Надежды леди Коннот
- -
- 100%
- +
– Выхватил он ее с трудом, – возразил Гейбриел. – Все выглядело так, словно девица поняла, кто спас ее на самом деле. Она не хотела тебя отпускать; маркизу пришлось разжимать ей пальцы. Платье на ней разорвалось. Прежде чем жених снял с себя сюртук и прикрыл ее, он как следует рассмотрел все ее сокровища. Я заметил, что леди Олдфорд, мать Се-форы Коннот, была весьма недовольна будущим зятем.
Впервые за несколько часов Фрэнсис немного успокоился.
– Похоже, леди Сефора произвела сильное впечатление на вас обоих.
– Старина, мы оба счастливо женаты, – парировал Гейбриел. – Мы надеемся, что это ты заметил ее очевидные прелести.
– Меня так трясло, что я ничего не видел.
Он снова лег на диван, укрылся и допил остатки бренди. Фамилия спасенной девушки показалась ему знакомой, и он попытался вспомнить, где слышал ее.
– Леди Сефора Коннот… Откуда я могу ее знать?
– Она самая младшая кузина Анны-Марии Макдауэлл.
Анна-Мария… Когда-то, много лет назад, Фрэнсис ухаживал за ней, но она скоропостижно умерла от какой-то болезни, и их отношения не успели перейти в следующую стадию. Когда он узнал о ее смерти, то напился так, что не смог пойти на похороны. Теперь, оглядываясь назад, он решил, что испытал потрясение не столько от смерти Анны-Марии, сколько от напоминания о том, что старуха с косой выбирает жертвы наугад, не считаясь ни с возрастом, ни с опытом, ни с характером.
Конечно, родственников Анны-Марии возмутило его отсутствие на похоронах. Теперь-то он понимал, что тогда ему следовало вести себя пристойнее.
Правую сторону лица, где Сефора Коннот его поцарапала, саднило. Посмотревшись в бокал, он заметил три темные линии, которые шли от глаза к подбородку. Тяжело вздохнув, он понадеялся, что царапины не воспалятся, как в свое время шрам на левой щеке.
Сегодня, прыгнув с моста, он в глубине души надеялся, что больше не всплывет на поверхность и что, погибшего, его назовут героем. Возможно, его отвага отчасти загладит его проступки перед предками. Фамильные портреты Дугласов, висевшие вдоль стен, словно обвиняли его, когда он поздно ночью поднимался в спальню. Было утешительно вспоминать о прошлых прегрешениях до того, как его жизнь распалась на части из-за сплетен и домыслов.
Он был один и бежал от прошлого, но прошлое все время преследовало его, даже здесь, в тихой теплой комнате, в обществе друзей. Поднеся бокал к губам, он допил последние капли.
– Фрэнсис, ты похож на человека, которому нужно изгнать демонов, – негромко и озабоченно заметил Гейбриел. – Аделаида считает, что ты выглядишь так же, как я, когда мы с ней впервые встретились: как человек, окутанный тайнами и сожалением.
– Интересно, чем она тебя исцелила?
– У хорошей жены есть рецепты исцеления мужа, а моя к тому же не из тех, кто легко сдается!
В разговор вступил Люсьен:
– Вот кто тебе нужен – женщина, обладающая здравым смыслом, силой духа и темпераментом!
– Где, по-твоему, мне найти такое совершенство? – Бренди развязало лорду язык и утихомирило дрожь. Укрывшись одеялом, он наконец согрелся и успокоился.
– Может быть, ты только что нашел такую, просто еще не понял этого!
Фрэнсис недоверчиво нахмурился:
– Леди Сефора Коннот помолвлена и собирается выйти замуж за единственного сына герцога. Небольшое препятствие, не правда ли? Я уже не говорю о том, что мы с ней пока не обменялись ни единым словом.
– Непременно обменяетесь. Она наверняка захочет лично поблагодарить тебя за то, что ты ради нее рисковал жизнью. В том, что ты прыгнул в быструю холодную реку, должно быть и что-то приятное!
– Неужели это бренди так действует на вас? Будь я проклят, если у так называемого «ангела высшего общества» не хватит ума держаться от меня подальше!
– Фрэнсис, ты слишком невысокого о себе мнения. Кузен Сета Гринвуда, Адам Стивенейдж, говорит, что ты пытался спасти Сета. По его словам, ты держал его голову над водой несколько часов подряд, а умер он от холода, когда сгустились сумерки, – произнес Люсьен тихо, но убежденно.
– Прекрати! – Фрэнсис отвернулся, не скрывая гнева. – Вы и понятия не имеете, что случилось в Хаттонс-Лэндинг!
– Так расскажи нам! Помоги все понять, вместо того чтобы грызть себя из-за прошлого.
Фрэнсис покачал головой, но слова словно сами сорвались с его губ.
– Стивенейдж ошибается. Сет погиб из-за моей глупости.
– Что это значит?
– Из-за глупости и жадности. Он хотел уехать после первой удачи, а я убедил его остаться.
– Надолго?
– На месяц или больше.
– На тридцать дней? – Люсьен встал и подошел к окну. – Достаточно времени для того, чтобы он успел передумать, если бы захотел. Сегодня ты долго размышлял, прежде чем прыгнуть в воду?
Фрэнсис нахмурился, не понимая, куда клонит друг, и Люсьен продолжал:
– Две секунды, пять секунд, десять?
– Ну, может, две, – тихо ответил Фрэнсис.
– За эти секунды тебе не хотелось передумать?
– Нет.
– Так вот, Фрэнсис, в распоряжении Сета Гринвуда были миллионы секунд, но он сам решил остаться. Был бы ты виноват, если бы сегодня прыгнул в воду и не выплыл на поверхность? И как по-твоему, нам тоже пришлось бы мучиться чувством вины до самой смерти, потому что ты попытался спасти леди Сефору Коннот? Неужели поступки одного человека становятся крестом, который другой несет вечно, если все заканчивается не так, как было задумано?
Гейбриел расхохотался и принялся разливать всем бренди.
– Люс, тебе бы следовало стать адвокатом, а тебе, Фрэнсис, – священником. В голове у человека странно переплетаются логичные доводы и чувство вины. Давайте выпьем за дружбу! И за жизнь, которая нам осталась, – добавил он, когда они чокнулись в полумраке библиотеки.
Фрэнсису стало неизмеримо лучше. У него полегчало на душе от логики, которая уже давно ускользала от него. Да, верно, он купался в сознании своей вины и все глубже погружался во мрак. Он лишился надежды и не мог жить полной жизнью.
Он должен двигаться вперед. Нужно начать жизнь с чистого листа и поверить: все, что он потерял, можно вернуть. Счастье. Радость. Силы, чтобы сохранить верность самому себе.
Перед тем как прыгнуть, он слышал голос – он так и не понял, откуда тот доносился, с неба или из его собственной головы. Голос был знакомым и любимым. Голос велел ему спасти девушку, чтобы спасти самого себя и снова обрести цельность.
Неужели он сходит с ума? Неужели такие галлюцинации – результат чрезмерного самокопания? Подняв бокал, он отпил большой глоток. Только что он рассказал друзьям половину долгой и мрачной истории. Вторая ее половина настолько болезненна, что ее лучше не знать никому.
Глава 3
Прошло пять дней. Фрэнсис сидел в библиотеке. В дверь постучали; на пороге показался встревоженный дворецкий.
– Лорд Дуглас, к вам какой-то джентльмен. Из Гастингса, милорд. Вот что он мне дал.
Уолш вручил ему карточку, и Фрэнсис прочел: «Игнотус Уиггинс, адвокат».
– Пригласите его войти, Уолш.
Гость оказался коротышкой в старомодном коричневом костюме. Он долго возился с застежкой кожаного саквояжа, выставив его перед собой, как щит.
– Милорд, я был поверенным мистера Клайва Шерборна. Я приехал сообщить вам, что неделю назад его убили в Гастингсе. По слухам, все произошло быстро; ему перерезали горло и ударили ножом в почку.
«Боже правый», – подумал Фрэнсис. Он встал, представляя себе столь ужасную кончину, и подумал о покойнике. Клайва Шерборна он видел лишь однажды. Много лет назад тот приезжал в особняк Дугласов с женой, ярко и безвкусно одетой красоткой, чья речь выдавала низкое происхождение. Супруги явились с единственной целью: сообщить его дядюшке о рождении девочки, которая, по их словам, была его незаконнорожденным отпрыском. Тогда Шерборнов сопровождал Уиггинс.
Линтон Сент-Картмейл пришел в ярость и не пожелал слушать их бредни. Фрэнсис слышал, как дядя кричал, что не допустит шантажа. В конце концов он приказал выставить их вон.
В тот раз Клайв Шерборн держал на руках младенца. Девочка побагровела от крика; у нее были черные прямые волосы и светлая кожа. На прощание Шерборн заявил, что пришлет к лорду Дугласу своего адвоката. Судя по голосу, он получил хорошее образование. Кто бы мог подумать, что пройдет несколько лет, и его зверски убьют! Интересно, подумал Фрэнсис, что произошло в промежутке и что привело к такому страшному концу.
– Милорд, мистер Шерборн просил меня сообщать вам обо всех важных событиях в его семье, и вот… я приехал известить вас о его гибели, событии по всем меркам важном.
– Смерть – в самом деле важное событие, мистер Уиггинс.
Фрэнсис ненадолго задумался о том, жива ли мать ребенка, жена Шерборна, и что стало с маленькой девочкой. Интересно, почему вернулся Уиггинс – ведь после предыдущего визита Шерборна прошло уже много лет.
– Сэр, покойный – естественно, еще при жизни – передал мне письмо и велел в случае его смерти вручить вам в собственные руки. Он хотел убедиться, что об Анне Шерборн… позаботятся. Он был непреклонен в том, что я должен передать вам его последнее письмо лично, милорд, и никому не позволять занять мое место…
Теперь Фрэнсис отчетливо вспомнил Уиггинса; выглядел адвокат так же, как и в прошлый раз. Тогда он бурно жестикулировал, глядя на вопящий сверток, в котором помещалась нежеланная новорожденная девочка, а на сей раз он плотно сжал руки. В его черных глазах мелькало плохо скрываемое смущение, смешанное со страхом.
– Лорд Дуглас, я больше не желаю жить во лжи. Ваш дядя Линтон Сент-Картмейл хорошо заплатил мне, чтобы я никому не рассказывал о его незаконнорожденной дочери, и с тех самых пор я об этом жалею.
– Он вам заплатил?!
– Из своих личных средств, милорд, причем значительную сумму. Все расписки здесь.
От ужаса у Фрэнсиса перехватило дыхание. Значит, девочка – все же его кузина… и виной всему дядино беспутство! От потрясения волосы встали у него на затылке дыбом. Линтон отмахнулся от ребенка, сказав, что женщина легкого поведения просто решила вытрясти из Дугласов деньги. У Фрэнсиса, которому тогда было двадцать два года, не было никаких оснований подозревать старого дядюшку во лжи. Он не мог поверить в ужасную правду и с трудом заставил себя слушать дальше. Тем временем Уиггинс продолжал:
– Как вы понимаете, все кончено, и меня нельзя обвинять в последствиях. Я уже немолод, милорд, и стараюсь примириться со Всевышним, а давний обман много лет не давал мне покоя.
Открыв саквояж, адвокат достал толстый конверт с документами, которые разложил на столе.
– Вот письмо, переданное мне мистером Шер-борном. Здесь указано, сколько денег лорд Дуглас платил ему на содержание ребенка, и перечислены все дополнительные суммы. Позвольте также заметить: хотя за деньги можно купить многое, счастье к таким вещам не относится. К сожалению, мисс Анна Шерборн сейчас очутилась на содержании прихода; она понятия не имеет об обстоятельствах своего происхождения и о своем положении в обществе.
– Где она сейчас?
– Там все указано, милорд, все написано в письме, но…
– Что «но»?
– Девочку растили кое-как, без всяких правил. Хотя Клайв Шерборн родился джентльменом, судя по его поступкам, так не скажешь. Его жена, упокой Господь ее душу, была еще менее порядочной, чем ее муж. Короче говоря, девочка дурно воспитана; она настоящий сорванец и очень зла. Вполне вероятно, ей понадобится от вас не просто временная крыша над головой, но нечто большее.
У Фрэнсиса голова пошла круMгом. И все же он старался рассуждать логически.
– В таком случае, мистер Уиггинс, благодарю вас за доверие и за услуги. Искренне надеюсь, что вы привезете девочку в Лондон в следующие несколько дней, ведь необходимо подтвердить, что она – Дуглас по рождению. – Он говорил тихо, и ничто, кроме дрожащих рук, не выдавало кипевшей в нем ярости на дядю.
Заплатив Уиггинсу за труды, он проводил незваного гостя.
Теперь ему предстоит отвечать за постоянные безответственность и безрассудство Линтона Сент-Картмейла! Он взломал печать; письмо, переданное ему Уиггинсом, вдруг показалось ему очень тяжелым.
Анне Шерборн почти двенадцать лет. Он задумался, стараясь вспомнить себя в этом возрасте. Надменный. Самоуверенный. За несколько лет до того погибли его родители; можно сказать, что он имел некоторое право на такую воинственность. Но жизнь Анны Шерборн тоже была нелегкой, и, судя по словам адвоката, она… была сильно травмирована.
Про него тоже говорили, что он «травмирован»… Вспомнив сплетни и пересуды, он встал и подошел к окну. Какого дьявола он будет делать с почти двенадцатилетней девчонкой? Как обращаться с существом женского пола такого возраста, как достичь успеха? Судя по тому, что рассказал Уиггинс, ею в жизни никто не занимался по-настоящему, и он не хотел и дальше калечить ее из-за своего невежества. Дядя, должно быть, знал, что делал, когда прогнал неподходящую любовницу вместе со своим незаконнорожденным отпрыском, назначив им солидную финансовую поддержку. Он надеялся, что больше никогда их не увидит.
И вот теперь дядина дочь свалилась на него. Придется нанять гувернантку, какую-нибудь почтенную даму, добрую, но строгую. Может быть, ей удастся сгладить все шероховатости и неровности, какие можно ожидать от своенравного заброшенного ребенка. Ему самому понадобятся и выдержка, и честность. И удача, добавил он, глядя на свое отражение в окне.
Царапины, оставленные Сефорой Коннот у него на правой щеке, почти зажили, хотя их еще можно было разглядеть: три красные полоски, идущие от уголка глаза.
Зато слева лицо портил шрам, оставшийся после Пиренейской кампании. Он замечал, что многие украдкой косятся на уродливый рубец, который шел через всю щеку. Но он еще много лет назад сознательно решил, что шрам не станет его главной приметой. И все же иногда… Он бессознательно провел пальцем по шраму и тяжело вздохнул. Каким он был тогда – и кто он сейчас…
Сегодня он в обществе Гейбриела и Аделаиды Хьюз должен ехать на бал, который давали в честь отца одного общего знакомого. В глубине души ему никуда не хотелось выходить, особенно после недавнего глупого инцидента у реки, но разум подсказывал: если про него и будут сплетничать, быть по сему.
Небольшая часть его души также надеялась, что на балу будет и леди Сефора Коннот. Ему хотелось взглянуть на нее и проверить, совпадают ли описания ее внешности с его воспоминаниями о ней.
Может быть, ассоциацию вызвали слова Люсьена о том, что ее называют «ангелом светского общества», но он начал воображать леди Сефору какой-то святой. Волосы у нее светлые, это он помнил отчетливо, а вот лица он не разглядел, потому что в воде черты казались нечеткими. Зато успел заметить, что губы у девушки пухлые и изогнутые; он с трудом оторвался от них под водой, когда поделился с ней воздухом.
После такого интимного поступка в нем пробудился странный, неотступный интерес к ней. За свою жизнь он перецеловал множество женщин, со многими из них ложился в постель, но впервые ощутил… что? Привязанность? Одержимость? Возбуждение, которое показалось ему непристойным?
Все вместе – и ничего. Зайдя к себе в комнату, он посмотрел на одежду, подготовленную камердинером на вечер, и выругал себя за бездумную и глупую сентиментальность.
Сефора Коннот скоро выйдет замуж за маркиза Уинслоу, сделает по всем меркам хорошую и достойную партию. И все же он надеялся, что на сегодняшнем балу увидит неуловимую дочь лорда и леди Олдфорд, пусть даже для того, чтобы понять: будоражащие воспоминания вдребезги разбиваются при столкновении с холодной, тяжелой правдой жизни.
Сефора не хотела ехать на бал к Хедли; она решительно объявила об этом матери.
– Дорогая моя, с твоей стороны вполне естественно нервничать, а после событий прошлой недели по-другому и нельзя, но невозможно вечно отсиживаться дома! Пяти дней вполне достаточно. Там рядом с тобой будут Ричард и Мария и мы с твоим отцом – на тот случай, если у кого-то хватит глупости отпустить непочтительное замечание. Не сомневайся, мы разберемся с наглецами!
Хотя слова матери показались ей совершенно разумными, Сефора впервые в жизни не была уверена в том, что все снова будет в порядке. Она либо постоянно была в слезах, либо чувствовала такую усталость, какой не знала никогда в жизни. Врач, которого к ней пригласила мама, заверил Сефору, что она поправится «только общаясь с людьми и принимая участие в светских мероприятиях».
Его слова ужасно рассмешили Марию; даже Се-фора впервые за несколько дней улыбнулась. Однако вечером, примеряя новое платье лимонного цвета с рюшами на рукавах и шелковым лифом, она чувствовала рассеянность и головокружение.
Лодыжка зажила, и она почти не замечала боли. Правда, доктор велел ей не снимать повязку еще несколько дней. Ричард подарил ей комплект из сережек и браслета, чтобы она надела их на сегодняшний бал. Жених выражал надежду, что подарок поднимет ей настроение.
Настроение не поднималось. Сефора испытывала только неловкость и боялась, что бриллианты – взятка за его… что?
Она поняла, что не выносит прикосновений Ричарда, пусть даже нежных или нечаянных. Она не могла смотреть ему в глаза, боясь, что он увидит в ней искру осуждения. Трус! Самозванец… Он не смог и не захотел ее спасти.
Сефора уговаривала себя: она несправедлива. Подобно многим представителям светского общества, Ричард не умеет плавать. После происшествия он, как мог, старался, чтобы невеста поскорее исцелилась и была счастлива. Каждый день ей приносили от него огромные букеты роз. Теперь аромат роз навсегда будет связан у нее с тем ужасным 2 С. Джеймс «Надежды леди Коннот» днем… Сефора решила, что будет ненавидеть запах роз до конца своих дней!
«До конца своих дней»… Вот главное. Она была на волосок от смерти и никак не могла с этим смириться. Правда, она еще живет – дышит, ест, спит, ходит.
И все же… она не живет.
Она как будто по-прежнему под водой, скованная тяжелой одеждой, в темноте… и в ожидании смерти.
По спине побежали мурашки; она вздрогнула. Ей казалось, что она больше никогда не сможет согреться, хотя горничная заканчивала завивать ей голову горячими щипцами.
Через несколько минут, посмотревшись в зеркало, Сефора решила, что выглядит вполне пристойно, как всегда перед балом или другим светским мероприятием: вежливая, грациозная и сдержанная. До последней недели ее никогда и ни за что не осуждали. Так было, пока случайные свидетели не увидели, как она, в мокрой и растерзанной амазонке, всем телом прижимается к Фрэнсису Сент-Картмейлу, как будто от этого зависела ее жизнь.
Правда, от этого действительно зависела ее жизнь. Она улыбнулась и покраснела, сама себе удивившись. Она редко краснела и неожиданно подумала, что румянец ей к лицу. Глаза кажутся более яркими, а волосы – более золотистыми. Обычно ее лицо сравнивали по цвету с алебастровой статуей, со скульптурой «Три грации», которую она видела в альбоме по искусству в книжной лавке Лакингтона на Финсбери-сквер. И, подобно статуе, она была хладнокровной и сдержанной. Она не знала ни принуждения, ни сильных страстей…
Сефора отвернулась от зеркала, когда в ее комнату влетела Мария.
– Экипаж подан! Мама, папа и маркиз ждут внизу.
Сестры спустились в холл.
– Поехали! Мария, где твоя накидка? На улице холодно, не хватало еще простудиться. Сефора, не забудь взять самый теплый плащ. Сегодня ветер, а весна в этом году поздняя. После происшествия на мосту не хватало еще, чтобы ты заболела! Защитные силы твоего организма понизились от тревоги.
После маминых напутствий они отправились на бал. Мария всю дорогу не переставая радостно болтала, мать отвечала односложно.
Сефора, сидевшая напротив, между отцом и Ричардом, развлекалась тем, что задерживала дыхание и отсчитывала секунды. Интересно, долго ли она сможет не дышать, прежде чем потеряет сознание? У себя в комнате она медленно досчитала до пятидесяти, а потом перед глазами замелькали черные пятна. В экипаже она не смела не дышать так долго. И все же ей нравилось управлять собой, молча и скрытно. Этого у нее никто не отнимет; здесь она обладает неоспоримой и непререкаемой властью.
Полчаса спустя она подумала: хорошо, что в бальной зале тепло. Пока они продвигались в толпе гостей, она совсем не испытывала страха.
– Ты сегодня выглядишь чудесно, любимая, – сказал Ричард, когда они заняли места в первых рядах; с их мест было хорошо видно оркестр. – Лимонный цвет и шелк тебе очень к лицу.
– Спасибо, – холодно и отстраненно отозвалась Сефора.
– Надеюсь, сейчас музыканты заиграют, и мы потанцуем.
Сердце у нее забилось чаще, и она поспешила отогнать страх.
– Конечно.
Она справлялась с собой, чему обрадовалась. Ей удается быть той, кого в ней видели все. Никто не смотрел на нее слишком пристально, никто не прекращал разговаривать при ее приближении, никто не шептался у нее за спиной и не прикрывал рот веером, чтобы можно было обмениваться инсинуациями. Никто ее не жалел.
Жених коснулся большим пальцем сережки из белого золота с замысловатым узором.
– Как только я их увидел, любимая, сразу понял, что они тебе пойдут! Я собирался немного придержать их и сделать тебе сюрприз на день рождения, но мне показалось, что тебя необходимо подбодрить, чтобы ты развеселилась. Мне удалось получить у Ранделла хорошую скидку; он надеется, что в будущем, став герцогом, я не оставлю его своим вниманием.
– Да уж, не сомневаюсь. – Сефора старалась сдержать сарказм, но не поняла, удалось ли ей это, потому что жених развернулся и пристально посмотрел на нее.
Раньше она так не поступала; сарказм называют юмором бедняка. Сегодня же она ничего не могла с собой поделать. Люстра над ними напоминала размытое пятно света под водой, и Сефора вдруг почувствовала, что задыхается.
Все вокруг было живым, движущимся олицетворением жизни: пять сотен человек, мириады оттенков цвета, аромат тонких блюд и дорогих вин. Не думая, она потянулась к хрустальному бокалу на длинной ножке, который только что вынес лакей на серебряном блюде; и если Ричарду не понравился ее жест, по крайней мере, ему хватило ума не говорить об этом.
Она редко пила спиртное, но сегодня освежающий напиток ее совершенно не привлекал. Цветом он почему-то напоминал воду в Темзе: мутный, холодный и непонятный. Она жадно выпила вино, как человек, который обнаружил источник воды посреди бесконечной африканской пустыни, и потянулась за вторым бокалом. Мать осуждающе покачала головой; Ричард прикусил губу, пытаясь улыбнуться. Его глаза полыхнули гневом.
Но ей стало так хорошо – тихое бегство, которое утихомирило постоянный страх и сделало все вокруг более сносным. Даже безвкусный новый браслет, мерцающий в свете люстры, показался более привлекательным.
Музыканты заиграли вальс. Когда жених взял ее под руку и повел танцевать, она не сопротивлялась. Его близость перестала так раздражать ее, как еще десять минут назад; она подумала, что, вероятно, вела себя слишком резко с мужчиной, который, в конце концов, любит ее. Он не виноват, что не научился плавать.
К постоянной близости она привыкла. Его короткие каштановые волосы хорошо пострижены и уложены; запах его лосьона после бритья с нотками бергамота и мускуса был ей хорошо знаком.
– Ты выглядишь очень хорошенькой, Сефора. – На сей раз его улыбка была неподдельной, и на миг она увидела в нем мальчика, с которым вместе росла и играла, хотя его следующие слова совершенно уничтожили ностальгию. – Правда, мне кажется, что тебе больше не следует пить вино.
– Почему? Оно только начало действовать на меня!
– Ты уже выпила два полных бокала, любимая; вино ударит тебе в голову, и ты станешь легкомысленной.
– Легкомысленной? – повторила она, словно катая слово на языке; оно ей понравилось.
Никогда в жизни она не была легкомысленной. Она всегда была серьезной, сдержанной и вежливой – пока не упала в реку и не узнала о себе нечто новое. Ей все труднее было скрывать то, что она обнаружила там, под водой.
Всего на секунду ей показалось, что она ненавидит своего жениха так пылко, что способна его ударить. Но секунда прошла, она снова стала самой собой. Собственный порыв ее напугал, и от страха она стала бессильной.
Кто таится внутри ее? Что прячется под красивой, ангельской внешностью, под лимонным шелковым платьем, под кудрявыми волосами, под изящными, расшитыми драгоценными камнями туфельками у нее на ногах?
Вдруг у нее разболелась голова, да так сильно, что ее замутило. Ричард в редкую минуту сочувствия понял, что с ней, и повел ее к креслу у стены вдали от толпы.
– Посиди здесь, Сефора, а я разыщу твою матушку. Вид у тебя совсем не цветущий.
Она лишь кивнула в ответ и посмотрела ему вслед. Его субтильная фигура скрылась в толпе, и на его месте появился мужчина, которого она сразу узнала.