Частная жизнь колледжа св. Этельберта

Перед столом изваяниями застыли несколько человек в чёрном, с серебряными цепями на шеях, и все они не отрывая глаз смотрели на Касселя, стоявшего за кафедрой с торжественно поднятой в клятвенном жесте рукой.

– …и клянусь я также, – нараспев громко выговаривал магистр, – что во время лекций или диспутов, которые я буду читать в мантии, одевать митру; посещать все собрания и повиноваться приказам ректора или проктора во всем дозволенном и честном. А также в том, что не буду носить туфель с острыми носами, украшенных или слишком открытых, или укороченное по бокам верхнее одеяние. И я клянусь, что буду соблюдать все новые постановления об объявлении общих собраний, которые издаются деканом факультета канонического права или деканом медицинского факультета, а также в том, что если я узнаю, что какая-либо нация хочет подняться против другой нации, или один человек против другого, то сообщу об этом тому, против кого направлен злой умысел. Я подтверждаю, что мне не меньше двадцати одного года, и я в течение шести лет слушал лекции на факультете свободных искусств, и буду преподавать на факультете в течение двух лет, если этому не помешает уважительная причина. Клянусь также, что в любом состоянии стану защищать специальные свободы и благородные обычаи факультета свободных искусств и привилегии университета. Под страхом лишения степени не буду я разрешать пляски на улице перед своим домом или что-либо неподобающее перед началом лекции. Именами Аира, Великого Судии, и созданных им из самого себя двух своих братьев – Инэ и Белара, клянусь не выдавать секреты университета, защищать и соблюдать освященную обычаем свободу экзамена при святом Этельберте, соблюдать все постановления и приказы о порядке чтения ординарных лекций и проведения диспутов. Всё то время, пока я буду обучать свободным искусствам, я не стану принимать участия в диспутах по чисто теологическим вопросам, таким, которые касаются триединства или развоплощения Великого Судии Аира и его сыновей-братьев. И ежели мне случится принимать участие в диспуте по вопросу, который в равной степени касается и философии, и веры, я буду разрешать его во славу веры и разбивать аргументы, противоречащие вере…

Наскучив слушать, Ролло принялся осматриваться, перед тем мысленно подивившись такому огромному количеству слов, которое может умещаться в голове человека. С балкона свешивалось множество шпалер с изрядно выцветшими либо просто покрытыми пылью изображениями, и хотя полумрак не позволял разглядеть их основательно, он довольно быстро догадался, что это гобелены с гербами знатнейших домов Корнваллиса; какие-то Ролло хорошо знал, но многие видел впервые. «Лев и Единорог» находился всего в получасе ходьбы от королевского Лонливена, и всякие люди из свит благородных эорлинов были в гостинице нередкими гостями. Только что здесь, в университете, делали гербы знатных родов, Ролло не понял.

А один раз Ролло видел самого настоящего короля. В принципе, в этом не было ничего удивительного: дорога, которая шла от Лонливена мимо таверны, была самой короткой дорогой к Ремесленным воротам, а за ними в нескольких милях – лес с королевскими угодьями. Наверное, в былые времена его величество Гвейн Эдгариддин, прозванный Храбрым, нередко проезжал мимо «Льва и Единорога», но по слухам за последние пару лет его здоровье резко ухудшилось, и он всё реже и реже покидал свои покои в замке. Но в тот момент облик окружённого придворными монарха юношу потряс: высокий, стройный, ещё совсем молодой, с царственным профилем, аккуратно подстриженной бородкой и длинными слегка вьющимися светлыми волосами, удерживаемыми тонким золотым обручем, Гвейн со спокойно-величественным видом посматривал на собравшуюся толпу. Ролло даже слегка удивили вопросы дворни: кто-то из них интересовался, а кто из всех этих молодых и знатных господ король? Ролло казалось, что это совершенно очевидно.