Укрощение герцога

– Лучше Гейбом.

– И сколько же вас еще? – спросил Рейф, внезапно осознав, что вся округа может быть заселена его родичами. – Есть у меня сестра?

– К сожалению, все архангелы были мужского пола.

– Но ведь есть еще апокрифические Евангелия.

– Я единственный ребенок у матери. Что же касается апокрифических Евангелий, то они ненадежны. Ваш отец не стал бы давать своему ребенку имя Уриэль, хотя в «Книге Инока» оно есть.

– Он ведь и ваш отец тоже, – заметил Рейф и добавил: – Похоже, вы замечательно разбираетесь в библейских тонкостях.

– Я ученый, – ответил Гейб с едва заметной улыбкой. – А что касается Священного Писания, то я знаток Ветхого Завета.

У Рейфа закружилась голова. Только что ему стало известно, что ему дали имя в честь архангела, а теперь, похоже, у него появился брат-книжник. Знаток Библии.

– Черт меня возьми, – сказал он. – Отец направил вас по этой стезе именно потому, что дал вам такое имя?

– Но ведь у него была причина и вас направить но этой же стезе, однако он не сделал вас священником. Нет. Однако отец оплачивал мое обучение в Кембридже. И я все еще там, в Эмманьюэл-колледже.

– Наверное, чертовски трудно сдать там экзамены? – посочувствовал Рейф.

Сам он учился в Оксфорде, и хотя ему это далось довольно легко, всем было известно, что Кембридж кишмя кишит блестящими учеными.

– Мне удалось с этим справиться, – серьезно ответил его брат. – Я профессор богословия.

Рейф смотрел, молча моргая. На затылке Гейбриела волосы стояли дыбом, как, вероятно, и на его, Рейфа.

– В Оксфорде всего двадцать четыре профессора на весь университет.

– Думаю, у меня не было такого бремени, как титул и право рождения, – задумчиво сказал его брат. – Например, я вижу, что такой дом, как этот, мог бы оказаться сильнейшей помехой карьере.

Помехой? Это было гнездо Холбруков с… 1300 года… И назвать его помехой?

Но Рейф чувствовал, что должен задать еще один вопрос.

– У моего отца были еще дети, о которых вам известно?

Губы его были поджаты, даже когда он произнес этот вопрос вслух.

Он никогда не любил отца. Он его едва знал. Но всегда считал уважаемым человеком, дорожащим своей репутацией, если не сыновьями.

Гейб смотрел на него без гнева из-под этих черных бровей, точной копии его собственных.

– Ваш отец и моя мать были преданы друг другу. – Рейф сел, не будучи в состоянии представить, что его отец мог быть предан кому-нибудь. – Не думаю, – добавил Гейб, – что вам стоит беспокоиться об алчных братьях и сестрах, которые вдруг выпрыгнут неизвестно откуда.

– Ах, – сказал Рейф, – конечно…

Только дурак мог бы сказать о его матери, что она была предана отцу. Они так редко виделись… Если один из его родителей бывал в Лондоне, то другой непременно жил в это время в деревне.

Повисло молчание. «Мы похожи, как две горошины из одного стручка», – думал Рейф. Гейб, с его крупным телом, хотя и без излишней полноты в стане, с его темными непокорными волосами и большими ногами, с этим четко очерченным ртом и ямочкой на подбородке, с квадратной челюстью, был точно таким, как он. Все в нем было знакомо. Даже то, как Гейб постукивал средним пальцем по подлокотнику кресла, было привычкой Рейфа, когда разговор принимал неприятный для него оборот.

– Возможно, это звучит неправдоподобно, но моя мать очень сожалела о смерти вашего брата, когда услышала о ней. Она считала его замечательным человеком и очень похожим на своего отца.

Рейф быстро взглянул на собеседника:

– Она его знала?

– Да. Я тоже с ним встречался. Когда было оглашено завещание вашего отца, в нем содержалось распоряжение, касавшееся матери и меня.

– Но ведь я присутствовал при чтении завещания! – Рейф почувствовал себя так, будто скачет на жалкой кляче в надежде нагнать табун кровных лошадей. – Я не мог не заметить особого распоряжения.

Гейб пожал плечами:

– Эта его часть не подлежала оглашению. Думаю, что поверенный информировал о ней вашего брата в частном порядке.

– Он был и вашим братом, – поправил Рейф. – К тому же Питер разыскал вас.

Конечно, это сделал Питер. Он хотел убедиться в том, что любовница отца ни в чем не нуждается и хорошо обеспечена. Его – нет, их – старший брат был воплощением джентльмена.

– Его светлость пил чай с моей матерью. И она была очарована им.

Рейф отставил свой напиток.

– Почему вы так медлили, прежде чем сообщить о своем существовании? Питер умер четыре года назад.

Вместо ответа Гейб как-то странно посмотрел на него.

– Вы не похожи на брата.

– Но ведь выходит, что у меня два брата, – сказал Рейф резче, чем собирался.

Гейб не обратил на это внимания.

– Думаю, ваш брат Питер не стал бы просить незаконнорожденного брата называть его по имени. Это было бы так же невозможно, как если бы он прошелся пешком по воде.

Рейф пожал плечами:

– Похоже, что об этом вам известно больше, чем мне.

Через минуту Гейб сказал:

– Я не видел смысла в том, чтобы сообщать вам о моем существовании. Ваш отец был более чем щедр ко мне.

– Если я могу оказать вам какую-нибудь помощь, – уверил его Рейф, – вам следует не колеблясь сказать об этом. Вы мой брат, хотя все время и называете нашего отца моим.

– Не хотите ли подтверждения моего происхождения с помощью вашего поверенного?

Губы Гейба изогнулись таким образом, что в этой гримасе Рейф с трепетом узнал выражение, характерное для его брата Питера. В этом новом брате смешались черты их обоих – его и Питера.

– В этом нет необходимости, – ответил Рейф, достойно встретив взгляд брата. – Мне только жаль, что Питер не счел нужным сообщить мне о вас раньше.

Конечно, Питеру это и в голову не пришло. Его дражайший братец представлял мир как лабиринт отдаленных друг от друга ячеек, и незаконнорожденным братьям не было места там, где обитали законные.

И тут настала очередь Гейба вскочить с места и выглянуть в окно. Его напряжение выдало только то, что он держал плечи несколько скованно.

– Я прошу о самой малости, – сказал он наконец.

– Просите о чем угодно, – сказал Рейф, гадая, сколько фунтов ему придется выложить назавтра без поездки в Лондон.

– Мне надо, чтобы вы поставили пьесу.

– Что?

– Пьесу, – повторил Гейб. – В театре Холбрук-Корта.

Он обернулся и посмотрел на Рейфа. Теперь его прямые брови были сдвинуты и выглядел он как разъяренный бык.

Но Рейф не смог сдержать улыбки. Да и как ответить на столь абсурдную просьбу?

– Ради всего святого! Не говорите мне, что вы, доктор богословия, преподающий в Кембридже, питаете честолюбивый замысел потоптаться на подмостках.

Он почувствовал неудержимое желание рассмеяться.

– Нет! – сказал Гейб.

Вид у него был такой, будто эта мысль вызвала у него отвращение.

– Черт возьми! Это бы несказанно улучшило мою репутацию, – задумчиво сказал Рейф. – Подумайте только: брат герцога Холбрука – фаворит дам, выступающий на сцене в «Ромео и Джульетте».

– Для такой роли я слишком стар. К тому же незаконнорожденный брат едва ли может быть сочтен лестным приобретением для семьи.

– Мне наплевать на ваш статус. Это вам еще предстоит запомнить. Я не Питер. А как насчет «Антония и Клеопатры»? Ведь Антонию было за сорок, да?

– Для этой роли я слишком молод. Но ближе к делу. Я вовсе не хочу играть в театре.

– Так для чего же вам нужен театр?

Внезапно Рейф вспомнил о давно забытом стакане с виски и сделал глоток.

– Как вы можете пить эту отраву в девять часов утра? – спросил Гейб, снова сдвигая брови.

– Это вовсе не отрава, а прекрасное шотландское виски. Процесс его изготовления отработан веками, – сказал Рейф, с нежностью оглядывая стакан. – Оно из абердинских винокурен, и в Англии его не сыщешь. Мне пришлось отправить человека в Абердины, чтобы он привез мне его немного. У него вкус… – Рейф умолк и принялся перекатывать золотистую жидкость на языке. – У него вкус горелого меда, и он ласкает ваш рот, как девка.

Последовал неодобрительный взгляд, тоже из арсенала Питера. Точно так старший брат Рейфа показывал свое герцогское недовольство.

– Ведь не каждый день обретаешь брата, – ухмыльнулся Рейф. – Вы будете ежедневно мне напоминать, как бы я выглядел, если бы был стройнее, жизнерадостнее и вообще лучше.

Он опрокинул в рот остатки напитка и со звоном поставил стакан. Когда за ним наблюдали эти прищуренные глаза, вкус напитка был уже не тем.

– Мне надо, чтобы вы поставили любительский спектакль, – сказал Гейб. – И чтобы в нем играли и профессиональные актеры, и любители. Теперь это в моде.

– Я…

– Вам надо открыть театр, – продолжал Гейб. – Насколько мне известно, помещение не используется с 1800 года, когда там ставили «Гамлета». Если, конечно, вы там не играете домашние спектакли. – Рейф покачал головой. – Очень много молодых дворян захвачено идеей любительского театра. И не будучи энтузиастом драматического искусства, вы могли бы привлечь одного из них, чтобы поставить спектакль.

– Да я и в театре-то не был с год, – возразил Рейф. – А возможно, все три или четыре года.

Его брат помрачнел.

– В таком случае вам надо кого-нибудь найти.

Его взгляд под этими прямыми бровями был очень властным и убедительным. У Рейфа возникло ощущение, что вот сейчас он вскочит со стула и начнет расчленять отдельное издание «Короля Лира» соответственно числу персонажей и ролей.

– Но почему?

– Потому что, если у вас нет готовой труппы, нам нужен кто-нибудь, способный ее создать.

– Но зачем мне ставить пьесу? И почему здесь? Я готов поддержать ваше начинание в Лондоне и согласен заранее с вашим выбором. Какой смысл в том, чтобы поставить спектакль здесь?

Гейб молчал.

– Я жду объяснений, – сказал Рейф, вставая и пересекая комнату, чтобы налить себе еще виски. Похоже, нынешний день не станет продуктивным, а потому можно превратить его в праздник.

Возле его плеча возник Гейб.

– Одного стакана вполне достаточно, чтобы отпраздновать знакомство с единокровным братом.

Рейф поставил графин на место, так и не наполнив стакана.

– Как быстро забываются радости семейной жизни, – заметил он. – А теперь, может, объясните, что все это значит? Что это за дело с постановкой пьесы?

– У меня есть дочь, – сказал Гейб отрывисто.

– Что?

– Незаконнорожденная, – пояснил тот. – Яблоко от яблони недалеко падает.

Эти слова он произнес без улыбки. Точнее, просто растянул губы.

– У меня, значит, есть племянница, – сказал Рейф самому себе, сознавая, что глупо ухмыляется. – Она очень хорошая актриса?

– Упаси Боже! Нет! – воскликнул Гейб. – Ей всего два месяца.

Рейф получал удовольствие от этого разговора. Он облокотился о низкий буфет и скрестил руки на груди. Точно такое же удовлетворение он испытывал в тех редких случаях, когда Питер проявлял чувства, несовместимые с герцогским достоинством.

– А я-то вообразил, что обрел респектабельного брата-теолога. Не стоит ли мне проверить ваши ноги на предмет выявления раздвоенного копыта?

– Мать моей дочери – актриса.

Значит, не леди. Рейф протрезвел и попытался облечь вопрос в деликатную форму, но тем не менее он произвел на него впечатление удара тупым холодным оружием.

– Считается, что брак приближает смерть, но иногда ведь его можно счесть приемлемым? Нет?

– Она мне отказала. Несколько раз.

– Это странно, – заметил Рейф.

Его опыт говорил, что женщины нередко используют беременность как таран, пробивающий в упорстве партнера брешь, делающую брак доступным. И это относилось ко всем женщинам, независимо от того, были они леди или нет.

– Лоретта считает, что муж будет помехой в ее карьере актрисы, – сказал Гейб, и губы его сжались, образовав прямую линию.

– Она позволяет вам согревать ее в постели, но не желает надевать кольцо? Может быть, она совершенно и неизлечимо безумна?

– Не безумна, а молода.

– Насколько молода?

Губы Гейба сжались еще сильнее.

– Я считал, что ей по крайней мере двадцать три, но оказывается, всего девятнадцать.

– И какого черта вы это делаете? Чтобы вырвать ее из-под опеки родителя?

– Вовсе нет. Ее отцом был богатый горожанин, оставивший ей состояние. Ее вырастила тетка, но, когда Лоретте исполнилось восемнадцать и она получила право распоряжаться своими деньгами, она поселилась отдельно.

– В Кембридже?

– В Лондоне. У нее страсть к сценическому искусству.

Похоже, его брат пал жертвой дамы без моральных устоев и не склонной заводить семью. Он попытался облечь следующий вопрос в деликатную форму.

– Вы вполне уверены в том, что ребенок…

– Дочь моя и живет со мной. – Гейб повернулся лицом к Рейфу. – У Лоретты не больше желания быть матерью, чем женой. К сожалению, я несу ответственность за то, что она потеряла место в королевском театре «Ковент-Гарден». И главная роль в любительском спектакле, возможно, смогла бы обеспечить ей постоянное место в одном из лондонских театров.

– И тут на сцену выступаю я, – сказал Рейф усмехаясь.

Но, похоже, Гейбу это не показалось забавным.

– Если меня и назвали в честь архангела, это вовсе не значит, что я не смог бы сбить на землю Рафаила одним ударом.

Рейф громко рассмеялся. Никто никогда не выражал желания дать ему оплеуху, с тех пор как умер Питер. Но Питер выглядел точно так, когда собирался нанести ему сокрушительный удар. И то, что новоявленный брат, с которым он познакомился не более двадцати минут назад, был способен настолько выйти из себя при таком кратком знакомстве, вызвало у Рейфа улыбку.

– Мы можем привести театр в порядок за месяц или два.

Лицо Гейба оставалось мрачным.

– Я никогда бы не обратился к вам, если бы не этот случай, – сказал он с яростью.

Он стоял посреди комнаты с потемневшими от гнева глазами и столь красивый, что его вполне можно было бы принять за архангела. И тело его было напряжено от ярости.

Но Рейф не мог заставить себя перестать улыбаться.

– Помнится, экономка жаловалась на то, что дождь льется на сцену сквозь дырявую крышу. Да и пол надо заменить.

– Мне жаль причинять вам неудобства.

Глаза его были ледяными и выражали неприязнь, если не отвращение. Кем бы ни была мать Гейба (а, вероятно, она была женщиной в полном смысле слова, если сумела внушить такую привязанность покойному герцогу Холбруку), она вырастила джентльмена.

У Гейба было страдальческое выражение лица, как у всякого английского джентльмена, оказавшегося в неловком положении.

– Вам надо перевезти младенца сюда, – сказал Рейф. – Хотите верьте, хотите нет, но, если вы и моя племянница не будете здесь жить, я не смогу приказать ремонтировать театр.

– У меня середина пасхального семестра.

– Не убеждайте меня, что не сможете договориться со студентами, – фыркнул Рейф. – Оксфорд мало чем отличается от Кембриджа, а, насколько я помню по годам, проведенным там, за все время обучения я встретил всего одного настоящего профессора.

– Зачем мы вам нужны здесь?

– Вы мой брат, – ответил Рейф улыбаясь. – Мой брат и его дочь будут жить в Холбрук-Корте.

– Ваш незаконнорожденный брат и его незаконнорожденный ребенок, – мрачно уточнил Гейб. – И я не стану жить здесь. У меня отличный дом в Кембридже.

– Неужели я произвожу такое впечатление, будто мне есть дело до вашего прекрасного дома или моей репутации?

В углах рта Гейба зазмеилась улыбка.

– Нет. Но мне бы не хотелось отлучить дочь от ее кормилицы, а у этой женщины семья, дети и дом в Кембридже.

– Как зовут мою племянницу? Нет, не говорите мне… – Но он уже догадался по выражению глаз брата. – Нет, не может быть!

– Я не мог поступить иначе, – сказал Гейб и теперь тоже рассмеялся.

– Бедное дитя, – сказал Рейф с похоронным видом. – У нее сумасшедший папаша. Но ей повезло, что у нее есть я, способный уравновесить это тлетворное влияние.

Гейб недоумевающе раскрыл глаза.

– Бедная невинная крошка, – повторил Рейф. – Ведь ее назвали Мэри! Да? – И в ответ на кивок Гейба воскликнул: – Божественно! Нет, это просто божественно!