Укрощение герцога

Глава 31

Разные группы людей предупреждают о возможности погубить репутацию

Джиллиан вышла из театра и направилась прямиком к себе в спальню. Она простояла там ровно минуту, сжимая кулаки. Потом по одной-единственной причине, что грудь ее что-то сжимало и ей было трудно дышать, она вышла из комнаты и направилась в детскую.

Новая няня Мэри уютно расположилась у камина, а сама Мэри лежала на одеяле, брыкаясь и разговаривая сама с собой.

Няня тотчас же вскочила на ноги и сделала реверанс. При этом колени ее заскрипели.

– Вы ведь мисс Питен-Адамс? А я миссис Блессамс. Я помню ваше имя, потому что оно звучит как имя героини романа. Не знаю, читаете ли вы их, но я просто околдована книгами издательства «Минерва пресс».

– О, я их читала, – сказала Джиллиан, изо всех сил стараясь сложить губы в улыбку.

Увы, она не была героиней. В самой неприятной ситуации героиня никогда не…

Она опустилась на колени возле Мэри. Малышка загулила, улыбнулась и дернула Джиллиан за локон. Она была душкой.

Джиллиан и прежде видела большие глаза Мэри и этот изящный острый подбородок. Малышка снова потянулась к ней, когда лицо, только что склонявшееся к ней, внезапно исчезло. Маленькое личико Мэри сморщилось от разочарования и ярости, и она закричала. Джиллиан смотрела на Мэри сверху вниз, глядя, как та сердито брыкается пухлыми ножками, когда миссис Блессамс поднялась со стула.

– Как она восприимчива! – сказала миссис Блессамс. – Она сущий ангел, но, стоит сделать что-нибудь ей наперекор, начинает вопить, будто ее режут. Ну вот, красавица. Она уже достаточно повозилась на одеяле. Для них это полезно, но, конечно, могут подцепить простуду.

Няня сказала это так внушительно, что Джиллиан снова попыталась вызвать на уста улыбку, приличную случаю, выражавшую восторги одобрение. Потом она вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Он был там, стоял, прислонясь к стене, и ожидал ее.

Она попыталась пройти мимо, но он схватил ее за руку. Поэтому она вскинула подбородок и смотрела на него. Не было смысла притворяться.

– Меня это не касается, – сказала она.

Он смотрел на нее:

– Мэри – моя дочь.

Но Джиллиан уже не могла остановиться.

– Ваша и этой…

– Моя, – сказал он свирепо.

Она кивнула и попыталась вырвать руку.

– Всего хорошего, мистер Спенсер.

Она уже прошла большую часть коридора, но спиной чувствовала его взгляд. Поэтому все-таки оглянулась. Он смотрел ей вслед, и было что-то в его взгляде, чего она, Джиллиан Питен-Адамс, никогда прежде не видела в глазах мужчины. Это было отчаяние.

Поэтому она повернулась и пошла к нему.

– Я никому не расскажу, – заверила она, понизив голос и слегка смягчив тон. – Это необычно, но я уважаю то, что вы воспитываете Мэри один.

Он сделал столь стремительное движение, что она не заметила его, пока он не потянул ее к себе и не поцеловал страстно и безнадежно. Он был хуже Дориманта. Ей следовало дать ему знать, что она, Джиллиан, не из тех женщин, которые могут стать игрушкой в руках распутника.

Но вдруг восторг наполнил ее грудь.

– У вас связь с леди Мейтленд? – спросила она, отстраняясь настолько, чтобы он мог видеть ее лицо.

Он смотрел на нее сверху вниз, и то, что у него был смущенный и изумленный вид, вызвало у нее улыбку.

– Нет, вовсе нет, – сказала она самой себе. – И сейчас у вас больше нет связи с матерью Мэри?

– Сомневаюсь, что вы этому поверите, но такие вещи не в моем обычае и нечасто бывали в моей жизни.

Его тон был настолько серьезным, что она чуть не засмеялась.

– Вы воображаете меня Доримантом, но уверяю вас, что в повседневной жизни я тошнотворно добродетелен. Хотя, – сказал он с запинкой, – я не сожалею об этой единственной ночи с Лореттой.

– Конечно, нет, потому что в результате появилась Мэри.

На этот раз она сама притянула к себе голову Гейба. И именно она дотронулась языком до его губ и поцеловала его тем дерзким, безумным, страстным поцелуем, которому научил ее он.

– Вы не должны, – сказал он несколькими минутами позже.

Она почувствовала, что сердце ее сейчас разорвется, такую боль услышала она в его голосе. Право же, это походило на извращение, настолько она была переполнена восторгом, оттого что мистер… мистер Гейбриел Спенсер был в нее влюблен.

– Я должна, – ответила она просто.

– Но я…

– Вы незаконнорожденный и растите ребенка от связи с актрисой. Вы мистер Доримант в жизни, – сказала она серьезно.

Но теперь он уловил что-то необычное в ее тоне и глазах.

– Нет, – проговорил он. – Я этого не допущу.

Они смотрели с минуту в глаза друг другу.

– Вы ничего не знаете обо мне, – сказал он наконец хрипло. – Моя мать…

– Я жду с нетерпением возможности познакомиться с ней.

– Этого никогда не будет. Моя мать долгие годы была любовницей герцога. И я не такой незаконнорожденный, как Мэри, чье происхождение будет тайной. Все о нем знают. Ваша репутация будет загублена, даже если…

– Да, – сказала она улыбаясь. – Думаю, это так.

– Нет! – закричал он.

Мужчины так глупы. Она всегда так считала и потому воображала, что неспособна заставить себя почувствовать хоть какую-нибудь привязанность к одному из этих бедных созданий. Как же случилось, что она без памяти влюбилась в одного, проявлявшего такое же слепое упрямство, как и все остальные представители его пола?

Она провела ладонью по его щеке. На ней проступила колючая поросль будущей бороды. Он был единственным, кого она хотела: настоящий ученый, человек, с которым она могла говорить часами, мужчина, заставлявший ее кровь бешено струиться по жилам.

– Насколько я понимаю, во всем этом есть только один отрицательный момент, – сказала она, продолжая гладить его щеку.

– Я вижу по крайней мере сотню, – хрипло возразил он, по-видимому, решивший упираться, чего бы ему это ни стоило, как тот глупый бульдог, который когда-то принадлежал ее отцу.

– Вы не любите Шекспира, – сказала она. – Это серьезный недостаток.

– Не играйте со мной, – проворчал он.

– Я и не играю. – Джиллиан улыбнулась самой ослепительной из своих улыбок. – Я беру вас, Гейбриел Спенсер. Я претендую на вас. Я выхожу за вас замуж, я…

Но он прервал ее высокомерное перечисление своих намерений, попытавшись уйти. Поэтому она была вынуждена снова поцеловать его. И тут оказалось, что она прижата к стене, а его пальцы гладят ее волосы. Чуть позже в сумрачных глазах Гейба она заметила проблеск улыбки и поняла без всяких объяснений, что она единственная на свете, кто увидел эту особенную улыбку.

– Я не возьму вас в жены, – сказал он, опровергая свои слова этой улыбкой.

– Я построю ивовый шалаш возле ваших ворот и поселюсь в нем.

– Мой дом в Кембридже, – сказал он и добавил: – Вас будут видеть там немногие. К тому же они не знают Шекспира так хорошо, как вы.

– Героиня Шекспира угрожает петь любовные песни среди ночи. Это погубит вашу репутацию преподавателя, – сказала она со вкусом.

– У меня нет репутации.

– Есть ваша собственная, – сказала она нежно, потому что было очевидно, что ему следовало об этом напомнить. – У вас репутация блестящего ученого и человека чести. Репутация человека, любящего дочь и готового сделать для нее все, даже пойти против собственных инстинктов и явиться к незнакомому члену семьи, герцогу, ничего не знавшему о вашем существовании.

– Герой Шекспира не был таким болваном, как я, чтобы явиться туда, куда его не приглашали.

Она почувствовала, что ее улыбка согрела их обоих изнутри.

– Рейф был вам рад.

– Я воспользовался его гостеприимством, чтобы ухаживать за вами.

– Так вы за мной ухаживаете? – спросила она с любопытством. – А я думала, что вы целуете меня, просто чтобы убить время.

– Конечно, я за вами не ухаживал, – возразил он, противореча сам себе. – Я ни за что не стал бы губить вашу жизнь.

Она скорчила горестную гримасу:

– Мне придется вернуться к своему первоначальному плану.

– И что это за план? – спросил он настороженно.

– Выйти за Рейфа, конечно. Ну, мы с Имоджин прекрасно это спланировали: она собиралась вступить в связь с вами, а я – выйти замуж за вашего брата.

Он издал какой-то горловой звук, очень напоминавший рычание.

– Если я правильно поняла, вы считаете, что я должна выйти замуж за настоящего аристократа. Так почему не за Рейфа? Если я не могу получить вас, Гейб, то остальное для меня не так уж важно. Рейф и я будем счастливы вместе… Как выдумаете, он читал Шекспира?

– До известной степени.

– Философов? Потому что я очень хотела бы прочесть манускрипт с диалогами Платона, который только что получила Бодлианская библиотека.

– Мы как раз договариваемся о том, чтобы приобрести манускрипт XII века «Беседы Эпиктета».

– Как вы думаете, Рейф это знает? – Он покачал головой. – Возможно, я научусь говорить о лошадях. Вам известно, что я боюсь ездить верхом? – Он снова покачал головой. – Я плохая наездница, и лошади меня не жалуют. Как вы полагаете, это может повредить нашему с Рейфом счастью, когда мы поженимся?

– Вы могли бы научиться, – сказал он, чувствуя себя как утопающий, которого вода уже накрыла с головой.

– Да, – согласилась она. – Потом Джиллиан сделала шаг вперед, прильнула к нему и, глядя ему в лицо, в его дорогое лицо, сказала: – Я научу его целоваться… так, как это делаете вы.

Казалось, он борется с собой, пытаясь что-то выговорить, а возможно, и наоборот, попридержать язык.

Она не позволила себе улыбнуться. Вместо этого провела рукой по его мускулистой груди.

– Я наловчусь получать удовольствие от разговоров о лошадях и конюшнях, забуду, что когда-то меня интересовали Шекспир и философия, напрактикуюсь целовать Рейфа так, как вы целуете меня…

Эту последнюю фразу она не смогла закончить, точнее, она потонула в болезненном шепоте, потому что его руки обвились вокруг ее талии.

– Вы – моя смерть, – сказал он.

Но в голосе его она расслышала покорность судьбе, и сердце ее пустилось вскачь.

– Да, – прошептала она, потом добавила: – Или нет?

– Это называют petite mort, – сказал он. – Маленькой смертью. – И его губы слились с ее губами.

Глава 32

Скабрезные шутки о норах и других отверстиях (но автор от них воздержится)

Имоджин суждено было опоздать на репетицию. После ленча она уснула и видела восхитительные сны, где мужчины в масках с огромными усами делали с ней разные соблазнительные вещи, а она слабо возражала, говоря «нет», а потом сменяла гнев на милость и отвечала «да».

Все это закончилось, когда Имоджин проснулась и начала одеваться, испытывая непривычное, но отнюдь не неприятное ощущение между ног. Она постаралась отвлечься от этих мыслей, сбежала вниз по лестнице и поспешила в театр. Но, как только она достигла конца коридора, внезапно услышала, как ее тихонько окликнули:

– Имоджин!

Она обернулась:

– Да?

Но не обнаружила двери, откуда мог бы раздаться этот оклик. Она оказалась в круглом помещении и снова обернулась. Одна из расписных панелей на стенах коридора была отодвинута. По-видимому, там находилась потайная дверь.

Но оттуда никто не появился.

– Иди сюда.

Несомненно, этот серьезный низкий голос принадлежал мистеру Спенсеру. Имоджин подавила улыбку. Внезапно она поняла, почему так стремилась в бальный зал, и это не имело никакого отношения к точному времени репетиции и тому, что она боялась опоздать.

– Да? – повторила она и осторожно двинулась к двери в стене.

Тишина. Но расписная панель была отодвинута, и дверь открыта.

Она протянула руку к хрупкой панели, но не было времени заглянуть внутрь. Его руки Схватили ее и потянули, а рот его прижался к ее губам. Глаза Имоджин закрылись сами собой, и тело ее растаяло в его объятиях, будто не прошло и минуты с прошедшей ночи и до настоящего поцелуя. Похоже было, что весь день они варились на медленном огне, взорвавшемся пламенем в эту самую минуту.

Когда она открыла глаза, они оба оказались в густой теплой темноте. Его рот проложил огненную дорожку по ее шее, его руки почти грубо принялись ласкать ее грудь, большой палец потирал сосок так, что Имоджин задохнулась и забыла, о чем собиралась спросить…

Но он понял ее недоумение.

– Это нора священника[18], – сказал он скрипучим голосом. Она ничего не могла разглядеть, да оба они и не хотели ничего видеть. Имели значение только ощущения – прикосновение его пробивающейся бороды к ее коже и шелк ее волос на его пальцах. Тяжесть ее груди в его ладони и то, как она вскрикнула, когда он втянул в рот ее сосок. Нежность ее кожи и изящество его пальцев. Мускулы на его ногах, когда он опустился совсем низко, и то, как он затрепетал, когда она начала его целовать: она становилась все смелее в темноте, памятуя о ночи, проведенной с ним. Эта нора священника походила на их комнату на постоялом дворе «Лошадь и грум», где они были отгорожены от всего мира.

К тому времени, когда его тело нависло над ней, она рыдала и тянула его ближе к себе изо всех сил, и ее ноги обвились вокруг него. И когда он оказался совсем близко, она закрыла глаза, чтобы не видеть даже темноты, и все ее чувства были обращены только к тому, как он ворвался в нее, словно ураган, а ее тело, обвивавшее его, будто расплавилось и растворилось…

– О Боже! – задыхаясь, простонала она.

Он нагнулся к ней, чтобы поцеловать ее, как раз когда она чуть было не начала бормотать какую-то чепуху об их любви.

Но он ее поцеловал, и слова замерли у нее на устах, а все тело прильнуло к нему и обхватило его, и она почувствовала, что они оба возносятся все выше, а ее наслаждение усиливалось до тех пор, пока с его губ не сорвался стон и он не вошел в нее с силой последний раз.

А потом копна его шелковистых волос упала ей на плечо и руки ее обвились вокруг него.

Глава 33

Включающая одно или два представления…

Рейф не вошел в театр как кичливый петух. Он никогда бы этого не сделал, даже после того, как отправил свою будущую жену назад в ее спальню, чтобы она вздремнула (и из осторожности выждал достаточно долго, прежде чем выйти из норы священника из опасения, что она может его увидеть).

Он это сделал. Она принадлежала ему. Она была куплена, купчая была подписана, и товар оплачен. Она вздохнула в теплой темноте, после того как они пролежали рядом несколько минут, и сказала:

– Я никогда даже не представляла… Это было все, но этого достаточно.

Возможно, она не собиралась замуж за Рейфа, но была опьянена Гейбом. Или тем, кого она воображала Гейбом. Все, что ему оставалось, – это назвать себя, и она бы сказала «да».

На сцене было полно людей. Джиллиан Питен-Адамс оказывалась сразу в нескольких местах.

– Вот вы наконец! – закричала она, увидев Рейфа. – А где Имоджин?

– У нее ужасная головная боль, – ответил он не растерявшись. – Она придет, как только сможет.

Мгновение она поколебалась, потом кивнула и отвернулась, чтобы ответить дюжему садовнику, спросившему, куда поставить кусты в горшках.

Рейф прогуливался по сцене с удивительным самообладанием. Все, что ему требовалось, – это пройти сквозь испытание представлением «Модника» в конце недели, выпихнуть гостей из дома, а потом сообщить Имоджин, что она выходит за него замуж.

«Я никогда…» – слышал он ее нежный голос, и воспоминание о ней заставило его замереть там, где он стоял на сцене.

– Мистер Доримант, мистер Медли, – сказала мисс Питен-Адамс.

– Здесь!

– Если вам угодно, мы сейчас начнем.

Рейф опустился на стул перед туалетным столиком, заимствованным из зеленой комнаты на третьем этаже. Мисс Питен-Адамс втолкнула мистера Медли, иначе именуемого Гейбом, в пространство рядом с ним. Рейф должен был сидеть возле столика, лениво перелистывая книгу, пока его друг мистер Медли раскинулся на стуле.

Гейбу не очень удавалось раскинуться, и Рейф мог бы сказать об этом мисс Питен-Адамс. Двумя минутами позже он был вправе сообщить всему миру, что из Гейба получается никудышный актер. Он говорил как ученый, когда должен был играть повесу и распутника. Это выглядело нелепо и смешно. Рейф забавлялся мыслью о том, как бы он сам сыграл мистера Медли. В конце концов, ему ведь удалось говорить голосом Гейба.

– Нет, нет, – остановила их мисс Питен-Адамс страдальческим тоном уже в сороковой раз. – Мистер Спенсер, право же, вам надо расслабиться.

Рейф смотрел на них прищурившись. Гейб улыбался мисс Питен-Адамс, смеялся… они… этого не могло быть! Если бы Имоджин только увидела, каким взглядом обменялись эти двое, она бы решила, что Гейб и в самом деле Доримант – спит с Белиндой и ухаживает за другой юной леди. Или она бы мгновенно догадалась, что он, Рейф, ввел ее в заблуждение.

А он еще не был готов сказать ей все.

Внезапно он понял, что должен заняться с ней любовью еще… раз или два. Этого будет достаточно, чтобы быть совершенно уверенным – она ему не откажет, когда узнает, кто скрывался под накладными усами.

Мисс Питен-Адамс убежала потолковать с Гризелдой, у которой возник вопрос по поводу третьего акта, бросив через плечо Рейфу и Гейбу, чтобы они попрактиковались.

– Пожалуйста, научите вашего брата расслабляться, – сказала она Рейфу.

– Расслабься, – проскрежетал Рейф, а потом наклонился к нему и потянул Гейба за рукав. – Какого черта ты так улыбаешься мисс Питен-Адамс?

Гейб не стал притворяться, что не понял его.

– Я собираюсь жениться на ней, – ответил он просто. – Хотя мне и не следовало бы…

Рейф перебил его:

– Ты не должен тут расхаживать с глупым видом и смотреть на нее так! Имоджин может тебя увидеть!

Гейб воззрился на него.

– Да, я все еще ношу эти усы, – прошипел Рейф. – А это значит, дорогой братец, что ты вовлечен в любовную связь и в то же время ухаживаешь за мисс Питен-Адамс! Если бы ты не был таким ужасным актером, я бы сказал, что это ты Доримант, а не я.

– Ах, но ведь на самом-то деле Доримант ты, – заметил Гейб. – Ведь любовная связь у тебя. И ты в то же время ухаживаешь за юной леди. Если Имоджин не узнает, что является объектом внимания особого рода, едва ли будет вежливо с моей стороны рассказать ей об этом.

– Именно так! Поэтому ты должен перестать смотреть на нашу руководительницу в делах театра с таким глупым видом.

– Я сделаю все возможное, – спокойно ответил Гейб. – Не хочешь ли пробежать всю сцену до конца?

– Нет. Я знаю пьесу, и никакие усилия не помогут тебе превратить профессора, маскирующегося под повесу, в этого самого повесу.

– В то время как ты остаешься повесой, маскирующимся под профессора?

Рейф хмуро посмотрел на него:

– И когда ты намерен представить ей разгадку своей шарады?

Мисс Питен-Адамс снова запорхала по сцене и приблизилась к ним. Рейф чуть не застонал вслух. Для Гейба было слишком обременительно держать свои тайны при себе. В его глазах можно было прочесть все, и, более того, мисс Питен-Адамс каждый раз краснела, бросая на него взгляд.

– Это не шарада, – ответил он Гейбу, когда мисс Питен-Адамс снова кто-то позвал и она упорхнула. – Я скажу ей, и это будет скоро.

– А почему не немедленно?

Рейф открыл рот и не сказал ничего. Он не мог ей сказать. Неужели Гейб не понимал этого? Пока еще она недостаточно погрузилась в их любовную связь, чтобы увидеть, кто… он и кем был.

– Я еще не готов, – ответил он кратко.

– Ты опасаешься, что она откажется выйти за тебя замуж?

– Любая здравомыслящая женщина так бы и сделала.

Бровь Гейба взметнулась вверх.

– За герцога, владеющего имением и…

– Имоджин знает меня. Она видела меня пьяным не один раз. Ей точно известно, что я жалкий герцог, одно только название.

Мисс Питен-Адамс метнулась к ним, и они кое-как справились со вторым актом и продолжали бубнить пьесу. Рейф не сомневался насчет успеха пьесы. Он был уверен, что представление будет чем-то замечательным. Актриса Гейба, Лоретта Хоз, была блестящей исполнительницей. Как только она появлялась на сцене, пьеса обретала вдохновение и полет.

Через час или около того появилась Имоджин и стала извиняться за опоздание. Чуть позже Рейф должен был сказать, что обмен колкостями между Доримантом (то есть им самим) и дерзкой молодой леди (то есть Имоджин) прошел вполне благополучно.

Мисс Питен-Адамс казалась счастливой. Стемнело, прежде чем они закончили репетицию, и она выглядела возбужденной, раскрасневшейся и измученной, но торжествующей.

Гейб повернулся к Рейфу, когда актеры уходили со сцены:

– Тебе очень хорошо удается играть не того, кто ты есть. Любой сочтет, что у тебя богатая практика в деле любви.

Рейф смотрел на него прищурясь. Похоже, в последнее время он слишком часто подумывал о братоубийстве.

– Это было совершенно изумительно, – объявила мать мисс Питен-Адамс с переднего ряда, где она весь день занималась вязанием. – Вы играете гораздо лучше, чем представляли эту шекспировскую белиберду в прошлом сезоне в театре леди Бедфордшир.

Конечно, мисс Питен-Адамс не смогла удержаться от улыбки, адресованной Гейбу, когда услышала это суждение, но, к счастью, Рейф уже завладел вниманием Имоджин, заставил ее повернуться к двери и увел из комнаты, прежде чем она что-нибудь заметила.

Театр ломился от публики, от гостей, прибывших из Лондона и соседних графств. Они гудели, как рой самодовольных мух, и гораздо больше интересовались тем, кто не получил приглашения, чем самим представлением.

– Кто эта молодая актриса? – спросила леди Блехшмидт свою собеседницу миссис Фулдженс. – Та самая рыжеволосая крошка, что так замечательно сыграла леди Макбет в прошлом году в театре «Олимпик»?

– Нет, я думаю, она новенькая, – ответила миссис Фулдженс. – Все говорят, что ее открыл Холбрук, что бы это ни значило.

Она надеялась на то, что открытие герцога не означало интимных отношений.

Миссис Фулдженс переживала тяжелое время, пытаясь выпихнуть замуж свою единственную дочь, и очень уповала на обратившегося к трезвой жизни герцога. Но если тот демонстрировал обществу свою любовницу в семейном театре…

Ну, тогда даже отчаявшаяся мать отвергла бы его в качестве потенциального зятя.