- -
- 100%
- +
– Все еще впереди, – отвечаю я с достоинством.
Мистер Бин откровенно издевается:
– Так говорят все неудачники. Занялась бы ты лучше чем-нибудь полезным.
– Ну спасибо, – говорю я. – Вы просто гений мотивации. Моя самооценка взлетела до небес.
– Тебе не хватает отца, Мэгги. Дочь хозяина тоже занималась музыкой, тайно, – делится он. – Но он дал ей понять, что не потерпит подобного. Долг отца – наставить ребенка на путь истинный.
– Долг отца – любить, – морщусь я. – Ваш хозяин – глупый и деспотичный мудак.
– Да ты что, – оскаливается мистер Бин. – Наш хозяин хочет, чтобы дочь не нуждалась. И не хочет видеть на своей репутации пятно в виде опустившейся идиотки, очередную пьяную тусовку которой обсуждает вся страна.
– Наверное, тяжело быть таким богатым, как ваш хозяин, – говорю я.
– Не знаю, – дергает он плечом.
– Постоянно нужно думать о том, как заработать новые деньги и не потерять старые. С ума сойти. Наверное, поэтому ни о чем другом он думать не может! Боже, как не повезло этой Диане, – продолжаю я с сочувствием. – Вместо того чтобы помочь, отец запрещает ей заниматься любимым делом.
– И как он должен ей помочь? Купить всех? – со скепсисом в голосе спрашивает он.
– Нанять нужных людей и сделать грамотный промоушен – с его-то деньгами это не должно быть проблемой, – отвечаю я. – Если эта Диана стоит хоть чего-нибудь, люди будут слушать ее. А если промоушен не поможет, значит, отец сможет ей объяснить, что музыка – не для нее. Человеку нужно давать шанс, особенно если это твоя дочь.
– Какой еще шанс? Глупости все это, – каркающе смеется он.
– Даже преступникам его дают!
– Что-то ты умная не по годам, – фыркает мистер Бин.
– А вы – сварливый. Еще десять лет, и вы превратитесь в дряхлого старикашку с ужасным характером, – говорю я весело. – Смотрите на мир позитивно.
– Ха! – говорит он. – Займись чем-нибудь полезным, Мэгги. Зарабатывай деньги, чтобы не пришлось жить на улице. А лучше – выйди-ка замуж.
Я заливисто смеюсь – так громко, что с тонкой изогнутой ветки срывается испуганная птичка.
– А вы забавный!
Мистер Бин только лишь качает наполовину седой головой, явно сомневаясь в моих умственных способностях, но по его глазам я вижу, что и ему смешно. А потом он долго и нудно высказывает мне все это вслух. В какой-то момент мне кажется, что на меня кто-то пристально смотрит, и я резко поворачиваюсь к особняку, но никого не замечаю.
Через полчаса, поговорив и вволю повтыкав друг в друга шпильки, мы прощаемся. Солнце над нами золотится, на голубом небе – ни единого облачка, безветренно – видимо, сегодня будет хорошая погода. Мне совсем не хочется спать.
Все, что я хочу, – так это быстрее попасть домой. Беседа с ворчливым помощником повара помогла мне скоротать время.
– До свидания, мистер Бин, – говорю я. – Берегите спину от напряжения. И ворчите меньше.
– До свидания, Мэгги. Береги разум от иллюзий. И мечтай меньше, – отзывается он.
– А вы больше не работайте вместо садовника. Сад этого не заслужил.
Я улыбаюсь, машу ему и ухожу в сторону особняка, надеясь, что правильно запомнила местонахождение своих апартаментов. Ужасно хочется есть.
– Эй! – вдруг окликает меня мистер Бин. Я оборачиваюсь.
– Что?
– Подойди, – велит он и спрашивает зачем-то: – Есть на чем записать номер?
Я мотаю головой и смеюсь:
– Вы хотите дать мне свой номер? Вы, конечно, можете, но…
– Дура! – рявкает он. – Раз не на чем записать, запоминай.
Он по памяти диктует номер и заставляет меня повторить. Память на цифры у меня отличная.
– Сегодня же позвони по этому номеру и скажи, что ты – от мистера Бина.
– И что, – спрашиваю я иронично, – мне дадут миллион?
На меня смотрят, как на шевелящего усами таракана.
– Тебе дадут шанс. Это номер одного музыкального продюсера. Так, ничего особенного – он занимается с каким-то отребьем вроде тебя. Но я знаю, что он ищет хороших исполнителей. Позвони и скажи, что от мистера Бина. А потом сходи на прослушивание.
А потом он с чувством глубокого самоудовлетворения изрекает:
– Людям же нужно давать шанс.
Я удивленно смотрю на помощника повара. Откуда он знает музыкального продюсера?
– Второй зять моей сестры, – поясняет мистер Бин и хмыкает. – Должен денег.
На этой ноте мы с ним прощаемся, я повторяю, что позитив – это здорово, и убегаю. Свое окно я нахожу довольно легко и, перелезая через него, думаю, что, должно быть, у охраны сложилось обо мне крайне странное мнение.
Надеюсь, бледно-желтый куст будет в порядке. А из саженцев вырастут замечательные розы.
В темном саду расцветают сладкие белые розы,
И пахнет старыми тайнами, звездами и цветами.
Звездный садовник ответит на все вопросы.
И вскроются грани между реальностью и мечтами.
Глава 6. Лазурь и мята
Привычка быть счастливым – самая лучшая.
Диане кажется, что она стала круглой Луной – повисла в темном пространстве, не знающем течения времени, застыла неподвижным космическим телом в пустоте, потерялась среди слепящих огней в пространстве, которое существовало всегда и которого никогда не было.
А была ли когда-нибудь она сама?
Диана Эбигейл Мунлайт.
Ее имя пробуждает слабую волну чувств, и по Луне бегут стремительными геометрическими линиями узоры. С Земли их не видно. На Земле не знают, что она, Диана-Луна – живая, всего-навсего замороженная, погруженная в вечный анабиоз.
Раньше бесконечность ее пугала, казалась предвестником забвения, теперь же она сама – часть бесконечности. Бесконечность вмерзла кристаллами в ее волосы, изморозью покрыла бледную кожу, пропитала словно слезами ресницы и стекает по холодным щекам. Бесконечность – в каждой вене. Теперь Диану пугает то, что она потеряет свою бесконечность, потеряет свой свет.
Потеряет музыку.
Она – это свет. Пусть ночной – но все же.
По твердой поверхности Луны пробегают всполохи лазурного блеска. Постепенно она пробуждается, находит себя, но теряет бесконечность. Она смотрит на узоры созвездий, пролетающие мимо кометы – как часто их путают с падающими звездами! – на космический мусор. Воспоминания становятся ярче, она слышит голоса, видит фрагменты из прошлого, начинает чувствовать… И первое, что накрывает ее с головой, – это боль, глубокая, въевшаяся в душу, невесомая, как перо из крыла ангела.
Луна дрожит и искрится лазурью.
Но все еще светит.
Боль возвращает чувства Дианы окончательно. И как только девушка понимает, что ее свет – лишь часть отраженного солнечного света, что даже Земля отражает куда больше света, чем Луна, она откалывается от спутника и начинает стремительно падать, превратившись в точку.
Диана несется к Земле с невероятной скоростью, и когда до столкновения остается совсем немного, она, вздрогнув всем телом, распахивает глаза.
Девушка обреченно смотрит в белый потолок, понимая, что находится в своей комнате, лежит на кровати и накрыта теплым одеялом до самого подбородка. Диана прислушивается к себе, чувствуя, что ей больше не холодно, и жар больше не плавит кожу, осталась только лишь слабость и ужасная боль в горле. А еще колет руку у локтя – так и есть, капельница. Ей делали капельницу – она до сих пор стоит у изголовья кровати.
Диана медленно садится – с ее лба падает влажное полотенце, и она обтирает им сухие подрагивающие руки. Диана прекрасно помнит о том, что случилось, и понимает, что ее нашли, – иначе и быть не могло. Она знала, что ее свобода – временная.
Диана идет по комнате и удивленно оглядывается по сторонам. В ее комнате был кто-то чужой. Ничего не понимая, Диана идет дальше, похожая на привидение в длинной невесомой белой сорочке. На диване она видит уснувшую тревожным сном мать. Прямо перед ней на журнальном столике лежат какие-то бумаги и вычурные приглашения с вензелями —, видимо, Эмма подписывала их, когда уснула. Во сне она выглядит не такой уж и безупречной – сон снимает с нее волшебство, позволяющее скрывать возраст, и Диана вдруг чувствует слабый укол совести. Она бросает на ноги матери тонкий плед и, покачиваясь от слабости, идет к бару – в горле пересохло. Диана пьет кокосовую воду, но боль в горле не становится меньше.
Она заболела, потому что решила переночевать в парке. Какой же глупый, опрометчивый поступок. Диана касается горла пальцами, щупает его и болезненно морщится. Девушка уже хочет идти обратно в кровать, потому что слабость наваливается на нее сильнее, однако ей вдруг кажется, что она слышит голос отца. Возможно, он вновь по совету личного психотерапевта занимается цветами. Его личный психотерапевт – известный доктор философии в области психологии, который при Нью-Корвенском университете основал собственную школу. Он заставляет отца сажать розы и ухаживать за ними, но зачем, Диана никогда не понимала. Впрочем, зачем отцу психотерапевт, ей тоже было непонятно.
Диана замирает на мгновение, чувствуя вспышку ненависти к отцу, а затем открывает окно, не боясь льющейся из него прохлады. Она смотрит в сад и, к своему изумлению, видит у розовых кустов отца и какую-то девушку. Диана хватает театральный бинокль, из которого пыталась рассмотреть звезды, и наводит на них. К ее огромному удивлению, отец разговаривает с той самой красноволосой гитаристкой из парка – Диана отлично помнит ее лицо. Видимо, ее до сих пор не выставили из особняка. Что она делает рядом с отцом, Диана не знает, просто наблюдает за ними, отмечая про себя, что отец и красноволосая ведут оживленную беседу, и для нее это в новинку – разве можно разговаривать с этим деспотом так живо? Ей не страшно? И кто она, вообще, такая?
Отец, кажется, смеется, и сердце Дианы перетягивают атласной черной лентой. Она с шумом закрывает окно и идет в кровать. Ей противно – и от себя, и от всех них. Видимо, отец может относиться хорошо ко всем, кроме собственной дочери.
Диана утыкается лицом в подушку, которая едва заметно пахнет ее любимыми духами – слабо ощутимой горечью цитруса и кожей, и закрывает глаза. Завтра ей предстоит разговор с родителями, и это уже сейчас ее раздражает. Она скучает по своим друзьям, которые наверняка проклинают ее, и чувствует вину – она как черная дыра все больше ширится в ее груди. И думает о Дастине, вспоминая его образ в рекламе.
Ночью ей снится, как Николь обнимает ее, а парни стоят рядом и говорят, что все в порядке, хлопают по спине, шутят, и все, как всегда. А она плачет, но так и не может сказать простых слов извинения.
Во второй раз Диана просыпается в слезах. Ее горло болит так сильно, что она не может вымолвить ни слова.
* * *
До десяти утра я нахожусь в своей шикарной тюрьме в ожидании, когда меня освободят. Я надеюсь, что они нашли Диану, потому что мне ужасно жаль впустую потраченного времени, проведенного здесь, а еще я беспокоюсь за гитару.
Рыбина с бесцветной, ничего не значащей улыбкой заходит в гостевую спальню тогда, когда лучи солнца неспешно переползают со стены на потолок. Она вновь одета так, будто собирается на прием к Папе Римскому или к королю, – деловой костюм небесного цвета, идеально уложенные волосы, макияж, туфли на высоком каблуке. Она благоухает свежестью, в которой чувствуется цветочная нотка, но глаза ее уставшие. Рыбину сопровождают молодая женщина крайне строго вида, в очках и с пучком на голове, напоминающая злую учительницу, и двое охранников, один из которых несет мою гитару.
– Доброе утро, мисс Ховард, – приветствует меня Рыбина. И тотчас стены покрываются изморозью.
– Натянуто доброе, – отвечаю я, беру гитару и аккуратно достаю ее из чехла. Осматриваю. Из моей груди вырывается вздох облегчения – с моей малышкой все в порядке.
Рыбина терпеливо ждет, когда я оторву взгляд от гитары, и открывает рот с острыми зубками:
– Нам нужно поговорить.
Она протягивает руку, и ее помощница вкладывает в нее конверт. А после уходит вместе с охранниками. Мы остаемся наедине: я сижу на диване, она – в кресле напротив. Между нами – стеклянный журнальный столик, – он настолько изящен, что кажется хрустальным.
– Ваша дочь нашлась? – спрашиваю я первой.
– Да, – коротко отвечают мне.
– Надеюсь, с ней все хорошо, – из вежливости говорю я, хотя готова надрать этой Диане задницу.
– Все хорошо. – Ее мать не хочет продолжать разговор насчет дочери и меняет тему: – Как я и обещала, мисс Ховард, гитара доставлена вам в целости и сохранности. Кроме того, примите материальную компенсацию за доставленные неудобства.
Она небрежно кидает на середину столика белоснежный конверт, в котором, по всей видимости, лежат деньги.
С одной стороны, мне, конечно же, нужны деньги – я скромная студентка Хартли, которая перебивается подработками. Но, с другой, мне становится не по себе – чувство неловкости переплетается внутри с неожиданной злостью. Рыбина думает, что может просто так кинуть мне подачку? Серьезно?
– Я не возьму денег, – твердо говорю я, пристально глядя на нее.
Она приподнимает идеально нарисованную бровь.
– И что вы возьмете, мисс Ховард?
Я непонимающе на нее смотрю, подавляя свой гнев, а она изучает меня. И, кажется, приходит к какому-то неправильному выводу.
– Что ж, я неправильно вас поняла. Вы музыкант, верно? – спрашивает она своим непередаваемо холодным тоном.
– Верно, – отвечаю я, не понимая, к чему она клонит.
– Я могу предложить вам одноразовую работу и заплатить за нее эту сумму.
Вот это мне уже нравится больше. Я как раз ищу новую подработку.
– Так, что за работа? – спрашиваю я.
– Через три недели на нашей вилле состоится закрытый благотворительный бал, – говорит она. – Нужны профессионалы для музыкального сопровождения.
– Оркестр? – спрашиваю я. И слышу:
– Гитарный квартет. Раз вы учитесь в Хартли, наверняка должны играть на должном уровне. Верно?
Я киваю.
– Найдите в Хартли трех хороших гитаристов, с вами свяжутся и все досконально объяснят. А сейчас оставьте свои координаты моей помощнице.
Она даже не спрашивает, согласна ли я, потому что уверена, что не откажусь. И я не отказываюсь, хотя почему-то мне неприятно соглашаться.
– Единственное условие – вы сохраняете в тайне все, что произошло вчера, – говорит Рыбина.
– Никто ничего не узнает.
– Верю. Но вы подпишете документы, в которых говорится о том, что не имеете права разглашать информацию.
Рыбина встает, не забирая денег, и идет к двери.
Я встаю следом, и мне с трудом удается не закатить глаза. Как все серьезно!
– Извините, – говорю я ей в спину, и она вынуждена обернуться. – Но почему такой странный выбор? Обычно при выборе исполнителей для камерной музыки останавливаются на более традиционных струнных квартетах – скрипки, альт и виолончель.
– Сын одного из наших друзей пишет музыку для гитары, – сухо отвечает Рыбина и уходит. Зато приходит помощница – ее зовут Джессика, и она кажется еще более высокомерной, чем хозяйка. Она общается со мной так, будто я ей должна крупную сумму уже лет двадцать, а перед этим сожгла дом и увела мужа. Джессика берет у меня данные и коротко рассказывает про предстоящее мероприятие – это претенциозная вечеринка для богатых, которые раз в году играют в добрых фей и волшебников, покупая произведения искусства на аукционе и передавая вырученные деньги в благотворительный фонд, созданный женами миллиардеров.
Богатых нужно развлекать живой музыкой, и за это будут платить неплохие деньги.
– В начале следующей недели я свяжусь с вами, мисс Ховард, – говорит Джессика, с отвращением глядя на меня. – К тому времени вы должны будете подобрать коллег для квартета и передать мне их данные. Конечно, каждый из них будет тщательно проверен нашей службой безопасности, поэтому постарайтесь выбрать наиболее приличных из всех.
Я мрачно киваю.
– Надеюсь, вы понимаете, что выступление на закрытом благотворительном мероприятии семьи Мунлайт – это огромная честь, но и не менее огромная ответственность.
– Мунлайт? – переспрашиваю я с недоумением.
– Это – дом семьи Мунлайт, – поясняет Джессика высокомерно – так, словно она лично основала его в тысяча семьсот тридцать пятом году.
И я вдруг понимаю, что это – особняк одного из основателей знаменитой «Крейн Груп», чей небоскреб я не люблю больше остальных.
Эта новость ошеломляет меня, но я почему-то усмехаюсь.
– Прикольно.
– Что? – переспрашивает Джессика, чуть скривив губы.
– Кайфово.
– Я предпочитаю не использовать сленг и вульгарные выражения. И миссис Мунлайт – тоже.
– Да бросьте, – говорю ей я самым своим компанейским тоном и кладу на узкое, худое плечо руку. – Не такая уж вы и правильная. Наверняка вы бываете грязной девочкой.
И подмигиваю ей, широко улыбаясь.
– Что вы имеете в виду? – холодеет она на глазах.
– Я видела вас, – говорю просто. Это старая шутка – естественно, я нигде не видела Джессику, но шутка вдруг срабатывает.
– Вы обознались, – шипит она, подрывается и, как автомат, повторяя, что свяжется со мной в начале недели, уходит. Потом, одумавшись, возвращается – ей ведь нужно еще и выпроводить меня. Садится рядом, дает документы, которые я должна подписать, – все они касаются неразглашения информации, и прежде чем сделать это, я внимательно, раздражая ее, читаю их. Минут сорок спустя мы наконец выходим из гостевых апартаментов. Я бросаю на роскошь неоклассики прощальный взгляд, в котором нет сожаления. Впереди размашисто идет Джессика, затем я, с любопытством изучая обстановку особняка, а за мной – как конвоир – охранник.
Мы покидаем дом, окруженный садом, в котором будут расти посаженные мною розы, и идем по дороге к воротам. Я вновь чувствую, что на меня смотрят. На этот раз я вижу – кто. В одном из окон стоит Диана и прожигает меня взглядом.
Ты слишком странная, Диана.
Не из моего мира.
Меня подводят к черному автомобилю марки «Ауди» и распахивают дверь. Я сажусь на заднее кожаное сиденье, положив рядом чехол с гитарой и сумку. Наверняка мне выделили самую плохую в парке Мунлайтов машину, но для меня она просто шикарна.
Я открываю окно и маню Джессику к себе. С крайне недовольным видом она наклоняется – так близко, что я вижу крапинки в ее сердитых карих глазах.
– Я вас видела дважды, – шепчу я ей на ухо и, кажется, слышу, как скрипят ее зубы.
Что у вас за тайны, Джессика?
– До свидания, мисс Ховард, – говорит она, дает какой-то знак водителю, и машина трогается с места.
Черные кованые ворота открываются, мы выезжаем на улицу, и в нас едва не врезается алый «Бугатти», за рулем которого сидит патлатый мужчина в солнечных очках. Видимо, он как раз направлялся в особняк Мунлайтов и неудачно вывернул. Мой водитель успевает затормозить и избежать столкновения (представляю, на сколько градусов понизилась температура его тела – наверняка трясется за столь дорогое хозяйское имущество!) Водителя едва не впечатывает в руль, а меня – в кресло напротив. Тотчас надуваются подушки безопасности – видимо, их датчик слишком чувствителен. Я сижу, как идиотка, уткнувшись лицом в белую подушку.
Не без труда я вылезаю из машины, к которой уже несутся охранники. А вот водитель самостоятельно выбраться не может и с обреченным видом ждет помощи. Патлатый тоже выскакивает из своего «Бугатти».
– О, черт возьми! – громко и весьма эмоционально кричит он, срывая солнцезащитные очки и запуская в густые каштановые волосы пальцы. Его лицо смутно знакомо. – Честное слово, я не хотел! Вы в порядке, мисс?
Я удивлена – думала, он вообще не обратит на это внимания, но нет – кажется, по-настоящему волнуется.
– В порядке. А вот водитель – не особо.
– Мне так жаль, – наклоняется патлатый к окошку, молитвенно сложив ладони вместе. – Прошу извинить, сэр!
Какой-то он странный богач. А может, тоже чей-нибудь водитель? Но не похоже – одет весьма дорого, хоть и пытается косить под молодежь.
Когда охрана вытаскивает водителя из машины под причитания патлатого, я вдруг понимаю, кто это такой.
– Извините, – говорю я. – Это ведь вы – Джонатан Тэйджер?
– Это я, – соглашается он и смотрит на меня с любопытством. А я улыбаюсь.
– «Пыль и роса» – ваша самая крутая композиция. Я играла ее, когда поступала в Хердманскую национальную музыкальную школу!
– Ого-о-о, – тянет он. – И какова же ваша специальность, юная леди?
– Я не поступила, – весело отвечаю я.
– Досадно.
– Зато поступила в Хартли.
– Я тоже учился в Хартли! – обрадованно выдает он. Я в курсе, потому что все студенты знают популярных выпускников нашей школы – ими тыкают нам в лицо, да и в зале славы мы бываем часто.
Джонатан Тэйджер – известный композитор, который написал одну из лучших песен Элинор Фелпс за последние десять лет. Он непубличная личность, редко показывается перед камерами и предпочитает уединенный образ жизни.
– Вас бы с руками и ногами оторвали в Хартли, захоти вы преподавать на композиционном факультете, – говорю я.
– Нет уж, в Хартли я не вернусь, – смеется композитор. – Я не доучился там один семестр из-за долгов. И заканчивал Джульярд в США.
– Точно, – хлопаю я по лбу ладонью. – Но вас все равно считают своим!
Мы болтаем. С Джонатаном на удивление легко, он расписывается на собственном диске, который дает мне в качестве компенсации (слишком много компенсаций за один отрезок времени), и вообще кажется мне не только крутым композитором, но и крутым мужиком. Напоследок Джонатон желает мне творческих успехов, и его слова как животворящая мазь на ране. После встречи с ним я чувствую желание творить.
Я уезжаю, вполне довольная жизнью, рассматривая из окон автомобиля район, о котором раньше только слышала. Это закрытый район для богачей Верхний Ист-Хиллс. Тут живут политики, бизнесмены, актеры, певцы и прочие представители тонкого слоя элиты нашего общества. Один особняк краше другого. Дороги сверкают чистотой. И даже воздух не такой, как в других районах Нью-Корвена, – он пропитался роскошью.
У меня отличное настроение. Да, я перенервничала, и наверняка на моей голове прибавилось седых волос, но теперь будет, что вспомнить! Никогда не забуду, как я ползла по веревке из простыни и пододеяльника с зацепившимся за джинсы лифчиком Дианы.
Я уверена, что наша встреча была первой и последней, случайной и даже забавной. О том, что она может оказаться роковой, я не задумываюсь. Зато радуюсь подвернувшейся работе. Сыграть в гитарном квартете на вечеринке для богатых снобов за хорошие деньги – почему бы и нет? Я даже знаю, кого можно позвать в будущий квартет кроме Нейтана и Чета – гитариста и бас-гитариста из группы. Думаю, моя хорошая знакомая Сью Хелман согласится на подобное предложение – она отлично играет на гитаре.
В машине есть зарядки, и я наконец подзаряжаю телефон. Он включается, и я вижу уведомления о звонках и сообщениях от друзей.
«Где ты, Санни? Что случилось?» – наперебой спрашивают парни из группы.
Кирстен написывает в своей излюбленной манере – по слову в одном сообщении:
«Где»
«Ты»
«Санни?!»
«Ответь»
«Мы»
«Очень»
«Беспокоимся!!!»
И потому сообщений от нее больше, чем от всех вместе взятых.
Лилит, конечно же, драматизирует:
«Надеюсь, ты жива, – пишет в одном из последних сообщений в мессенджере она. – И я надеюсь, что с тобой все хорошо. Но знай – если что-то случится, я никогда тебя не забуду, потому что ты – наше солнце, Санни, а солнце должно светить».
Я звоню ей первым делом и говорю, что все в порядке – скоро буду дома.
– Мы ждем тебя, – отвечает подруга так, будто меня ждут с войны.
Машина останавливается, и я выхожу на пустую улицу, закинув за плечо гитару, полной грудью вдыхая солнечный воздух. А меня уже поджидают. Высокий парень в синем спортивном костюме, бейсболке и темных очках выскакивает из машины, грубо хватает меня за руку и шипит: «Идик ко мне!» Я пугаюсь, резко оборачиваюсь и автоматически пытаюсь ударить его в лицо, потому что думаю, будто это грабитель. Он успевает перехватить мою руку, и я все так же на автомате бью его коленом между ног. Парень корчится от боли.