Музыкальный приворот. На крыльях. Книга 4

– Насть, поздравляю, – искренне сказала я. Мне, и правда, было радостно за этих двоих.

– Но тут есть проблема. Этот идиот так и не признается, что сыночек богатенького папочки, а все строит из себя водителя, – прошептала Настя и картинно смахнула пот со лба.

– Признается, – уверенно отозвалась я. Что в этом сложного?

– Но он и своему отцу не говорит ничего, – заговорила подруга. – Тот не знает, что Валера со мной встречается. Ну, и что жениться хочет. Ты же понимаешь, что богатые предки своих деток абы за кого не отдадут. Кому нужен мезальянс?

Я медленно кивнула. А ведь и верно. Родитель Валерия – человек далеко не бедный, и, как я понимаю, властный. Разрешит ли он единственному сыну связать жизнь с Настей? Нет, она хорошая, верная, понимающая, хозяйственная, и действительно любит Валерия, но… Есть ли его отцу до этого дело?

– И что вы будете делать? – спросила я.

– Не знаю, – вздохнула Настя. Глаза ее воинственно сверкнули. – Но я собираюсь за него бороться. И точка.

Знала бы я, что скоро мне придется повторить эти слова…

– Все будет хорошо, Насть, – коснулась я плеча подруги.

– Молчи, тихо, – в панике зашептала она. – Он идет.

И подруга стала громко и несколько наигранно обсуждать сплетни о соседях из тридцать пятой.

Валерий был столь любезен, что помог донести сумку до двери, хотя я просила его не делать этого, а после вместе с Настей они исчезли в лифте: оба веселые, загорелые, чем-то неуловимо по духу похожие друг на друга.

Если они женятся, я буду за них только счастлива.

Интересно, а у меня может быть свадьба?

С этими мыслями я попыталась найти ключи в сумке, но эта попытка была безуспешной, и я, плюнув на все, позвонила в дверь, за которой, почему-то перестало орать мою любимое: «Убью на хрен!». Раньше фраза звучала, когда включали свет в прихожей, теперь заменяла звонок – Томас долго не мог нормально подключить его, и ему решил помочь дядя Боря. Под его чутким руководством папа подсоединил провода. А дядя Боря потом долго хохотал. И ведь критик, бизнесмен, а ведет себя, как ребенок.

Дверь мне открыла совершенно незнакомая среднего роста крепкая девица в черной майке и шортах, поверх которых был накинут Лешин фартук. Выглядела девица эпатажно: короткие встрепанные волосы цвета воронова крыла, многочисленные проколы в ушах и один – в носу, а также татуировка на руке в виде какого-то мифического чудовища. Лицо ее было симпатично, но своеобразно: острый взгляд карих насмешливых глаз, тонкие губы, удлиненный нос. Она была похожа на хищницу.

– Вы кто? – спросила я, не испытывая особенного удивления. В нашей квартире кого только не бывало.

– Хозяйка, – ответила девушка. Голос ее был слегка грубоватым, что было под стать внешности.

– Чего? – закрались в мою душу нехорошие подозрения. Какая еще хозяйка?

Медной горы. Дай ей по лбу железной ложкой и гони в три шеи.

– А ты кто? – поинтересовалась «хозяйка». – А-а-а, – протянула она, – сестра? Что ж, проходи, сестра, – пригласила она меня в собственный дом. И я зашла.

– Сестра? – подняла я бровь, ставя сумку на пол. – Вы что, из церкви?

Вот только религиозных деятелей, зовущих всех подряд братьями и сестрами, мне в квартире не хватало. Не то, чтобы я против – каждый верит, во что хочет, но делать из дома молельню как-то не особо хотелось.

– Из церкви? – почесала затылок девица и расплылась в улыбке. – А, мне нравится твое чувство юмора, сестра. Я тут оладушек нажарила, хочешь? – спросила она меня добродушно. В квартире действительно вкусно пахло. – Думаю, вечером мясо с картошечкой сварганить, а то вы тут голодуете.

– Вы нашим поваром стали? – разулась я и аккуратно поставила обувь на полочку.

Девица весело расхохоталась.

– Из церкви, поваром… Кем ты меня еще сделаешь, а? – спросила она весело. И тут, Слава Богу, из кухни вырулила Нелли, на ходу что-то дожевывая.

– Онни! – бросилась она ко мне и даже обняла в порыве сумбурной нежности. – Ты как?! Как Антошка?! Понравилось в Москве?! Представляешь, а эта онни1 – невеста Эдгара!

– Что? – опешила я. Несколько дней назад уезжала, брат вроде бы девушек шугался, а тут уже невеста, смотрите-ка. Я так однажды приду, а он уже чей-нибудь муж. Или отец.

– Кира, – протянула мне руку девица.

– Катя, – с недоумением пожала я ее. Рукопожатие вышло крепким.

– Знаю, – кивнула Кира.

– Кстати, Эд – атеист, – сразу сказала я. – Он верит только в себя. Ну и в искусственный интеллект.

– Ой, не могу, юмористка, – захохотала эта Кира. – У вас вся семья прикольная.

– Вливайся, онни, – широко улыбнулась перешедшая на употребление корейских словечек Нелли. – Знаешь, как она готовит обалденно! Быть тебе нашей невесткой! – заключила она торжественно, обращаясь уже к гостье.

– Что ты несешь, – вылез из своей комнаты и Эд, услышавший шум в прихожей. Выглядел он слегка смущенно – явно из-за Киры, но старался быть уверенным. Но, самое главное, в его глазах было что-то похожее на нежность. Примерно так он смотрел на свой новый системный блок, когда собственноручно собрал его, заказав какие-то жутко дорогие детали.

– Так, я не поняла, милый, ты что, не хочешь на мне жениться? – с разбойничьей ухмылкой переспросила Кира и пошла на него. Я думала, братик попяться, но он только усмехнулся. По-взрослому! И взял ее за запястье, останавливая. Девушка лихо ему подмигнула, и Эдгар едва удержался от улыбки.

Мы с Нелли переглянулись, стараясь не засмеяться – выглядели эти двое немного нелепо, но ужасно мило.

– Жду в едальне для дальнейшего знакомства! – скомандовала Кира и утащила Нелли и Эда следом за собой.

Приведя себя в порядок и приняв освежающий душ, я направилась в кухню. Брат и сестра сидели и спорили, вернее, Нелли усиленно что-то доказывала, а Эдгар вяло отмахивался. Кира же деловито хлопотала у плиты. Она одновременно готовила оладьи, какой-то мудреный соус, что-то помешивала в двух кастрюльках сразу и резала овощи для салата. Чувствовала она себя в нашем доме вольготно, как будто бы сто лет уже готовила в этой кухне.

– Чем я могу помочь? – спросила я, чувствуя себя неловко. Кира казалась настоящим ураганом: она успевала все, умудряясь и весело болтать, и делать дела.

– Сиди, ты с дороги устала, – щедро махнула рукой девушка.

Как оказалось, прибыла она в наш дом ровно через несколько часов после моего отъезда, вместе с сумкой, умудрившись около подъезда поругаться с Фроловной и пенсионным патрулем – видите ли, Кира стояла и курила, и дым попадал как в окна первого этажа, так и на детскую площадку. Девушкой Кира оказалась бойкой и бодро отвечала старушкам, доводя их до белого каления. Они едва не вызвали наряд полиции, однако Кира сумела пробиться сквозь пенсионный патруль и попасть в подъезд вместе с кем-то из жильцов.

Звонок в дверь стал неожиданностью для всех, кроме Эдгара, который ее ждал, но скрывал приезд. По рассказам сестры, он лично открыл дверь и привел Киру в кухню, где за философской беседой сидели Алексей, Томас, а также дядя Боря и еще несколько папиных дружков.

– Это Кира и она поживет у нас, – объявил Эд присутствующим и, конечно же, ему никто и слова не сказал. Папа тотчас захотел познакомиться со столь прекрасной девушкой, и любопытные гости, которым стало интересно, что твориться в личной жизни затворника Эда, его в этом поддержали. Так Кира на неопределенное время осталась у нас.

Ей было чуть больше двадцати, она приехала из Владивостока и перешла на последний курс педагогического вуза, в котором училась. С Эдом они познакомились еще в марте через сетевую игру, на пати, когда единым отрядом отправились выполнять какую-то сверхсложную миссию в очередном данже. Позже их общение плавно перетекло на новый уровень – в социальные сети. А после бурных переписок и разговоров по скайпу Кира взяла и приехала к Эду. Ее с радостью размести в нашей с Нелли комнате, на моей кровати. Девушкой она оказалась не только целеустремленной, но и хозяйственной и тотчас взяла хозяйство в свои руки, готовя ежедневно и радуя тем самым моих дорогих родственничков, которые за еду могли простить все, что угодно. Кира была девушкой брутальной, слушала тяжелую музыку, много курила, увлекалась татуировками и пирсингом, и даже подрабатывала в тату-салоне. Кроме того, «гамала», занималась исторической реконструкцией и парашютным спортом. И вообще, оказалась компанейской и веселой.

В общем, не так я представляла будущую учительницу младших классов.

– А как же учеба? – поинтересовалась я удивленно.

– Учеба подождет, – отвечала бодро Кира. – Я академ взяла.

– Вот как, – улыбнулась я и попробовала, наконец, оладью – оказалось, что готовит Кира действительно здорово. Нелли и Эд уплетали за обе щеки.

– У вас какие-то серьезные намерения? – спросила я брата и его девушку. Видеть влюбленного Эдгара было непривычным делом. Но если он нашел свое счастье, я буду только рада.

И пусть это счастье живет не в нашем доме. Я за оладушки не продамся!

– Посмотрим, – отмахнулся Эдгар. Кира ему улыбнулась – несмотря не некоторую грубоватость, кажется, она неплохо относилась к брату, хоть и не проявляла нежности.

– А они вчера и позавчера спали вместе, – громким шепотом сообщила Нелли. Кира изловчилась и легонько треснула ее поварешкой по лбу. Младшая сестра начала возмущаться, но Эд сказал, что если она не замолчит, он ее отправит жить на балкон.

– Чего вы на нее напали, – вступилась я за сестричку. – Она маленькая и, как следствие, глупая. А глупых надо жалеть.

– Онни! – взбесилась Нелька. – Когда Антон приедет и у тебя от счастья глаза треугольные будут, я тебе то же самое скажу! Что от любви глупеют, а глупых надо жалеть!

– Я от любви не глупею, – попыталась возразить я, понимая, что лгу сама себе.

– Я тупею, да? – громогласно расхохоталась Нелли. Что-то она все больше и больше становится похожа на Лешу.

Наше препирательство прервал телефонный звонок, и я тотчас схватила телефон, думая, что это Антон. Номер, однако, был незнакомый.

– Екатерина? – осведомился женский холодный голос.

– Да, – с опаской, почуяв неладное, ответила я.

– Меня зовут Алла Адольская. Я – мать Антона Тропинина, которого ты, несомненно, знаешь.

Женщина замолчала, давая мне секундную возможность осмыслить ее слова.

– Что вы хотите? – спросила я пересохшими отчего-то губами. – Что-то случилось с Антоном? – вдруг подумалось мне, что с ним что-то произошло.

Внутри все сжалось от иррационального страха.

– Случилось, – подтвердила Алла. И, выдержав паузу, сообщила:

– И по этому поводу нам нужно встретиться, дорогая моя.

– Что с ним? – тотчас спросила я, ужасно нервничая. Даже дыхание стало частым и глубоким.

– Я же ясно дала понять – расскажу при встрече, – не слишком любезно ответила мать Антона.

– Когда?

– Скажем, через час. В «Белой лагуне», – назвала Алла известный ресторан, у которого была слава претенциозного модного местечка.

– Хорошо, – согласилась я тотчас. Мама Антона не спросила, смогу ли я вообще приехать в это время и в это место, как будто бы и не сомневалась в обратном. Прощаться тоже было не в ее стиле, и женщина, услышав мой ответ, просто сбросила вызов.

Я, не совсем понимая, что происходит, попыталась набрать Антона, но он все еще не отвечал. То ли был еще в самолете, то ли…

Я задержала дыхание, не замечая, как пристально на меня смотрят.

Что могло случиться? Так, Катя, выдохни. Надо подумать, понять… Если бы с Антоном что-то произошло во время полета, его мамочка не была бы столь уверена и даже нахальна.

Но чего она хочет?.. Ей не нравится, что мы вместе?.. Она до сих пор строит планы на отношения Антона и Лесковой, которую, как я поняла, Адольская мечтала увидеть в невестках.

Это было самым вероятным.

Страх, поселившийся в груди, однако, не пропадал.

– Что случилось, онни? – удивленно посмотрела на меня Нелька. Лица Эда и Киры тоже были весьма озадачены.

– Мне пора, скоро вернусь, спасибо, было вкусно, – на одном дыхании выпалила я, выбегая из кухни и бросаясь в свою комнату. Быстро переодевшись, я схватила сумку, обулась кое-как, открыла дверь и…Столкнулась с Лешей, который возвращался домой во вполне благодушном настроении.

– О, Катька, – радостно сказал он, увидев меня. – Понравилась столичная жизнь? Видела, какую амазонку наш дурачок привел? – явно имел он в виду Киру.

Но я, оттолкнув дядю, бросилась к лифту, скороговоркой сообщив, что вернусь позднее и все расскажу.

– Ты куда, неблагодарная племянница? – возопил шутливо тот, но створки лифта закрылись, и лифт, все так же тяжко покряхтывая, повез меня вниз.

До места встречи, которое располагалось в центре города, я добралась ровно за час и, боясь опоздать, бежала от остановки до самого ресторана, спрятавшегося на набережной. Дул холодный ветер, срывая золотые и багряные листья и устилая ими дорожку, по которой я бежала, чувствуя, как бьет по бедру висевшая на плече сумка. Ветер ударял прямо в лицо, с хохотом, который заменяло ему шуршание сухой листвы, трепал волосы, пробирался под одежду, но свернуть я не могла. И остановиться – тоже.

В ресторане «Белая лагуна», девиз которого явно был: «Элегантность и роскошь», оказалось тепло, но стерильно, как на красивой журнальной картинке: натертый до блеска дубовый паркет, тяжелые алые портьеры, громоздкие люстры, диванчики из белой кожи, тонконогие столики из натурального дерева, картины, зеркала, вазы… Все утонченное, стильное и безликое, теряющееся на фоне друг друга. Совершенно никаких запахов. И не одного живого цветка.

– Добрый день, – приветливо улыбаясь, обратилась ко мне администратор – высокая девушка в длинном темно-синем платье с белым воротником-стойкой. – У вас заказан столик?

– Нет, но меня ждут, – объяснила я. Смекнув, кто меня ждет, администратор вежливо предложила мне раздеться в гардеробе и повела в самый конец зала, где за укромным столиком, на котором стоял лишь стакан воды, и сидела Алла Георгиевна Адольская, родная мама моего Антона. Мы никогда не встречались с ней лично, но я видела ее в квартире отца и сына Тропининых. И впечатление она на меня произвела неизгладимое.

Она была довольно высокой для женщины, статной, со светлыми, почти белыми волосами, которые ровными волнами ложились на покатые плечи. Нельзя было сказать, что Алла выглядит молодо – напротив, ее внешность соответствовала возрасту, однако женщина преподносила свой возраст с достоинством: укладка, макияж, украшения, брючный костюм, туфли на высоком каблуке – все это было подобрано умело, со вкусом. Настоящая деловая женщина с цепким взглядом и гордо поднятой головой.

Алла подняла взгляд, когда я была еще на середине зала, и смотрела на меня все то время, пока я шла к ее столику. В глазах Адольской не было презрения или ненависти. Она смотрела на меня, как человек, пришедший на деловую встречу: хладнокровно, оценивающе, обдумывая, как получить выгоду. И между бровей ее виднелась вертикальная морщинка – такая же появлялась у Антона, когда он был задумчив или хмур.

– Здравствуйте, – громко сказала я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал, и села напротив. Здороваться маму Антона, кажется, тоже не учили.

К нам тотчас подскочила девушка-официант, которая хотела протянуть мне меню, однако Алла остановила ее повелительным жестом. В ярком свете люстр сверкнул бриллиант на указательном пальце. Всего лишь три украшения – кольцо и крупные серьги из одного комплекта, но сколько достоинства они прибавляли ее образу!

– Не надо, – сказала официанту Адольская. – Девушка скоро уходит.

Официант, откланявшись, отошла.

И мы остались наедине.

Адольская одарила меня еще одним внимательным взглядом, но я попыталась выдержать его, что далось непросто.

Нервничая, я сцепила руки на коленях.

– Итак, перейду сразу к делу, – сказала Алла.

– Что с Антоном? – сглотнув, спросила я. Мне нужно было знать, что с ним все хорошо. Необходимо!

– С ним, надеюсь всей своей материнской душой, все в порядке, – краем алых губ улыбнулась Адольская. – А вот с тобой – нет.

– Со мной? – нахмурилась я. И если раньше у меня были сомнения, то сейчас я точно поняла – мать Антона против наших отношений. Точно против. Более того, она сделает все, чтобы эти неудачные с ее точки зрения, отношения закончились.

Адольская не стала разглагольствовать, что я – не пара ее сыну.

Не стала кричать, что я должна оставить его в покое.

Не стала угрожать.

И даже про мезальянс не сказала.

Она просто спросила, и тон ее был обыденный:

– Сколько?

– Что – сколько? – растерялась я, сцепив руки на коленях еще сильнее – до легкой боли.

– Сколько ты стоишь, Катя Радова? –медленно спросила мать того, кого я любила.

Меня словно лицом в снег кинули. Щеки обожгло, как от удара.

– Что… Что вы говорите? – не сразу пришла я в себя.

– Ты отлично расслышала вопрос.

– Вы с ума сошли? – почти прошептала я.

– Так, девочка, давай без дерзости. И без сцен а ля «Я его люблю до гроба, хочу быть вместе, не могу», – поморщилась Алла. – Будем говорить, как взрослые люди. Не на языке эмоций, а на языке разума. И будем логичны. Сколько ты хочешь, чтобы оставить в покое моего глупого сына?

Снег как будто бы и в горло натолкали – от переполнявших чувств какое-то время я и говорить не могла, и все во мне трепетало – и совсем не от страха.

Да как она смеет?

Я молчала, не в силах выговорить ни слова. Все те заготовленные заранее фразы, которые крутились в моей голове, пока я ехала сюда, разом пропали, оставив только красную полосу возмущения и зарождающейся праведной ярости.

– Давай, повернем наш разговор в более поэтичное русло, – предложила Адольская, прекрасно понимая мое состояние. И явно считая, что сможет меня подавить.

– У тебя есть мечта? Я могу ее исполнить.

Я молчала, прикусила язык, чтобы с губ не сорвались злые слова, самым ласковым из которых было «тварь».

Ты пожалеешь о том, что сейчас говоришь мне эти слова.

– Скажу откровенно, как человек с большим, нежели у тебя, опытом, – продолжала она, приняв мое молчание за согласие. – Любовь прекрасна лишь в книгах. В жизни она длится несколько лет, а потом угасает. Медленно, но верно. Сейчас мой мальчик влюблен, без ума от тебя, Катя Радова. Но ты думала, что будет через, скажем, – ее серые, как и у Антона, глаза, задумчиво посмотрели в глянцевый потолок, – лет пять? Или десять?

Я продолжала молчать, глядя на нее, не мигая, собирая всю свою злость воедино, как огненный пазл. А Алла продолжала:

– Антон найдет другую. Ты постареешь, подурнеешь, твой юношеский пыл угаснет. Любовь потеряет всякую значимость. И ты потеряешь всякую значимость, – почти насмешливо сказала она, и мне почудилось, что за этой злой усмешкой кроется нечто куда большее. – Поверь, все закончится крахом. У него будет уйма таких, как ты. Но я даю тебе шанс уйти без потерь. С гордостью. И с деньгами.

Между нами повисло напряженное молчание.

Она ждала.

– Мне не нужны ваши деньги, – разлепила сухие губы я. Перед глазами стоял туман. Он же липкими клочьями опутывал сердце.

– Ох уж этот юношеский максимализм, – понимающе улыбнулась Алла. – Дорогая моя глупая Катя Радова. Я предлагаю тебе выгодную сделку. – Жестом фокусника она вынула из сумочки банковскую карту золотого цвета и небрежно кинула ее на стол. – Тут три миллиона. Обналичишь после того, как я увижу, что ваши отношения с Антоном канули в лету.

Мне хотелось, чтобы карточка взорвалась.

– Я, по-вашему, стою три миллиона? – сквозь зубы сказала я.

Женщина весело рассмеялась, и смех ее был противным, как и голос: высокий, с издевательскими нотками.

– А-а-а, Катя Радова хочет больше? – спросила она понимающе. – Я недооценила тебя. Пять. Тут будет пять миллионов, – глядя мне прямо в глаза, сказала она, наблюдая за моей реакцией. – Еще больше? То ли ты глупа, то ли слишком умна. – И она продолжила:

– Мне стоило пресечь ваши отношения на корню, но я думала, что он сам оставит тебя. Наиграется, как с остальными своими куколками. А я даю тебе шанс. Остаться не только со своим достоинством, но и с неплохими бабками, – вдруг перешла она на сленг. В стальных глазах появился еще и азарт – ей было интересно, сколько я стою.

– Нет, – едва слышно сказала я, сжимая пальцы и глядя в стол.

– Что? – не расслышала Адольская.

– Нет, – громче повторила я, поднимая на нее глаза, в которых начали собираться слезы, и лишь усилие воли не дало мне заплакать – так обидно стало. Обидно за все: за нашу любовь, за себя, за Антона. Но ярость в какой-то момент вдруг перекрыла и эту жалость, и этот страх.

Невыплаканные слезы призвали ее – всю, без остатка, и она пришла, сжигая сердце и плавя душу.

– Что – нет? – с раздражением спросила Алла. – Все меряется деньгами. И твоя любовь – тоже, – уверенно заявила она.

– А материнская любовь меряется деньгами? –спросила вдруг я, чувствуя, как вся скованность срывается ветром.

Глаза Адольской наполнились гневом – в один миг.

А я не хотела робеть перед ней. Я не хотела пасовать. Я не хотела проиграть той, которая торговала чувствами. Моими чувствами. Чувствами любимого человека.

Атакуй ее! Бей по больному!

И я словно стала другой – как скала, сколько не бей, не будет трещин.

– Я смогу собрать тысяч пятьдесят, – издевательски, зло сказала я. – наверное, хватит, да?

– Замолчи, – предупредила Алла меня.

– А скидку сделаете? – не могла успокоиться я, зная, куда бить.

– Не смей так со мной разговаривать, – предупредила меня она ледяным тоном.

– Я разговариваю с вами вежливо, – произнесли сами собой мои губы, и вдруг перед глазами все прояснилось, став четким и ярким. – Вы сказали, что у вас мало времени. А я не хочу отнимать его. И сразу говорю – у вас денег не хватит.

Ты пожалеешь за каждое свое слово.

– У тебя ума не хватает, – картинно вздохнула женщина, скрещивая руки на груди. – Этот вопрос решен. Нам нужно обсудить его стоимость. Я в последний раз повторяю: даю возможность тебе уйти с достоинством.

– Кем решен?

– Мной.

– Не имеете права, – четко произнесла я.

– Имею. Знаешь, Катя Радова, есть такие родители, которые желают счастья своим детям, – с подтекстом сказала она. -Можешь считать меня мегерой и черт знает кем еще, но только спустя годы, когда останешься у разбитого корыта, поймешь меня. – Ее логика была просто пуленепробиваемой.

– Да вы просто не верите в любовь, – сказала я, чувствуя, как покалывает щеки от распирающей внутренней злости. Даже кровь по венам побежала быстрее. Стала гуще, горячее.

– Да ты что? – ехидно осведомилась Алла, вытаскивая из сумочки пачку прямоугольных карточек. – А ты веришь, моя святая? А во что ты еще веришь? Во что ты будешь верить, когда твоей семье нечего будет есть? – вдруг спросила она. – Я ведь все о тебе знаю, Катя Радова. Отец – бездарный нищий художник, – кинула она на стол фото с улыбающимся Томасом, руки которого были перепачканы краской. – Мать – бросила и живет в свое удовольствие в Индии, – фото мамы, которая давно стала чужим человеком, появилось на столе: она была предельно серьезна и собрана, глядя куда-то вдаль. – Брат – геймер, сидящий на шее у отца. Как и ты. – На стол полетело фото Эдгара, а следом – Алексея. – Дядя – повеса и жигало.

Меня изнутри теперь обожгло холодом, крылья бабочек заледенели и стали острыми, как иглы.

– Вы забыли сестру, – сказала я дрожащим от злости голосом.

– С точки зрения финансового обеспечения твоя сестра слишком мала, я не брала ее в расчет, – парировала Алла.

– Я не ударю вас и не вылью на вас бокал с водой только потому, что вы – мама Антона, – выдохнув, чтобы не сорваться, произнесла я, а та, не обращая внимания на меня, сказала:

– Что будет, если твои дорогие родственники все потеряют? Отец не сможет продавать картины и выставлять их в галереях. Маленький бизнес дяди закроется. Ты сама будешь содержать свою чудную семью?

– Замолчите! – воскликнула я.

Господи, как удержаться, чтобы не оскорбить ее в ответ?

– О чем ты думала, дура, когда к моему сыну привязалась, – вдруг другим – жестким хлестким голосом заговорила Алла, и сама словно изменилась: взгляд ее стад хищным, опасным. Только такие железобетонные люди могут устоять в большом бизнесе. – Кто он. И кто ты. Думала, приберешь к ручкам богатого мальчика? Да я таким охотницам, как ты, головы откручивала. Мезальянса не позволю, – поставила она точку. Но я перерисовала ее в запятую.

– Вас никто не спрашивает. Что бы вы ни говорили, какую чушь ни несли – у нас с Антоном все серьезно. А любовь покупают только те, кто сам не любил. Не думали об этом?