Демонология Сангомара. Удав и гадюка

Юлиана колотило, шатало от злобы и ярости. Его схватили за волосы и попытались завалить, а стражники, перебравшись через козетку, накинулись всем гуртом. “Хотят взять живьем”, – подумал быстро Юлиан и, отшвырнув еще одного несчастного, снова нашел глазами Вицеллия. Алого Змея, покорного и смиренного, уже вели к выходу, где из-за дверного проема выглядывал Нактидий, но веномансер продолжал оборачиваться. И улыбаться.

– Вяжите! – рычал Гоголос.

Со звериным воплем Юлиан прыгнул в сторону учителя, мысленно уже ломая тому шею. Сзади на молодого графа накинулись, несколько пар рук схватили за васильковую рубаху, за волосы, ноги, руки, сильно потянули на себя. С сухим треском рубашка порвалась, и в руках незадачливых воинов остался лишь лоскут. Кто-то ловко подсек графа ударом ноги, тот рухнул ничком, продолжая выть, но на его голову и спину уже обрушились грозные удары. Ускользающий глас разума умолял прекратить сопротивляться, иначе сущность Старейшины раскроют, и, ослепленный бешенством, Юлиан чудом его услышал. Краем глаза он увидел мертвое тело рабыни, по которому безжалостно топтались, и затих. Все было кончено.

Раздался зловещий скрежет кандалов на руках, а затем радостный вопль одного гвардейца, который посчитал себя особенно умелым, хотя граф просто перестал бороться. За ним последовал лязг тонких и легких оков, уже в районе щиколоток, и чуть позже – шеи. Юлиан почувствовал, что не может даже пошевелиться, но ему было плевать. Грубый холщовый мешок обхватил его голову, шнуры больно врезались в шею, а пыльное и грязное тело айорки со следами окованных металлом сапог скрылось от больного взгляда графа. Фийя такого не заслужила. Ноги Юлиана оторвались от земли, его замершее тело подхватили в несколько рук и куда-то понесли.

Он ничего не понимал. Юлиан корил себя за то, что позволил Фийе поехать с ним и погибнуть так рано и глупо. Перед глазами еще стоял ухмыляющийся Вицеллий, и граф молил всех богов, чтобы их с веномансером разместили в одной камере. Тогда он пообщается с Алым Змеем один на один. Руки в кандалах сжались в кулаки.

С ним не церемонились: закинули в повозку, придавили сверху острыми металлическими локтями и коленями, а у горла легло холодное лезвие кинжала, чтобы пленник даже и не думал дернуться.

Две кобылы в упряжке торопливо и звонко застучали копытами по мостовой. Где-то рядом разносился скрип еще одной подводы, вероятно с Вицеллием, и звуки конного сопровождения. Когда повозка замерла и лошади фыркая остановились, графа достали, поддержали за подмышки и потащили. Обходились грубо: колени оббивались о ступеньки, а тугие оковы моментально натерли руки и шею в кровь. Вицеллий шел рядом, Юлиан чувствовал его запах.

– Двоих убил. Двоих! – с ужасом прошептал кому-то один из стражников, и этот кто-то ушел в сторону. – Что за демон!

Подъем закончился, начался спуск по крутым каменным ступеням. Вероятно, дошли до отделения тюрьмы. Через время раздался скрип железных решеток, потом еще один. Ничего не видя в мешке, Юлиан, однако, все прекрасно слышал. Они миновали темницы, где сидел люд, кричащий и галдящий. Потом свернули вправо, колени больно ударились о высокую ступеньку перед резким спуском. Там его снова приподняли и спустя пару минут приволокли к решетчатой двери. Зазвенели цепи на кандалах о толстые пруты, дверь отворили и заключенного затащили в темницу.

– Пожалуйста, дайте мне провести последние часы с отцом, – глухо попросил из мешка Юлиан.

– Закрой пасть! – кто-то ударил его под ребро коленом.

Запах Вицеллия пропал, послышался звук открываемой далекой камеры. Юлиан грязно выругался. Он сам хотел стать палачом для обезумевшего учителя и все узнать из его крови.

– Тщательно обыщите этих змей, особенно старшего. Обыскивать в перчатках, потом их выбросить. Ясно? – рыкнул где-то в коридоре Гоголос.

– Есть!

С Юлиана срезали все вещи, распотрошили шаровары. Граф слышал, как их кромсают на лоскуты, выискивая спрятанное. В камере, одиночной, ходили мягкими шагами еще двое молчаливых вампиров. Пока гулкие и пыхтящие охранники клали на каменный пол остатки одежды, осторожные руки проверяли их. Потом Юлиан догадался, что скорее всего, это были веномансеры. Он то и дело слышал, как те шумно втягивали носом воздух, проверяя облачение на яды.

– Снимите с него мешок, – наконец приказал один из них.

Мешок сдернули грубо, вырвав с ним клок черных волос.

– Открой рот.

Резкий удар в бок, и Юлиан, взвыв, послушно распахнул рот, куда заглянули сразу двое худых и бледных, как сама смерть, вампира. К лицу графа поднесли фонарь, состоящий из круглого шара и металлического каркаса с ручкой. Шар потерли, и он засиял очень ярко, временно ослепив Юлиана.

– Закинь голову вверх… – прошептал первый веномансер, сухо и безжизненно, словно из погребальной корзины. – Язык подними. Теперь вытащи.

– Чисто, – вынес свой вердикт второй.

Когда фонарь убрали от лица Юлиана, граф часто заморгал и смог осмотреться. Тюрьма была просторной, для знатных пленников. Небольшое окно под потолком с широкими прутьями, на уровне земли, выходило на площадь, но нужно было приподняться, чтобы увидеть, какую именно.

Помимо двух тощих веномансеров, облаченных в темные пелерины и с алыми линиями на резких лицах, проведенными от нижней губы до подбородка, в камере было еще пять стражников. В темницу вошел пожилой человек, одетый как Падафир: черное платье, расшитая золотым деревом накидка, обвивающие тощую шею черные ленты. Боевой маг, он же охранный, значится.

– Проверили? – спросил он.

– Безопасно, – кивнули одновременно два веномансера, сложив руки на животах.

– Тогда закрепите его у стены.

Голое тело графа, в кровоподтеках от битья и с несколькими колотыми ранами, поволокли к стене. Маг прошептал на Хор’Афе длинную фразу, что состояла из сумбурных слов без смысла. Кандалы на шее и заведенных к потолку руках вошли в пазы, слились с ними, намертво склеив заключенного со стеной.

Убедившись, что вампир теперь полностью обездвижен, маг осторожно подошел к Юлиану и прошептал увесистую фразу, вытянул вперед руку, коснувшись груди. Ничего не произошло. Тогда он нахмурился и снова повторил фразу, но и тут не случилось ровным счетом ничего.

– Сотрапезника нет, но… хм… странно. Он будто закрыт для меня, – маг взволновался.

Гоголос вошел в камеру энергичным шагом, а его окованные металлом сапоги звучно прогромыхали по камню. По узилищу разлился запах хищника.

– Червя нет?

– Нет, – последовал смятенный ответ. – Но реакция на заклинание странная.

– Нет и ладно, главное, паразит не сидит. Наденьте мешок и проваливайте! – рыкнул капитан стражи. – С ним позже поговорит сам Илла.

На мешке снова затянули шнур, отчего Юлиан почувствовал, будто задыхается. Затем толпа покинула камеру, громко лязгнув металлической дверью. Нагой и избитый граф сидел, прикрыв глаза, и не мог даже пошевелиться, разве что повести плечами вверх и вниз да развести в стороны стопы – щиколотки были скреплены оковами меж собой.

Время тянулось бесконечно долго. В тюрьме было тихо, как в склепе, и на Юлиана накатилась удушливая волна размышлений. Вицеллий был тем, кто убьет тысячи, чтобы сохранить себе жизнь. Зачем же веномансер вернулся в город, где его поджидала смерть? Кто подослал то фальшивое письмо? Может быть, хотели поквитаться с Вицеллием? Нет, здесь было что-то не то. И Юлиан, вспоминая все прошлое, пришел к ужасной мысли – Вицеллий знал, что в Элегиаре его ждут враги и ехал к смерти намеренно. Но зачем? И с какого же дня началось предательство Вицеллия к семье Лилле Аданов и, главное, к самому себе? На этот вопрос ответа не нашлось. Вся ситуация, от отъезда и до ареста, была абсурдной, словно воплощенный в жизнь кошмар полоумного. Юлиан вспоминал Фийю и ее наивные, но самоотверженные попытки помочь.

Минуты перетекли в часы. Надвигались вечерние и холодные сумерки. Где-то вдалеке угрожающе скрипнула дверь, и несколько человек или вампиров вошли внутрь тюремного блока. По полу глухо застучала трость.

– Где он? – спросил пожилой, но ясный голос.

– Вот здесь, достопочтенный…

– Поставьте щит.

– Как прикажете, достопочтенный.

Трость постучала по камню, отдавая деревянным отзвуком, затем раздался лязг тюремной двери и… все пропало. Лишь разносилось по коридору кряхтение магов да поддерживающее заклинание. Как ни вслушивался Юлиан, но ответом ему становилась тишина. Из того бессмысленного набора слов на Хор’Афе, которые сливались в монотонную бубнежку, вампир предположил: колдуны возвели вокруг камеры заслон, эдакий звуковой барьер, оставляющий все речи внутри.

Что же делать? Юлиан пытался обратиться к Лётэ, по подобию того, как это делала матушка, переговариваясь с ним ночами. Тогда она закрывала глаза, откидывалась в кресле и замолкала, мысленно концентрируясь. А когда возвращалась из этого погруженного безмолвия, то рассказывала новости из Йефасы. Однако Юлиан еще не чувствовал ни совет, ни Лётэ фон де Форанцисса, и все его забавные потуги, когда он пыхтел, закрывал глаза и пытался что-то узреть, так и остались пустыми. Матушка уверяла сына, что еще пару десятков лет и глава совета зазвучит в его голове и ясно почувствует, где Юлиан. Всего лишь пара десятков – усмехнулся про себя горестно Юлиан. Не было у него этого времени.

Тогда, в который раз, он бессмысленно заметался в кандалах, изгибаясь сильным телом в разные стороны. Пытался хоть как-нибудь вытащить из неглубокого паза в стене оковы. И все безрезультатно. Это были чары. И пусть Юлиан был к ним невосприимчив, но магия заключалась сейчас не в нем, а в этом легком металле, что больно сдавил горло, руки и ноги. И с этим граф ничего поделать не мог. Лишь смириться. Ему оставалось отдаться воле судьбы и понадеяться на эту капризную даму.

Время снова потекло медленной рекой. На Юлиана неподъемным камнем навалилась слабость, и он погрузился в состояние отрешенного отупения, тяжело дыша через грубую мешковину. Ныло плечо, болела поясница, где-то за лопатками расплылся кровоподтек от смачного удара стражника, а в области шеи, запястий и щиколоток уже потемнели запекшиеся следы крови. Юлиан нервно дернулся, вырывая себя из полузабытья, и почувствовал, как горячая, свежая кровь потекла поверх засохшей. Состояние безвестности угнетало больше, чем если бы граф знал, когда и как умрет. О чем же говорят Вицеллий и загадочный Илла?

Наконец в коридоре послышался стук той же трости. Шаги, неспешные и словно задумчивые, направились в сторону Юлиана.

Дверь отворилась с железным скрипом, впустив нескольких слуг. Те торопливо установили громоздкое кресло, чиркнув ножками по каменному полу, а после так же быстро удалились. Тяжело проволочился подол платья, вероятно, из парчи. Шуршание затихло, а громкий хруст старых суставов известил о том, что мужчина присел. Юлиан неожиданно перестал слышать все, что происходило в коридоре, а значит – снова щит.

Деревянная трость стукнулась сначала о пол, затем о подлокотник кресла – человек или вампир, Юлиан пока не ощутил запах сквозь плотный мешок, прислонил палку. Ткань длинного облаченья пошумела – и воцарилась тишина. Незнакомец замер. Он тихо и размеренно дышал, молчал, и только уверенный стук его сердца говорил о том, что в камере есть кто-то кроме Юлиана.

Даже сквозь вонючую мешковину граф чувствовал, что его всего рассматривают с головы до пят. Чуть позже кресло едва скрипнуло, будто мужчина в нем оперся на руку в раздумьях.

– Тебе выдвинуто обвинение в убийстве двоих горожан Элегиара, – спокойно возвестил ясный и бархатный голос. Голос того, кто живет умением говорить. – Ты будешь повешен вместе с отцом на Висельном Древе.

Юлиан не произнес ни слова. Что он мог сказать Илле? Что Вицеллий его обманул – не поверят. Что Вицеллий ему не отец – проверят. Если бы граф не обезумел и не кинулся на стражу, то его бы с большим шансом отпустили. Преступления отцов не должны ложиться на плечи детей – так гласит один из законов Элейгии. Но Юлиан сам себя подвел под смертную казнь из-за глупости.

Немоту узника Илла рассудил по-своему.

– Хорошо. Не хочешь говорить – не говори, твое право. Значит, и на тебя легла печать безумия. Иначе почему ты явился сюда вместе с отцом?

Незнакомец стал неспешно, с хрустом подниматься из кресла.

– Кто-то прислал письмо в Ноэль из дворца, – неожиданно произнес Юлиан, а потом мысленно выругался на себя за то, что ляпнул опасную вещь.

Он вскинул голову в мешке и почувствовал, наконец, запах вампира. При движении кандалы болезненно впились в горло и растревожили уже затянувшиеся кровавой коркой раны.

От царедворца пахло травами, а точнее лекарствами из них – тягучими и горькими. К этому примешивались сладкие и приторные нотки апельсина и лимонеллы. Противоречивый букет из сладости и горечи одновременно.

– Какое письмо? – Илла вернулся в кресло.

– Оно было под пелериной… отца.

– Там не было никакого письма, – Илла смолчал и продолжил. – Вицеллия, как и тебя, раздели и обыскали. При себе он имел лишь пару пузырьков с борькором, рерркофом да кошель с двумястами пятьюдесятью треволами и пятьюдесятью двумя сеттами в серебре, – затем добавил: – А в суме на постоялом дворе были пара нарядов да металлическая расческа.

– Этого не может быть! Я сам видел, как отец спрятал письмо левой рукой во внутренний карман, у правой груди, в крайний, к ядам.

Юлиан ничего не понимал. Как после осмотра могло остаться незамеченным свернутое письмо? Только если Вицеллий не избавился от него заранее.

– Расскажи подробно.

– Двенадцатого дня Валгоса в… к дому прибыл гонец с письмом из Элегиара. Золоченый футляр, бычья кожа, тиснение в виде платана с лентами, красная шелковая петля в качестве ручки. Пах, кажется, цитрусом и можжевельником. Внутри послание от Нактидия гор’Наада, в котором он пригласил старого друга забрать полувековой вклад из трехсот сеттов… золотых.

Юлиан смолк, ждал реакции.

– Продолжай, – прозвучал тихий, но властный голос.

К Илле обращались «Достопочтенный». Он говорил уверенно, и в голосе его сплетались власть, непримиримость и сила. Граф понял, что имеет дело с консулом, с одним из правителей Элейгии. Консулов после реформ насчитывалось семь: король, как первый из консулов, советник, веномансер, архимаг, казначей, военачальник и дипломат. Кто же Илла? Точно не король, которого звали Морнелием, и не архимаг, потому что вампиры колдовать не умели. Для военачальника, выбирающегося из военных дел людей, всю молодость проводящих на полях боя, слишком спокойный, говорит тихо, и, как показалось Юлиану, голос повышать не привык. Остался выбор из казначея, веномансера, советника и дипломата.

– Все, – ответил Юлиан. – Отец предложил посетить Элегиар вместе с ним. Я же никогда не покидал земли Ноэля и потому согласился. Мы без задержек миновали Детхай, Дюльмелию и прямым ходом направились сюда. Больше, увы, ничего не знаю. Да, я поступил необдуманно, когда напал на стражу, но в тот момент не понимал, что происходит, и видел неизвестную угрозу для отца и рабыни. Как и сейчас не понимаю…

– Где вы жили в Ноэле?

– Подле Лорнейских Врат, – Юлиан повторил в точности то, что говорил ему ранее Вицеллий. – У Харинфа.

– Харинфа? – сильно удивился пожилой вампир. – Из Байвы? Харинфа Повелителя Бурь?

– Да.

– Откуда Вицеллий знает Харинфа? Харинф отбыл из Элегиара в Байву до приезда Вицеллия из Аль’Маринна – они никогда не встречались.

– Через Пацеля, именно ему Харинф завещал имение.

– Кто такой Пацель?

– Верховный маг Детхая.

– Я помню всех прихвостней, что вились вокруг Харинфа, и среди них никогда не было никаких магов и колдунов с именем Пацель.

– Я не знаю… Мне не приходилось видеть его, он умер, но оставил в наследство своему товарищу Пацелю особняк у Лорнейских Врат, где я и вырос.

Юлиан понимал, что больше Вицеллий ему ничего не рассказывал, поэтому продолжать разговор не мог. Мысленно он взмолился всем богам, чтобы Илла не был слишком настойчив в своих расспросах.

– Харинф всю молодость и старость провел на посту архимага сначала в Элегиаре, потом в Байве в академии. И ни с Детхаем, ни с выходцами из него дел не имел, – сказал Илла. – Но тогда понятно, почему мы не нашли Вицеллия, если он прятался в родном особняке Харинфа. Мы там и не искали.

– Неужели мой отец вам ничего не рассказал?

– Нет. Его охватило дикое безумие, и Вицеллий на все попытки заговорить с ним лишь блеял, рычал, мычал и неистово хохотал. Раз уж твой отец не сказал ни одного адекватного слова, случайно или намеренно, – с губ Иллы сорвался холодный намек. Похоже, он считал, что Вицеллий мог осознанно прикидываться больным. – То дать все ответы мне должен ты. Что побудило вас приехать в Элегиар?

– Я же говорил, – устало сказал Юлиан. – Прибыл посланец с письмом от Нактидия…

– Нактидий не мог прислать такого письма! – голос консула стал жестким. – Он на грани нищеты и едва сводит концы с концами, утопая в долгах за покупку должности помощника казначея.

В камере повисла недолгая тишина, и Илла продолжил расспрос в куда более резкой форме.

– Вицеллий встречался с кем-нибудь в Элегиаре? До Нактидия.

– Нет.

– Он вел с кем-нибудь из Элегиара переписку, когда находился в Ноэле?

– Не знаю.

– Он или его гонцы посещали земли Элейгии после Гнилого дня?

– Не знаю. Скорее всего, нет.

– Где же он приобретал ингредиенты для ядов? На постоялом дворе нашли ваши сумы со следами очень опасных и дорогих ядов. Он и тебя обучил искусству веномансии?

– Да. Но я не знаю, где отец заказывал компоненты. – Юлиан боялся, что консул легко выяснит, откуда являлся в Аль’Маринн посланный Вицеллием гонец.

– Не знаешь или не хочешь говорить? – голос Иллы стал много вкрадчивее. – Тебя повесят, но если расскажешь все честно – я позабочусь, чтобы тебя не пытали. Знаешь ли, у нас в подвалах очень опытные и изощренные истязатели. Они сделают так, чтобы каждый день казался тебе бесконечно долгим, и ты взмолился о виселице, как о спасении. А повешение, как ты должен понимать, я могу перенести на любой срок, достаточный, чтобы получить от тебя правду.

Юлиан остался безмолвен, с его губ не сорвалось ни слова. Ему просто нечего было сказать. А умом он понимал, что пустые мольбы к хорошему не приведут. Похоже, что Илла расценил это на свой лад и нарочито ласково пригрозил.

– Тебе сломают все конечности, одну за другой, медленно, намотав на железное колесо. Перед этим ты будешь оскоплен, – последовала короткая пауза, но Илла не услышал того, чего хотел – признаний. Тогда он продолжил: – Тебе понравится, когда брюхо твое набьют хлебом, заткнут рот кляпом, отчего еда будет постоянно выходить и возвращаться назад, разрывая все тело мучительной агонией?

В голосе консула звучали острая сталь и неумолимая смерть, и побледневший под мешком Юлиан уже буквально ощутил, как ему в глотку засовывают силой пищу.

– Я клянусь, я ничего не знаю! Отец ни словом не обмолвился о том, что случилось тридцать лет назад, и о том, кто такой Нактидий и кто вы.

– Ты врешь.

– Нет! Я ничего не знаю!

– С месяц назад то же самое, как заклинание, повторял один из организаторов отравления Его Величества. Этого человека с малых лет учили терпеть боль и молчать. Он не имел одной руки, детородных органов и глаза, был удивительно бесстрашен к любым мукам и участвовал более чем в двух десятках покушений на богатых господ. С кровью и насмешкой на губах он покрывал пособников и нагло врал, сидя в тех же кандалах, что и ты.

Казалось, что консул повеселел, в воздухе зазвучало довольное подобие насмешки.

– Уже спустя неделю он, харкая собственным дерьмом, пытался дотянуться губами до моих туфель, а пред ним лежал подписанный список с именами всех соучастников. В рыданиях он молил о том, чтобы я подарил ему скорую смерть. А я никогда не отличался милосердием. Как и не любил вранья. Хочешь узнать, что случается, когда вызывают мое недовольство? Хочешь в подвалы, где до сих пор пытают того наглеца, что посмел попытаться меня обмануть?

Юлиан остервенело замотал головой. Он не хотел. Он боялся, хотя и пытался не выдать липкого страха, спутавшего тело.

– Послушайте, я вижу, что даже если попытаюсь вас обмануть выдуманной историей, чтобы ввести в заблуждение – это не выйдет…

– Не выйдет, – перебил жестким эхо Илла. – Правду! Скажи ее. Не испытывай мое терпение. Я дарую тебе последний шанс закончить свою никчемную жизнь почти без боли.

– Но мне нечего вам рассказать!

Старые колени поднимающегося с кресла Иллы хрустнули зловеще громко, и Юлиан живо представил, как с более сухим треском скоро сломают и его конечности, только по-настоящему. А вот сухожилия порвутся очень мягонько и неторопливо. Неспешно застучала к выходу трость, переплетаясь с шуршанием тяжелого облачения по полу.

– Мой отец был холоден и сдержан в общении со мной! – Юлиан с трудом подавил дрожь в голосе. – Я пытался узнать у него, спрашивал и хитростью, и лестью, но он был непоколебим и всегда лишь усмехался, говоря, что “на длинном языке хорошо вешаться”. А матушка, Филиссия, которая была тогда в Элегиаре, слишком рано умерла и не успела ничего поведать. – Юлиану было противно от самого себя, от своего жалкого состояния и сиплого голоса, но граф не мог остановить рвущийся поток слов, надеясь хоть как-то убедить консула. – Я знал лишь о том, что мы едем забирать старый вклад в восемьсот сеттов. Это слишком огромная сумма, чтобы ее игнорировать! А отец утверждал, что Нактидий Гор’Наад – его старый друг и верный товарищ, и нам ничего не угрожает. Но он, похоже, действительно в край помешался, потому что в последние дни вел себя очень странно… Я вам клянусь честью и достоинством, всем этим, потому что больше у меня ничего нет при себе, что я несведущ насчет планов отца! Я жертва его безумия, а не пособник!

Юлиан сказал все, что мог, более добавить было нечего. С несчастным стоном он обмяк в кандалах и закрыл от ужаса глаза, которые и так были слепы из-за мешковины. Если графа начнут пытать, то бессмертие явит себя и тогда Илла окажется прав – последние дни его никчемной жизни станут самыми страшными в жизни Юлиана. Он даже почувствовал, как горячая и живая кровь, доставшаяся от Гиффарда, забурлила, потекла быстрее прежнего по худому телу, словно поджидая нового хозяина.

Но вместо недовольного ответа от консула прозвучало лишь молчание. Илла стал странно безмолвен и нем, замерев где-то между креслом и тюремной дверью. В узилище повисла напряженная тишина. Все звуки истончились и пропали, а северянин услышал, как необычно затрепетало сердце Иллы, заметалось в груди туда-сюда. Так продолжалось порядка пары минут.

– Сколько тебе лет? – наконец, прозвучал холодный вопрос.

– Тридцать, – ответил из мешка Юлиан.

Консул не шевелился. В конце концов глухо застучала палка по направлению к пленнику. Илла медленно приблизился, обошел Юлиана сбоку, чтобы узник не опрокинул ударом ног в кандалах. Послышался стук прислоненной к стене трости. Мягкие и теплые пальцы коснулись шеи Юлиана, поддели тугой шнур, ослабили. Перстни остро царапнули щеки. Мешок полетел на пол, и граф поднял свой взор.

Сине-серые глаза Иллы мерцали нечистым светом в полутьме узилища. Лицо его было страшным: скуластое, бледное, лишенное кровинки и похожее на обтянутую тончайшим пергаментом кость. Черная, едва тронутая серебром щетина обрамляла лицо внизу – по контуру, и над губой, а длинный нос был очень широк в переносице. Илла казался скелетом в облаке черных одежд, богато усыпанных златом, рубинами и гагатами.

Между мужчинами тихонько покачивался край черного шаперона, намотанного тюрбаном. На ткани блестела золотая брошь в виде платана. Но Илла, а точнее глаза его – ибо только они, ясные и злые, были живы на давно мертвом лице – глядели сквозь брошь на узника.

Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Илла нависал, высокий и костлявый, над пленником и глядел с маской беспристрастности. Ненадолго сквозь холодное выражение проступила тень тревоги, легла усталостью на и без того изможденное какими-то болезнями лицо, делая его еще старше. Но консул переборол это состояние и продолжал словно что-то искать в бледном и перепуганном Юлиане. Тот уже мысленно воображал, что Илла, вероятно, раздумывает, какими клещами будет вытаскивать из узника правду.

Они оба молчали. В конце концов, Илла оперся на черную трость, исполненную в виде дерева, и его ладонь легла на сверкающий в полутьме темницы гранат, который прятался меж ветвей. Развернувшись, консул медленно направился к выходу хромающей походкой, неся на своем худом и немощном теле громоздкую мантию, которая подпоясывалась алым шелковым ремнем.

Там, где виднелась решетчатая дверь, переливался всеми цветами радуги щит – тот самый звуковой заслон. При виде подошедшего к выходу Иллы маги в коридоре перестали что-то бормотать, губы их расслабились, лица с символикой боевых чародеев обмякли, и с последним мерцанием, особенно ярким, щит пропал. Слуги отворили дверь, выпустили консула, потом вынесли деревянное резное кресло с мягкими алыми подушечками. Вскоре узник остался наедине с тревожными мыслями, которые подхватили его и закрутили в водоворот из переживаний и страха.