князе с севера, что обо мне спрашивал.

— Акулина, а как он обо мне узнает? Да и нужна ли я ему нищая, да ещё и ведьмой обзывают.

— Такая красота кому ж не нужна. Я тут у вас клок волос выдрала, спрячу. Отнесу тому боярину, что мне платит, посмотрим. Вдруг что-то выгорит.

— Я, признаться, думала, что ты меня и правда по приказу князя подготовила, боялась, что он ко мне ночью придёт и попортит. Страшно-то как мне. Очень страшно. В полной власти я…

— Уж сейчас-то у него смотрины, вот я и пользуюсь, уж дня три-то у нас есть. А посля, кто знает, может эта Виринея, такая сладкая, что князь-то после первой брачной ночи и не вспомнит о вас.

— Твои слова, да Богу в уши. Хоть бы эта полька стала для князя первой зазнобой.

Но смотрю на Акулину и как она морщится, и понимаю, невелики шансы у этой Виринеи перебить мою огненную шевелюру.

— Ешьте, а я побегу. Надо ваши волосинки отнести, магическим способом вас посмотрят, не хочу попасться на глаза старшей горничной.

Девушка оставила гребень, и всё, что принесла для меня, разулась и поставила под кровать свои чуни. А сама в одних чулках убежала по своим и моим делам. Видать и правда очень хорошо ей платит боярин, раз так отчаянно для него работу делает.

Пока есть время, буду неустанно молиться о помощи, не может же быть так, чтобы северный князь в такую даль едет, и не найдёт способ, как меня из темницы вызволить…

Такого просто быть не может.

И кто же это, интересно, так обо мне тайно заботу проявляет, что и медальон папеньки с портретом бабушки отправил. Но на том портрете обычная красавица, а теперь совсем иначе выгляжу, точно, как ведьма.

Вздыхаю и продолжаю чесать свои влажные кудри, а на сердце вдруг отпустило и даже потеплело как-то. Не одна я, и не брошена на забаву очумевшему князю. Кто-то про меня помнит.

Глава 6. Гостеприимство

Приехать в Москву оказалось гораздо проще, чем найти себе пристойное, надёжное размещение. Фирс Демидович и Роман Андреевич решили проехать верхом в городскую управу, попытать удачу по служебным связям. Архип остался на постоялом дворе с обозом, коням дать передышку, напоить, овса отсыпать да расспросить о приличных домах, хоть бы купцов, уж они многое знают.

Но северянам здесь не рады, к тому всё и сводят, что из приличных домов вряд ли кто сдаст помещение, а простенькое, хоть бы и здесь, чем не пристанище.

Простенькое – не то слово. Халупа на окраине, для князей неподходящее место.

И в городской управе встреча не заладилась, тишина, только пара престарелых писарей сидят, что-то перьями скрипят по бумаге, нехотя сообщили, что глава бывает только во вторник, да четверг, дружину управскую сам князь распустил и дела вершит собственной волей. Вот и весь сказ.

— Ну, выходит, у них тут с нарушениями порядка полный порядок, засим и управу упразднили, ибо к чему, если все в благочестии живут, — недовольно поморщился Фирс, выйдя на скрипучее крыльцо, какое бы тоже ни мешало поправить.

— Чудится мне, что даже в Пскове под гнётом графа дела лучше обстояли. Раз не получилось по службе сойтись с Московскими, то остаётся два варианта. Первый – это воспользоваться приглашением боярина Морозова и расположиться в церковном постоялом дворе. Второй вариант, разместиться на подворье боярина Елизова Леонида Гавриловича, насколько помню, он богат, и в письме к себе звал.

— А не передумал ли? Если здесь секта всем заправляет, то ради спасения все могут своё мнение поменять, — Фирс уже сел на коня, но пока не решил, куда же ехать.

— Предлагаю заехать к Елизову, а потом на церковный двор.

— Будь, по-вашему. Куда ехать, знаете? Показывайте дорогу, мы за вами.

Орлов осмотрелся, немного повспоминал описание из письма, уточнил адрес у прохожего, и через минут двадцать привёл Фирса и дружинников к довольно зажиточному особняку. Немедля несколько раз стукнули кованым кольцом о тяжёлую дверь.

На удивление им сразу и открыли, словно ждали.

— Дома ли хозяин?

— Дома, как доложить, господа? — как-то слишком спокойно спросил дворовый парень, а ведь перед ним пять верховых, да крепких. Но тут, видимо, трусливых нет.

Фирс себе этот факт подметил, да и ощутил некую силу, что скрыта в стенах этого особняка.

Гости переглянулись, свой тут живёт, вот в чём секрет и письма, и приглашения. Елизов с Новь-града переселенец, и магией обладает, пусть не такой сильной, но постоять за себя может.

— Спешиться, сейчас хозяин к нам выйдет!

Через несколько минут на широкое крыльцо вышел крепкий старик, в домашних одеждах, и с высоким посохом.

Поклонился, и князья со своими дружинниками в ответ сделали низкий поклон, из уважения к возрасту хозяина.

— Здравия желаю. Уж я заждался, прошу прощения, не признаю кто из вас, кто? Вы, наверное, сын Андрея Сильвестровича — Роман Андреевич Орлов, а вы Фирс Демидович? Премного наслышан о ваших подвигах. Где ж моя молодость, а то бы к вам в дружину…

— Благодарствуем за добрые слова, всё так. Дела и многотрудные переговоры в Твери нас задержали, непростое дело привело с посольством. Вот и стараемся, убеждаем всех князей, о пользе единства нашего государства.

— А как же? Налегке, или кареты где-то оставили?

— Да оставили, ищем постой для своего немногочисленного посольства. Недаром харчеваться, за всё бы и платили с радостью.

— Отправьте своих пару пареньков с моим хлопчиком, пусть приезжают. Разместим всех, да не обеднеем. Проходите в дом, сейчас баньку приготовим, покои устроим, и дружинников ваших разместим по всем правилам. Знаете же, что я с Новь-града, вы для меня не чужие, а уж новости-то такие приятные, про объединение земель давно мечтаю.

Под разговоры старик сам проводил дорогих гостей, челядь засуетилась, всё веселее в доме, когда гости, да такие приличные, да пригожие.

— Располагайтесь, сейчас всё устроим. И ужин, и баню. О делах после поговорим, может, завтра, как пойдёт.

Князья выдохнули с облегчением. Все опасения о московском гостеприимстве развеялись. Через час приехал Архип с каретами и немногочисленной дружиной, всех быстро разместили, тут же и в баню позвали. Прачка, женщина крепкая, но добродушная, забрала мужское бельё и пыльные одежды, сказав, что через день-два всё вернёт, что надо подштопает.

— Как-то слишком уж хорошо нас встречают, — прошептал в бане Роман, появилось некое подозрение, что похоже на какую-то хитромудрую ловушку.

— Нет, ловушки тут нет. А страх есть. Ему либо уезжать с семейством обратно в Новь-град, всё нажитое здесь бросить, либо попытаться с нашей помощью порядок навести.

— Это всё настолько здесь всё плохо?

— Эх, Роман Андреевич, кабы ещё не хуже…

Быстро намылись, вениками нахлестались, уж по бокам друг друга знатно охаживали, чтобы дорожную усталость выбить, и завтра в бодром здравии на прямых ногах ходить, а не на полусогнутых, после долгой дороги. Освежились ледяной водой из колодца. И почуяли в себе силы, можно хоть в пляс, да не в том они настроении.

Щедрый ужин окончательно разморил уставших гостей. Стоило буйным княжеским головушкам до подушки приложиться, сон и сморил, да такой крепкий, что и дома не всякий раз так выспаться удаётся.

«Бум, бум, бум!»

Ещё темно, непривычно, в Новь-граде светает много раньше, показалось, что вот только уснули.

— Что-то случилось, кто стучит? — проворчал Архип, потягиваясь. Разместились они втроём в очень просторной горнице, бывшей гридне, так показалось надёжнее.

— Простите, вас срочно зовёт Леонид Гаврилович, кто-то важный с новостями пришёл, вас требуют!

Тихо позвал женский, настойчивый голос.

— Поспешим. Что-то важное, мы во дворце-то и не представлялись, посыльного пока не отправляли! — проворчал Роман, но поспешил умыться, да собираться.

— В управу заезжали, того более чем достаточно. Уже донесли, — Фирс уже чуть не собранный стоит, как им с Архипом удаётся так быстро собраться.

Ждут, пока полусонный Роман приведёт себя в порядок, но молчат, не подгоняют.

Собравшись, взяли небольшую лампаду и поспешили в большой дом по крытому переходу, стараясь не громыхать сапогами по деревянным полам.

— Доброго утречка, господа, не успели вы пожаловать, а дела уж завертелись с новой силой и ужасные дела-то! — хозяин дома сидит у широкого дубового стола с кружкой горячего взвара, а рядом невысокая, крепкая девица, слегка смущённая, уж какие красавцы вошли в трапезную, что даже самая бойкая засмущается.

— Доброе утро! И что за новости? — Фирс сразу взглянул на девицу, а та улыбнулась, чувствуя, что сейчас всё внимание для неё.

— Это Акулина, она во дворце горничная. Вот насилу отыскала во множестве закутков и келий пленницу князя. Пришла с рассказом.

— Пленницу? — переспросил Роман Андреевич.

Девица бойко кивнула.

— Значит, так дело было. Я её, княжну Елену Иоанновну-то на смотрины собирала, запомнила её, хорошая, ласковая, добрая. Не такая красивая, как многие, но знатная и богатая. Да и сиротка. Вот собрала я её, по всем правилам, на этих сборах у нас князь в оконце смотрит, не шибко там, что и видно, но здоровье и характер сразу понять можно, и Юрий Борисович выбор-то сделал, прельстился на богатства и на древний род Волконских, да и на нрав спокойный, не дурнушка была…

— Была? — снова переспросил Орлов, и тут на него всем очень захотелось псыкнуть, но он прав. Странно, почему была, что же стало с девицей. Акулина сразу и выдала жестокую правду:

— Князь её выбрал, объявить-то не успели, но других девиц со смотрин по домам отправили. И в эту же ночь Елена померла.

— Твою ж осину под топор. Убили?

— Выходит, что так, — пролепетала испуганная дева, от Фирса неожиданно встрепенувшаяся магия всех обдала жаром, захотелось сбежать и спрятаться. Леонид Гаврилович с великим любопытством посмотрел на гостя, не ожидал такой мощи, на секунду показалось, что зря, очень зря ввязался в сие мероприятие.

Это ж как открыто объявить войну и князю, и многим Московским. Но вместо ответа, сделал глоток взвара. С другой стороны, если девица умерла, то тут уж никакие личные мотивы не в счёт. Обойдётся посольскими делами, не так уж подозрительно у себя принимать своих же.