Укрощение герцога
- -
- 100%
- +
Пока Гарри не просветил его.
Жизненная философия Гейба сформировалась в одно мгновение, когда в пылу борьбы он задыхался на пыльном школьном дворе. Он мог бы пожелать, чтобы его мать была замужем (и желал этого), но это ничего не меняло. Он принял наказание учителя с должным стоицизмом (тот его оттузил) и отрешенностью, потому что заслужил его.
И не оттого, что поколотил Гарри, но потому, что дрался за то, чего у него не могло быть никогда. Это было так же глупо, как и то, что Гарри поплатился зубом из-за чьей-то матери. Хуже быть глупым, чем считаться сыном потаскухи. Неумно было затевать драку, но только полный болван мог желать того, что не в силах получить.
И на этой почве он никогда больше драк не устраивал. Иногда мальчишки обзывали его мать дамой легкого нрава или чем похуже – девкой или шлюхой. Но он только косился на них и уходил. В его взгляде появлялось что-то настолько неприятное, что ему даже не приходилось пускать в ход кулаки. Обычно слова замирали у них на губах.
И Гейб привык принимать решения мгновенно. Если бывало что-нибудь или кто-нибудь, чего или кого он желал, он тотчас же решал, возможно ли это. Если это было за пределами его возможностей, он больше ни одной минуты не думал об этом. Если достижимо, он дрался зажелаемое зубами и когтями, пока считал цель разумной.
Его философия позволяла ему жить милостью Божьей в покое и равновесии до 1817 года, а точнее, до октябрьского утра, когда он поднял глаза и встретил взгляд некой мисс Питен-Адамс. И не только сладостное томление охватило все его тело, это было чистым и ничем не замутненным желанием, стремлением заполучить эту элегантную, сдержанную, умную, восхитительную особу. Всю целиком.
Ему не следовало смотреть на нее. Но он не мог оторвать от нее глаз. А это шло вразрез с его глубоко укоренившимися принципами. Она была недостижима, и мысли о ней надо выбросить из головы.
Пока же он постарался быть как можно более колючим, потому что она, без сомнения, разделяла мнение большинства людей благородного происхождения, что недостойное рождение проявляется в неприемлемом поведении. Никогда в жизни он не чувствовал себя более незаконнорожденным, чем теперь.
Со своей стороны Джиллиан Питен-Адамс скоро поняла, что вечер, посвященный театру, – серьезное предприятие и она должна играть на нем роль распорядительницы.
– Никто из нас не знает, как организовать театральное представление, – говорил герцог Холбрук. – Мы во всем полагаемся на вас.
– По правде говоря, – отвечала Джиллиан, – я считаю, что домашнее театральное представление – дело сугубо частное. Вы говорите, что хотели пригласить сто человек, ваша светлость?
– Самое меньшее, – кивнул Холбрук.
– Неужели это похоже на частный любительский театр? – спросила ее матушка.
Похоже, герцог страдал от головной боли. Он прикрыл глаза ладонью и пробормотал в ответ что-то невнятное.
– Совершенно согласна, – бодро откликнулась ее мать. – Давайте пригласим пятьдесят. И на этом остановимся. Или, еще лучше, позовем всех сельских жителей, и будет.
– Боюсь, это мероприятие должно носить более публичный характер, – возразил мистер Спенсер со спокойной уверенностью.
Джиллиан посмотрела на него прищурясь. Почему-то этот мужчина с младенцем на руках, по-видимому, всем здесь распоряжался.
– Могу я спросить, почему? – поинтересовалась она.
– Такова наша прихоть, – сказал герцог бесцветным голосом. – Моя мать считала, что театр может вместить и двести зрителей.
Джиллиан вдруг вспомнила, как захватила ее идея поставить спектакль в знаменитом, похожем на шкатулку для драгоценностей театре герцогини Холбрук.
– Сначала надо решить, какую пьесу мы хотим поставить, – сказала она. Она подвинула к себе стопку книг, лежавшую справа от нее. – Я позволила себе вольность привезти несколько пьес.
– Раз у вас в руках томик Софокла, – сказал герцог, – я могу вам сообщить, что моя мать пробовала ставить пьесы греческих драматургов, но на сцене ничего из этого не получалось. Они проваливались. По правде говоря, некоторые из них публика принимала с явным неудовольствием.
– В греческих пьесах есть что-то вульгарное, – согласилась Джиллиан.
Профессор теологии посмотрел на нее, и она почувствовала, что краснеет.
– Неужели можно получать удовольствие от такой пьесы, как «Царь Эдип»? – вопросила она, ощущая себя чопорной занудой.
– И в Библии есть моменты, которые можно счесть в высшей степени непристойными, – сказал он. – И все же она по праву удерживает место среди канонического чтения.
– Я бы выбрала Джорджа Этериджа[6], – сказала Джиллиан, не считая себя вправе вступать в перепалку по поводу неприличных эпизодов в Священном Писании, – «Модник, или Сэр Форлинг Флаттер».
– Незначительная писанина, – заметил профессор, кривя рот.
Джиллиан сжала губы.
– А как насчет «Школы злословия»?[7]
– Ну, это просто вершина незначительности, нечто вроде барокко.
– А мне очень нравится эта пьеса, – возразила Джиллиан.
– Я ни одной из них не читала, – сказала леди Гризелда. – А стоит ее прочесть? Эти пьесы юмористические или серьезные?
– Юмористические, – ответила Джиллиан одновременно с профессором, который заметил:
– Тривиальные.
– А что бы вы предложили? – спросила Джиллиан.
– Я перерою библиотеку Рейфа, – ответил мистер Спенсер, – и найду достойную. Но это не моя область.
– Мы могли бы попытаться поставить пьесу Шекспира, хотя считаю, что для любителей это слишком сложно. – предложила Джиллиан.
– Шекспир исключен из раннего собрания Бодлианской библиотеки[8], и не без основания, – заметил профессор. – Доктор Джонсон был первым, кто заметил исключительную непристойность этих пьес. В особенности комедий, прославляющих более всего бесшабашное поведение.
– Такое, например, как способность влюбиться? – спросила леди Гризелда. – Мой дорогой мистер Спенсер, что же нам останется, если мы откажемся от всех человеческих слабостей и причуд?
Джиллиан начинала испытывать сильную неприязнь к профессору и его высокомерным высказываниям об искусстве.
– Может быть, леди Мейтленд и леди Гризелда подумают сегодня вечером над моими предложениями? – сказала она. – Раз мистер Спенсер, похоже, не может предложить ничего менее тривиального.
– О нет, – поспешила возразить леди Гризелда. – Я в этом ничего не понимаю и не хочу с этим связываться. Да и играть не смогла бы. Я не сомневаюсь, что профессиональная актриса справилась бы с любой пьесой, какую бы вы ни выбрали.
– Я и сама не смогу играть перед столь многочисленной аудиторией, поскольку я не замужем, – сказала Джиллиан. – Так как моя мать упрямо отказывалась играть в любительских спектаклях, сколько я ее знаю, должно быть, нам придется просить сыграть вас, леди Гризелда.
– Я готова помогать всем, чем смогу. Но возможно, если бы аудитория состояла только из сельского люда, я и смогла бы, но раз публику приглашают из Лондона…
– Приглашения уже приняты, – послышался голос герцога с дивана, куда он рухнул. И тон его не допускал возражений.
Джиллиан переводила взгляд с бесстрастного лица профессора на бледную физиономию его брата, герцога. Потом со стуком положила стопку привезенных книг.
– Есть в этой постановке нечто такое, что от меня ускользает.
– Понимаю ваше недоумение, – вступила в разговор Имоджин. – Учитывая, что Рейф никогда себя ничем не обременяет.
– Как ты можешь такое говорить? – возмутился герцог.
– Мисс Питен-Адамс, вероятно, знает, что ты никогда не проявлял ни малейшего интереса к любительским спектаклям, – ответила ему леди Мейтленд.
– У меня появился такой интерес, – сказал он упрямо.
– Если вы извините мой скептицизм, ваша светлость, пожалуй, за этим кроется нечто большее, чем внезапно возникший энтузиазм. Откуда эта профессиональная актриса? И кто она?
Джиллиан смотрела прямо в лицо мистера Спенсера. Конечно, он тянул за ниточки марионеток в этом мероприятии. Она не могла ошибиться.
– Ее имя мисс Лоретта Хоз.
– И откуда эта мисс Хоз?
– Мистер Спенсер случайно сбил ее, когда ехал в экипаже, – пояснила Имоджин Мейтленд. – Из-за травмы она потеряла место в «Ковент-Гардене». Поэтому он обещал ей главную роль здесь.
– Это нечто вроде компенсации? – спросила Джиллиан, не выпуская из поля зрения лица мистера Спенсера.
– Именно так.
– Поэтому в главной роли у нас профессиональная актриса, – устало заметил герцог. – Нам надо обсудить что-нибудь еще?
Он встал, слегка покачиваясь.
– Ему надо прилечь, – решительно заметила Гризелда, как только герцог вышел из комнаты. – У меня есть кое-какие соображения, касающиеся спектакля.
– Что вы предлагаете, леди Гризелда? – спросил мистер Спенсер.
– Как насчет рождественской пантомимы[9]? Всем нравится пантомима, и если уровень нашей игры не будет столь высоким, то в пантомиме этого никто не заметит.
– Вы имеете в виду настоящую пантомиму, включая и фарс, и…
– Именно! Это нам отлично подойдет. Все роли обычно отводятся мужчинам, но одну женскую роль мы можем отдать этой молодой особе из Лондона. Она сыграет принцессу или что-то в этом роде. Я уверена, что она будет счастлива, если мы найдем для нее подходящий костюм.
Было нечто странное в истории об актрисе, сбитой экипажем. У Джиллиан сложилось впечатление, что мистер Спенсер только что познакомился со своим братом. И выглядел он так, будто чувствовал бы себя много уютнее, если бы ему удалось забиться в пыльный угол библиотеки Кембриджа. В его взгляде читалось что-то отчаянное, когда речь зашла о мисс Хоз, и это возбудило у Джиллиан подозрения.
Леди Мейтленд вышла на авансцену и положила руку на плечо мистера Спенсера.
– Я думаю, что вы делаете доброе дело для этой молодой женщины.
В последний раз Джиллиан видела такое выражение, полное живого интереса, в глазах Имоджин Эссекс, когда ее взгляд был направлен на жениха Джиллиан Дрейвена Мейтленда. Джиллиан была этому рада, потому что это означало для нее освобождение от постылой помолвки. На сей раз ее звали уже Имоджин Мейтленд и взгляд ее был направлен на брата герцога.
Но теперь этот взгляд Джиллиан не понравился.
Глава 13
Военный совет генералов, включающий образование подразделения по выбору места для развертывания военных действий
«Я вовсе не боюсь носить вдовий чепец, – сказала себе Имоджин. Она одевалась к обеду. – Когда начнется сезон, я поеду в Лондон и решу, хочу ли снова выйти замуж, и тогда будет сказано последнее слово. Но до начала сезона остается еще много времени. Точнее, шесть месяцев. И я… Хочу чего-нибудь для себя лично».
Ее скорбь улеглась, но на ее место пришла пустота. Прошлой весной она подумывала о том, чтобы завести интрижку, и это было вызвано яростью, чувством унижения и вины. Теперь же ей казалось, будто это происходило не с нею, а с кем-то другим. Конечно, не она, а совсем другая женщина набросилась на любимую сестру Тесс, как гадюка, и обвинила ее в смерти Дрейвена. А почему?
Руки Имоджин замерли. Потому что она и Тесс как раз ссорились, когда лошадь Дрейвена промчалась как молния мимо. Конечно, она извинилась перед Тесс. Тогда она была не в себе, обезумела от горя. Ей следовало извиняться перед всеми направо и налево. И перед мисс Питен-Адамс. Но эту мысль ей удалось прогнать.
Мистер Спенсер был восхитителен. При воспоминании о нем она затрепетала. Конечно, соблазнить его будет нетрудно. Имоджин глубоко вздохнула. И она сделает это уже нынешней ночью.
– Дейзи, – обратилась она к горничной.
Горничная Имоджин подняла глаза от комода, в котором прибирала.
– Да, миледи?
– Я надену то бархатное платье, которое сшила мадам Карем.
– Конечно, миледи, – ответила Дейзи и расправила полотнище роскошного ярко-красного бархата с глубоким вырезом и узкими короткими рукавами. Его украшали мелкие жемчужины, а скроено оно было точно по фигуре Имоджин и подчеркивало все ее соблазнительные изгибы. – Вам угодно ленту для волос?
– Нет, – возразила Имоджин. – Я надену рубины.
Она знала – это придаст ей уверенности. «Я с такой же легкостью соблазню мистера Спенсера, с какой упала с лошади к ногам Дрейвена», – сказала себе Имоджин двадцатью минутами позже, глядясь в зеркало.
За дверью послышался какой-то звук. Дейзи открыла и объявила:
– Мисс Питен-Адамс спрашивает, примете ли вы ее.
– Проси, – сказала Имоджин. – И, Дейзи, я сама закончу одеваться. Благодарю тебя.
Горничная присела в реверансе и затворила за собой дверь.
Джиллиан Питен-Адамс была одета в полосатое шелковое платье приглушенных тонов, конечно, модное, но вполне пригодное для тихого семейного обеда в деревенском доме. Когда она увидела Имоджин, ее глаза округлились.
– Вы выглядите потрясающе, леди Мейтленд, – сказала она. – Мне стыдно за себя.
– Благодарю вас, – ответила Имоджин, подводя ее к стулу. – Стыдиться нелепо. Я с отчаянием вспоминаю ту минуту в прошлом году, когда увидела вас в первый раз. – Она тогда надеялась, что невеста Мейтленда окажется бледной немочью, невзрачным синим чулком.
Поколебавшись, она ринулась вперед, будто головой в омут.
– Я хотела извиниться, мисс Питен-Адамс. Я вела себя недостойно, убежав с вашим женихом.
– То, что вы его полюбили, можно счесть смягчающим обстоятельством. – Мисс Питен-Адамс опустилась на стул. Имоджин не стала садиться.
– За прошедший год я много думала о своем поведении. Мне нет прощения. У меня была только одна мысль – о вашем женихе Дрейвене Мейтленде. Я много лет была влюблена в него, и хотя это не извиняет моего поступка, но может хотя бы объяснить его.
– Пожалуйста, сядьте, – сказала мисс Питен-Адамс. – Я не испытываю к вам ничего, кроме восхищения. Вы питали к Дрейвену такие сильные чувства.
– Да, питала, – согласилась Имоджин, садясь.
– Простите мою манеру выражаться прямо, – продолжала Джиллиан, подаваясь к Имоджин и дотрагиваясь до ее колена, – но я удивлена. Видите ли, я сама была помолвлена с Дрейвеном, а вам удалось разглядеть в нем нечто лучшее, чем то, что видела я.
– Это оказалось нелегко, – ответила Имоджин. – Но в то же время он был… великолепен.
– Я была к нему привязана, – сказала Джиллиан, – и все же обрадовалась, когда вы двое сбежали. Если уж бедному Дрейвену было суждено прожить такую короткую жизнь, я благодарна судьбе за то, что он не скоротал свои дни с такой язвительной мегерой, как я. Знаете, я была ему очень неприятна.
– Уверена, что это не так.
– О, все было именно так, – весело отозвалась Джиллиан. – Я пыталась заставить его расторгнуть нашу помолвку. Сама я не могла порвать с ним, потому что у его матери была закладная на имение моего отца. К счастью, – продолжала она с улыбкой кошки, только что залезшей в горшок со сливками, – она оказалась настолько благородной, что вернула ее отцу, когда Дрейвен женился на вас. Думаю, она опасалась, что мы затеем процесс о нарушении обещания жениться. Итак, вы видите, леди Мейтленд, что вам не за что извиняться передо мной. Напротив, у меня есть все основания благодарить вас.
– Неужели вы действительно пытались заставить Дрейвена расторгнуть помолвку?
– Конечно. Я была просто в отчаянии.
– Как странно. – Имоджин помолчала с минуту. – Боюсь, что со мной все было наоборот. Я безумно хотела выйти за него.
– Какой прелестный контраст представляем мы с вами, – заметила Джиллиан. – Я наводила на него смертную тоску, декламируя ему Шекспира утром, днем и вечером. Но Дрейвен был так благодушен, что не сердился на меня. – Она широко раскрыла глаза. – Могу вас заверить, что я обладаю редкой способностью действовать на нервы.
– Не сомневаюсь, – сказала Имоджин кисло. – Но возможно, Дрейвен не очень-то вслушивался.
– Такая глухота была частью его натуры, – согласилась Джиллиан. – Я вам завидую, ведь вы сумели преодолеть это.
Имоджин пожала плечами:
– В то время я и представить не могла, что он далеко не совершенен. – Уголок рта Джиллиан пополз вверх, но она ничего не сказала. – Знаю, – продолжала Имоджин, – в Дрейвене было много такого, что я проглядела намеренно, чтобы считать его безупречным. Но мне это удалось.
– Как удачно это сложилось для него, – сказала Джиллиан. – Если бы мне так повезло и меня сразила бы внезапная любовь, словно молния!
– Я сделаю все, чтобы помочь вам, если удастся, – серьезно откликнулась Имоджин. – Проглядела я недостатки Дрейвена или нет, но я теперь не ошибусь в вас.
– Я вам весьма признательна за ваше предложение помощи, но боюсь, что в вашей доброте нет необходимости. Похоже, что во мне самой нет чего-то очень важного. Мне трудно представить себя влюбленной. Боюсь, – добавила она непринужденно, – что мне суждено выйти замуж по практическим соображениям. Я стараюсь настроить себя на то, чтобы рассматривать брак, подобно чосеровской жене из Бата[10], как полностью коммерческое предприятие с хорошей прибылью.
В голосе ее прорезалась такая сухость, что Имоджин не смогла удержаться от смеха.
– Вы, такая элегантная, еще и умны, и остроумны, – изумилась она. – А мой интеллект направлен лишь на то, чтобы одеться с изяществом. Хотя я и читала Чосера вместе с сестрами, но не очень хорошо помню прочитанное.
– В вашем сегодняшнем туалете есть нечто большее, чем изящество, – сказала Джиллиан, и в глазах ее заплясали искорки.
– Что вы, собственно, подразумеваете? – широко улыбнулась Имоджин.
Судя по всему, густые ресницы Джиллиан должны были бы придавать ее взгляду влажное сияние и невинность. И тем не менее она ухитрялась смотреть на обнаженные плечи Имоджин так, что ее замечание прозвучало насмешливо.
– Похоже, вы решили предстать перед обществом во всех боевых регалиях. И надо быть совсем ненаблюдательной, чтобы не заметить этого. Следует ли мне заключить, что вы собираетесь пленить кого-то, как говорится в старинной песне?
– Я не лягушка, готовая превратиться в принцессу, – отвечала Имоджин. – Может быть, речь идет о чем-то большем, чем ухаживание…
– Попытка заставить кого-то повести вас к алтарю? – закончила за нее Джиллиан.
– О, не совсем.
– Ну, разумеется, если выдумаете не о браке, то, наверное, о том, чтобы ослепить кого-то. Вашего бывшего опекуна?
– Вот уж нет!
– Тогда его брата, – высказала догадку Джиллиан. – Непригодного для брака мистера Спенсера.
– Он и в самом деле не годится для брака. Но я нахожу его привлекательным, – ответила Имоджин.
– Интересное предприятие.
– И, с обывательской точки зрения, непорядочное, – покаялась Имоджин.
– Да… – Голос мисс Питен-Адамс прозвучал задумчиво. Похоже, ее ничуть не смутила правда, высказанная Имоджин столь беспардонно. – Я с интересом стану наблюдать за вами, леди Мейтленд.
– О, прошу вас называть меня Имоджин. Пожалуйста. Я так скучаю по сестрам, а у нас с вами состоялась столь откровенная беседа… Вы не думаете, что практически мы и есть сестры, принимая во внимание, что почти что побывали замужем за одним мужчиной?
– И этот факт дает нам основание считать себя членами одной семьи? – спросила Джиллиан, слегка склонив голову набок. – Я польщена.
– Нам надо спуститься вниз, в гостиную, – напомнила Имоджин. – Я должна попасть туда раньше Рейфа, чтобы не оставлять его наедине с графинами с виски.
– Моя горничная сказала, что он недавно бросил пить. Похоже, для него это очень тяжело.
– Ну, это тяжело, только если вы основательно проспиртованы, как он, – заметила Имоджин, оглядывая себя в зеркале. – Вы считаете, что я непристойно разряжена, или это может сойти за эксцентричность?
Джиллиан внимательно смотрела на нее.
– Для официального обеда в Париже это было бы уместно. Будь я на вашем месте, я сняла бы рубины, потому что они чересчур будоражат.
Имоджин снова посмотрелась в зеркало.
– Понимаю, что вы хотите сказать.
– Есть огромное очарование в очевидном, – продолжала Джиллиан. – Например, если вы провели две недели в браке с Дрейвеном, то овдоветь было самое время. Во всяком случае, для меня. Есть мужчины, с которыми быстро тупеешь.
– Но мистер Спенсер…
– Я бы сочла его джентльменом совсем другого сорта, – сказала Джиллиан. – Например, его незаконнорожденность. Уже это делает его более сложным, чем самодовольный средний английский джентльмен.
– И все же он джентльмен, – возразила Имоджин. – Все в нем, каждый дюйм, обнаруживает аристократа… особенно по сравнению с его вызывающим сожаление братом.
– Несомненно, – согласилась Джиллиан. – Но, похоже, он еще и более чувствителен, чем типичный англичанин.
– Я не привыкла к тонкости чувств в представителях мужского пола. – Имоджин вспомнила о своем крепко сколоченном и горластом отце.
– Раз мы были помолвлены с одним и тем же мужчиной, – сказала Джиллиан лукаво, – вы поймете, если я предложу вам кое-какие советы. Этот вечер обещает быть весьма интересным, – добавила она. – Я так счастлива, что приехала.
– А почему вы приехали?
– Ну, разумеется, помочь поставить пьесу. И избавиться от одного крайне неприятного поклонника.
Имоджин посмотрела на нее и покачала головой:
– Я не могу полностью верить вам, Джиллиан Питен-Адамс. Вы, как и мистер Спенсер, значительно сложнее, чем любая другая английская барышня.
Джиллиан только улыбнулась в ответ.
Имоджин продолжала смотреть на Джиллиан, на ее блестящие медные локоны, стройные белые руки и маленькую, скромно очерченную грудь. Она выглядела восхитительно. И держала себя прекрасно.
– Это Рейф? – сказала Имоджин с легким придыханием. – Вы хотите понравиться… Рейфу.
Джиллиан усмехнулась:
– Я подумывала об этом. Он такой невероятно добрый, да? – Тут глаза ее засверкали. – И я нахожу его довольно…
– Я знаю, что он привлекателен, – поспешила закончить за нее Имоджин. – Но вы подумали о том, что значит жить с ним? Он так неразборчив.
– Он неопрятен, потому что несчастлив, или так мне показалось, – сказала Джиллиан. – Я хотела бы видеть его счастливым.
– Разве не вы только что признались, что никогда не были влюблены? – спросила Имоджин.
– Да. Любовь кажется мне фатальной ошибкой. Подумайте хотя бы о лорде Мейтленде и его противоположности – герцоге Холбруке. Дрейвен был стремительным, вспыльчивым, с дурным характером и до крайности ребячливым. Рейф, как и подобает человеку с таким именем, всегда и неизменно вежлив и принял своего незаконнорожденного брата в семью без раздумий. Более того, – улыбнулась она, – он привлекателен.
– Он слишком упитанный, – сказала Имоджин, чувствуя, что почва ускользает у нее из-под ног.
Джиллиан пожала плечами.
И как только Имоджин могла счесть ее бесцветной? Теперь она заметила, что у Джиллиан темно-вишневые губы, ресницы почти черные, отчего ее зеленые глаза казались ярче.
– Мне нравятся мужчины плотного телосложения, – заметила она. – Ясно, что вам он не по вкусу…
– Да, – согласилась Имоджин. – Я не люблю пьяниц.
– Это моя прискорбная упертость! – ответила Джиллиан. – Холбрук не дурак. Возможно, он и пьяница, но он не кажется жестоким. И, если у него и есть небольшой животик, должна отметить, что он похудел с того последнего раза, когда я его видела.
– Он не ест толком, с тех пор как бросил пить.
– Значит, есть надежда, что в ближайшем будущем он восстановит здоровье и будет в хорошей форме.
– А вам кажется, что Рейф интересуется женщинами? – поспешила задать вопрос Имоджин.
– Вы хотите сказать, способен ли он желать женщину? – И когда Имоджин кивнула, Питен-Адамс продолжила: – Я не думаю, что мне следовало бы надеть платье с глубоким вырезом, чтобы вызвать его интерес. Но он одинок. Когда в прошлом году я была здесь с Дрейвеном, я это почувствовала.
– О, – сказала Имоджин, – вы правы, моя сестра Тесс всегда говорила то же самое.
– Есть много способов надеть на палец обручальное кольцо, – спокойно констатировала Джиллиан. – Не вернуться ли нам в гостиную? Раз мы посвятили друг друга в свои тайные планы, я могла бы вам сказать, что предпочла бы, чтобы герцог не начал пить снова. Гораздо легче управиться с мужчиной, не пропитанным алкоголем, хотя я ни за что не хотела бы стать нудной и приставучей женой.
– Я все время к нему пристаю, – сказала Имоджин отрывисто. – Не выношу, когда он пьет.
– Ну, учитывая короткость ваших отношений, у вас больше возможностей влиять на него, – промолвила Джиллиан, открывая дверь. – По-моему, нет ничего более отвратительного, чем жена или муж, постоянно пеняющие своей половине на ее недостатки. Сомневаюсь, что я когда-нибудь стала бы играть в эти игры. Ужасно, когда жена способна запилить мужа до смерти из-за какого-нибудь пустяка.
– Но вы должны этому научиться, – сказала Имоджин, выходя вслед за ней. – Он допьется до смерти, если снова начнет пить.