- -
- 100%
- +
Устав, я снова засыпаю, а просыпаюсь оттого, что кто-то ломится в мои апартаменты. Ну конечно же, приехала госпожа! И теперь не может переступить порог, потому что я забаррикадировала вход. Мне страшно – сердце, кажется, прилипло к грудной клетке – и смешно одновременно. Я слышу, как охрана пытается проникнуть внутрь. Потом на какое-то мгновение она затихает, раздается стук каблуков. Я прячусь за углом, сжимая в пальцах заранее разбитый стакан. Мне есть чем обороняться. Я готова к встрече с госпожой. В моем воображении это Лестерс с алыми губами, в шляпке с перьями, боа, коротком обтягивающем платье и чулках в сетку.
В следующее мгновение в спальню врывается какая-то женщина – лиц друг друга мы пока не видим. Но определенно это не Лестерс.
– Диана Эбигейл Мунлайт! – слышу я ее звенящий голос, в котором три тонны ярости. – Ты с ума сошла?! Выходи, я тебя сейчас убью!
Когда я выпрыгиваю из-за угла со стаканом в руке, держа его перед собой, словно нож, она визжит и пятится. Госпожа невысока, худа и похожа на ухоженную сушеную рыбину в бриллиантах, которая разучилась улыбаться – уголки губ опущены вниз, да и вообще такое ощущение, будто бы ей дали понюхать что-то очень несвежее.
– А ты еще кто такая?! – кричит она. – Где моя дочь?! Что происходит?
– Какого черта вы от меня хотите?! – не менее громко кричу я. – Что вам надо?! Отпустите меня!
Чтобы добавить вескости своим словам, я несколько раз тыкаю в воздух разбитым стаканом. Рыбина отступает.
– Господи Иисусе, – выдыхает она, выставив вперед руки. – Не подходи ко мне!
– Это вы не подходите, – говорю я срывающимся голосом.
В спальню врывается охрана и моментально закрывает собой госпожу, а меня обезоруживает – я и глазом моргнуть не успеваю, как остаюсь без своего импровизированного оружия, находясь в объятиях молчаливого мужчины, который держит меня мягко, но очень крепко.
– Что происходит, идиоты? – обращается женщина разъяренным тоном к охране. – Где моя дочь?! Где моя дочь, спрашиваю?! Я же сказала – ни на шаг не отходить от ее комнаты! Следить за ней!
– Мы четко исполняли ваш приказ, – рапортует один из мужчин. Видимо, самый старший.
– Тогда кто это такая? – с отвращением кивает на меня рыбина.
– Ваша дочь, – с некоторым сомнением говорит охранник.
– По-твоему, идиот, я не узнаю собственную дочь?! – вопит женщина, широко открывая рот. Зубы у нее белоснежные, острые, мелкие, и я почему-то думаю, что если она и похожа на рыбу, то на маленькую акулу. – Что это за наглая рыжая девка в ее спальне?! Что она тут делает?!
– Эй, полегче! – осаждаю ее я. Я рыжая, но не наглая.
– Девушку привезли пять часов и двадцать минут назад, – говорит охранник. – Мы не спускали с нее глаз. Все согласно вашему распоряжению.
Я начинаю кое-что понимать.
– Эй ты, – надменно говорит женщина, быстро беря себя в руки. – Где Диана?
– Какая еще Диана? – устало спрашиваю я, чувствуя, как по лбу ползут капельки пота.
– Моя дочь. Вы подруги? Ты помогла ей сбежать? – допрашивает она меня. – Где она сейчас? Отвечай немедленно.
– Вы колетесь, что ли? Или плохо соображаете? – спрашиваю я насмешливо и дергаюсь в железных объятиях охранника, но он меня не отпускает. – Меня похитили прямо на 111-й улице и увезли ваши парни! Запихали в машину, дали чего-то понюхать, я потеряла сознание, а очнулась здесь! И мне никто ничего не объяснял! По какому праву вы похищаете людей? Считаете, что, если у вас куча бабла, это сойдет вам с рук? Есть куча свидетелей моего похищения! А про вашу дочь я вообще ничего не знаю!
– Замолчи, пожалуйста, – говорит рыбина, наконец все понимая, и кидает небрежный жест охраннику: – Отпусти ее.
Тот в это же мгновение убирает руки и отходит, но я чувствую его пристальный взгляд на своей спине.
– Перепутали, – с какой-то ненавистью выдыхает женщина всего одно слово, и почему-то ее худые плечи опускаются вниз, будто под тяжелым невидимым грузом. Но это лишь на мгновение – почти сразу она берет себя в руки. Ее голос становится спокойным и официальным, с ноткой важности, как у политика, дающего интервью.
– Как вас зовут? – спрашивает она.
– Санни Ховард. – Не вижу я смысла скрывать свое имя.
– Мисс Ховард, прошу извинить за неразбериху и причиненный моральный ущерб. Мы все компенсируем. Вас перепутали с моей дочерью.
У меня с сердца падает ком размером с Лессер-биг-тауэр10.
Перепутали. Просто перепутали.
На меня вдруг теплой волной накатывает усталость – все закончилось. Этот кошмар развеялся. А вот женщина начинает злиться – я вижу отсветы огня ярости в ее серых глазах, но теперь она хорошо скрывает свои эмоции.
– Не знаю, как это произошло, – с каменным лицом говорит женщина. – Но допустившие подобное будут наказаны. Мисс Ховард, вас разместят в гостевой комнате. А утром отвезут по любому названному вами адресу.
– А ваша охрана не заметила подмену? – спрашиваю я иронично. Ну кто еще, кроме меня, мог попасть в подобную ситуацию?
– Это новые люди, – не самым приятным голосом говорит рыбина. – После побега моей дочери ранним утром мы попросили охранное агентство сменить весь персонал. Видимо, теперь нужно будет сменить и охранное агентство. – Уничтожающим взглядом скользит она по мужчинам, как будто это они виноваты. Как понимаю, им просто привезли меня в бессознательном состоянии и сказали, что это хозяйская дочь, которую нужно стеречь до приезда госпожи.
– Извинитесь, – кидает им женщина.
И охранникам ничего не остается, как повиноваться. Еще недавно я хотела каждого из них вырубить и сбежать, но теперь мне неловко, что взрослые мужчины, как провинившиеся школьники, начинают извиняться.
– Все в порядке! – говорю я тихо. – Не стоит.
– Стоит. Отвратительная работа. Мисс… Как вас? – уже забывает мою фамилию рыбина.
– Ховард.
– Мисс Ховард, прежде чем вы отправитесь в гостевую спальню, нам нужно поговорить, – сообщает женщина, – чтобы понять, почему вас перепутали с моей дочерью.
И если сначала я думала, что она проявляет гостеприимство, оставляя меня на ночь в своем роскошном особняке, то сейчас приходит понимание, что меня не отпустят до тех пор, пока не найдут ее дочь со славным именем Диана.
Мы разговариваем. Приходит еще какой-то мужчина, видимо, тоже из охраны, и просит меня вспомнить все произошедшее в мелких деталях. Он словно полицейский умело ведет допрос свидетеля. Говорит, что я должна расслабиться и закрыть глаза, должна вспомнить все в мельчайших подробностях, вплоть до звуков и запахов. И я честно пытаюсь рассказать обо всем. Я говорю про экзамен, про то, как возвращалась с Лилит из парка на 111-ю улицу. И вспоминаю ту странную девушку с серыми глазами, которая слушала мою игру. Мне показывают фото этой самой Дианы и спрашивают – она ли это? И я говорю, что возможно – их глаза похожи, но я не видела ее лица полностью. Я начинаю рассказывать, что она все это время была рядом со мной – в таком же плаще, с маской на лице, и волосы у нее были красными, почти как у меня.
Именно поэтому нас и перепутали – странное стечение обстоятельств, которое позволило бы сказать фаталистам, что это – судьба. Но я не верю в судьбу, я верю в себя.
Да, нас действительно перепутали, – охране сообщили, что заметили Диану в начале 111-й улицы, на пересечении с 73-й, неподалеку от Грин-Лейк-парка, и поехали туда, однако в первую очередь заметили меня, а не ее. И схватили, потому что все совпадало – маска, красные волосы, плащ, темные джинсы, к тому же мы примерно одного роста, а широкого покроя верхняя одежда скрывала телосложение.
Когда меня схватили, Диана куда-то пропала. Куда – никто не знает, потому что она попала в слепую зону камер наблюдения. Да и искать ее перестали, решив, что уже нашли и спокойно доставили домой. Новая охрана особняка никогда не видела Диану, справедливо решив, что я – дочь госпожи.
Наиглупейшая ситуация, и мне становится смешно, но, видя, какое напряженное лицо у рыбины, которая наверняка переживает за дочь, я не издаю ни единого смешка. Зато говорю, что мне немедленно должны вернуть гитару. Они обещают, что к утру она будет у меня, и вновь напоминают о компенсации, даже (как в полицейском участке) разрешают сделать звонок Лилит, которая просто с ума сходит и кричит, что полиция не хотела принимать заявление о моем похищении, успокаиваю ее как могу, а потом меня выпроваживают.
Меня отправляют в гостевую спальню на первом этаже. Это двухкомнатные апартаменты, которые не уступают номеру люкс какого-нибудь шикарного отеля. Дизайн там в другом стиле – что-то вроде неоклассицизма: светлые тона и нежные оттенки, плавные линии и симметричность, античный орнамент и венецианская штукатурка. Просто восхитительно, но мне не по вкусу. Это царство всех оттенков кремового, и столько изящества, сконцентрированного в одном месте, – не по мне.
Я долго осматриваю комнаты, стою у открытого окна, дыша свежим ночным воздухом, сижу на кровати с балдахином и резным карнизом, зачарованно глядя на огромную люстру с имитацией зажженных свечей. Тут красиво и даже уютно, а я хочу сбежать к себе домой. Просто парадокс! Я не знакома с этой Дианой, но мне уже хочется сказать ей пару ласковых при встрече. Какого черта она сбежала из этого своего царства роскоши? Нет, серьезно, ведь у нее есть все – чего не хватало капризной принцессе? Хочется познать «настоящий мир»? Хочется самостоятельности? Хочется доказать себе, что она может прожить и одна, без поддержки родителей? Но побег – это такой детский способ! Она всего-навсего привлекает к себе внимание.
Меня это раздражает. Я не могу представить себя сбежавшей от бабушки и дедушки, как мать. Не могу представить, что оставляю их одних. Не могу даже думать о том, как они бы волновались за меня. В голове сама собой проводится тонкая серебряная ниточка – параллель между Дианой и Дорин. Я понимаю, что предвзята к Диане, но, боже, неужели нельзя было решить вопрос своего самоутверждения иначе?
Я не хочу ее осуждать, но не понимаю. Пусть она скорее вернется.
Засыпать я не собираюсь. Открываю бар, достаю бутылку вина, но понимаю, что без штопора не открою, и ставлю назад. Зато нахожу содовую, лимонад и шоколадный лед – напитки просто божественны. С бокалом в руках я встречаю рассвет. Он неспешный и темный, небо на востоке по цвету напоминает давленую бруснику, которую рассыпали по темно-синей скатерти. Когда становится чуть светлее, я понимаю, что хочу погулять по саду, наполняющему утренний воздух слабым ароматом роз. Сад красив и ухожен – наверняка за ним ухаживает целая команда садовников.
Я переодеваюсь и вылезаю из окна – второй раз за последние часы. Надеюсь, охрана позволит мне побродить по саду – наверняка они все видят по камерам. Я иду мимо кустов с розами, цветущих вишневых деревьев, экзотических растений, альпийских горок, фонтанчиков – кажется, что это не частный сад, а настоящий парк. Я поднимаю глаза и вижу, как на востоке тонкой полоской льется темно-красный рассвет, кое-где истончаясь в розовый, а на западе все еще стоит тьма и видно несколько звезд и утонченный полумесяц. Это выглядит столь красиво, что я задираю голову и долго смотрю вверх, думая, что неплохо было бы написать песню о звездном саде.
Все больше светает. И я направляюсь к пруду по гравийным дорожкам, наблюдая, как просыпается в блестках росы сад. Цветочный аромат в воздухе становится все сильнее.
Кажется, теперь я знаю, как пахнет утро – розами и рассветом.
Неподалеку от неподвижного пруда на коленях сидит наполовину седой мужчина лет шестидесяти в рабочем комбинезоне и перчатках – он стрижет разросшийся, но при этом чахлый куст с бледно-желтыми розами. Рядом стоит тележка с саженцами, в которой лежит открытый чемодан с набором инструментов. Наверное, это садовник, лицо у него сосредоточенное и угрюмое. Еще бы, кто в здравом уме будет веселым в пять утра на рабочем месте?
Но я почему-то рада, что вижу его, потому что он напоминает мне дедушку – тот тоже ни свет ни заря просыпался и копошился в нашем маленьком. А еще я и садовник – на одном социальном уровне. Вообще-то я не обращаю на это внимания, но в этом шикарном месте чувствую всю прелесть социального расслоения.
Вот задница, ненавижу неравенство – по какому бы то ни было признаку.
– Проклятье, – доносится до меня. – Почему я должен заниматься этим?
Некоторое время я наблюдаю за тем, как садовник неаккуратно кромсает несчастные розы, время от времени едва слышно ругаясь. А потом, когда уже хочу уйти, он вдруг резко встает и, запинаясь, падает прямо на тележку, а вместе с ней и инструментами – на землю. Перед моими глазами вспыхивает картина из прошлого. Дедушка однажды тоже упал, когда подстригал цветы, и неудачно напоролся ладонью на гвоздь.
Я не могу пройти мимо. Нужно помочь! Садовник сидит на земле, потирая спину, а я подбегаю к нему.
– Вам помочь? – спрашиваю я. Он вздрагивает и резко поворачивается ко мне. Лицо у него жутко недовольное и строгое, взгляд – цепкий. По моим рукам почему-то ползут мурашки.
– А ты еще кто такая? – с непередаваемым отвращением в голосе спрашивает садовник, игнорируя мою протянутую руку.
– Гостья, – хмыкаю я. – Временная.
– Проходной двор, – ворчит он и, все так же игнорируя мою руку, встает на ноги. Садовник высок, худ, но крепок и жилист, несмотря на возраст. Наверняка в юности был хоть куда, да и сейчас привлекает взгляды почтенных дам. Он начинает собирать инструменты, и я помогаю ему, но удостаиваюсь только косого взгляда. А когда пытаюсь пристроить на место слегка пострадавшие саженцы, смотрит на меня тяжелым взглядом и говорит повелительно:
– Убирайся. Оставь меня одного.
– Чтобы вы опять упали? – хмыкаю я, почему-то вновь думая о дедушке – он не любил, когда кто-то видел, что у него что-то не получается, и никогда не принимал помощь, потому что был гордым. До самого конца жизни всегда утверждал, что в первую очередь он мужчина и только потом – дед. И что все может даже с надорванной спиной и негнущимися ногами.
– С чего ты взяла, что я упаду?
Я пожимаю плечами.
– Первый же раз вы почему-то упали.
– Я сейчас позову охрану, и тебя вышвырнут отсюда, временная гостья, – грозит он.
Ну точно, как мой дедушка, – всегда злился, когда у него что-то болело.
– Да ладно вам. Вы лучше розы правильно обрезайте, – улыбаюсь я. – А то вам потом хозяева по шапке настучат за криворукость.
Он почему-то хмыкает.
– Что вы с розами делаете? – спрашиваю я. Куст непонятной формы, явно изможден, цветы – редкие, мелкие, поскольку его давно не обрезали, на нем множество сухих листьев, веток и побегов. Садовник явно пытался исправить ситуацию, но у меня такое чувство, что куст сначала пожевали прожорливые мыши, а потом обглодал кролик.
– Слушайте, вы элементарного не знаете. Вы точно садовник? – с подозрением спрашиваю я.
– Помощник повара, – отвечает он, глядя на меня уничтожающе.
– Что? А к розам зачем полезли? – не понимаю я. Мне их правда жалко.
– Велели, – одним словом отвечает он.
– Зря велели. Бедный куст. За что вы с ним так? – качаю я головой.
– Да какое тебе дело до куста? – спрашивает мужчина со злостью.
– Мне его жалко. Вы не умеете ухаживать за розами.
– Что ж, покажи, как надо, – противным голосом говорит он и делает какой-то знак позади меня, который я не могу разгадать, а когда оборачиваюсь, никого не вижу. И не придаю этому значения.
– Да легко, – отвечаю я, надеваю перчатки, становлюсь на колени перед розами, и руки сами вспоминают, что надо делать при формирующей обрезке.
– Нужно стричь по диагонали, а не по прямой. Перекрещивающиеся и растущие внутрь побеги обязательно обрезаем… А вот молодые ростки обрезать нельзя – из них же бутоны появляются. Запомните – для сохранения жизненных сил куста вам нужно обрезать все старые стебли и оставлять только молодые и сильные. Обрезка должна быть радикальной. Иначе розам… – Я поворачиваюсь и провожу по горлу большим пальцем.
– Ха! – вдруг радостно восклицает помощник повара. – Я всегда так говорю. Но меня называют жестоким.
Я приподнимаю бровь:
– О чем вы так говорите?
Он на мгновение задумывается, а потом отвечает:
– Из холодильника нужно выбрасывать всю дрянь, чтобы было место для нормальных продуктов, иначе нечего будет есть. Как только что-то испортится, нужно немедленно выкидывать, или провоняет все остальное.
– Логично, – вынуждена признать я.
– Но когда говоришь так о людях, все считают тебя мерзавцем.
– Люди отличаются от еды и цветов, – говорю я. И помощник повара снова смотрит на меня не самым приятным взглядом.
– Что ты вообще здесь забыла? – спрашивает он, явно намекая на то, чтобы я оставила его наедине с розами.
– Просто помогаю! – возмущаюсь я из-за такой неблагодарности. И советую от души: – Вы бы крепко держались за это место, думаю, платят тут неплохо.
– Вот наглая девчонка, – вздергивает подбородок мужчина. – С чего ты решила, что тут платят неплохо?
– Я не сильна в подобных вопросах, но мне кажется, что в таком богатом особняке платить должны хорошо, – говорю я. Садовник, оказавшийся помощником повара, закатывает глаза.
– Знаешь ли, миллионеры становятся таковыми, потому что не разбрасываются долларами направо и налево. Здесь вполне стандартные кхм… расценки за услуги обслуживающего персонала.
– Ага, значит, хозяева – скряги? – спрашиваю я со злорадством. – Поэтому отправили помощника повара стричь кусты? Сочувствую. Тогда поищите другую работу.
Он грозит мне длинным узловатым пальцем.
– Хозяин – не скряга. Скорее, бережливый.
– Или жадный, – не соглашаюсь я.
– Лучше быть жадным и богатым, чем великодушным и нищим, – кривится он и читает короткую нотацию о том, что бедность – грех, а я в это время заканчиваю с розами. – Лучше расскажи, как ты тут оказалась, Мэгги. Иначе охрана вышвырнет тебя, – опять грозится помощник повара.
Я возмущенно фыркаю:
– Какая я вам Мэгги? Меня зовут Санни.
– Как назвал, на то и будешь откликаться. Мэгги.
Это звучит так властно, что мне кажется, будто он прикалывается. Я тоже решаю пошутить в ответ:
– Я вам не собака, мистер Ворчун.
– Как ты меня назвала? – спрашивает помощник повара потрясенно. – С чего ты взяла, что я ворчу?!
– Записывайте себя на диктофон, – советую я. – А потом постройте логические цепочки и проведите анализ. Нет, серьезно, мы разговариваем пару минут, а мне уже хочется бежать. Сочувствую вашим родным.
– Это мне нужно сочувствовать, а не им, – отвечает он раздраженно.
– От свиньи волки не рождаются, – вспоминаю я народную мудрость, и мистера Ворчуна буквально передергивает.
– Слишком ты смелая, – буравит он меня взглядом. – Так ты расскажешь, как тут появилась, Мэгги? Залезть на территорию просто так ты не могла – тут охрана на каждом шагу.
– Вы что, думаете, я залезла в этот сад, чтобы своровать яблоки, мистер Ворчун? – скептически приподняв бровь, говорю я.
– Тут нет яблок. Кто тебя провел? – требовательно спрашивает помощник повара.
– Охрана, – хмыкаю я и снова оглядываю куст. – Слушайте, а вы землю удобряете?
– Что-о-о? – вытягивается у него лицо, а в глазах разгорается пламя Люцифера. Мой вопрос, естественно, проигнорирован.
– Меня перепутали с дочерью ваших хозяев, – добавляю я.
– Вот как? – живо интересуется он, окидывая меня странным взглядом. – Ну-ка, поведай мне эту животрепещущую историю.
Я рассказываю – без подробностей, конечно, понимая, что, скорее всего, в курсе произошедшего уже вся обслуга особняка, рано или поздно слухи дойдут до него. Мужчина слушает молча, не перебивая, явно делая какие-то свои выводы.
– Вот оно что, – хмыкает он, и мне кажется, что на какое-то мгновение его глаза становятся холодными и почти неживыми. – Решила показать свою самостоятельность. Эй, Мэгги, – вдруг обращается он ко мне. – Ты сбегала из дома?
– Я не очень люблю ночевать в коробке на улице и голодать, – хмыкаю я.
– Значит, не сбегала, – констатирует он, задумчиво потирая подбородок. – Похвально. Хотя от девиц с такой внешностью ждешь другого.
– Какого?!
Помощник повара пускается в пространные разъяснения по поводу современной молодежи, и теперь уже я возвожу глаза к небу.
– Мистер Ворчун, вы ужасно стереотипны.
– Хватит меня так называть!
– Тогда как там мне вас величать? Мистер…
– Бин, – говорит он.
– Мистер Бин? – я вспоминаю знаменитый английский телесериал, и мне становится смешно. На того мистера Бина этот мистер Бин не похож от слова совсем.
Он важно кивает.
– Так вот, мистер Бин, все, что вы сейчас сказали, – полное фуфло.
– Фуфло? – переспрашивает он, краснея. Я киваю.
– Знаете ли, серийные убийцы зачастую выглядят как самые добропорядочные граждане. А волосатый парень с кучей татушек может быть волонтером в приюте для собак.
Он вдруг резко переводит разговор:
– Как сажать эти чертовы цветы?
– Руками, – спокойно отвечаю я. – Да зачем вас вообще в сад отправили?
Мистер Бин пожимает плечами. А я, вздыхая, начинаю ему рассказывать о том, как правильно сажать цветы, и увлекаюсь так, что делаю это вместе с ним. Мы опускаем саженцы в сухие лунки, кем-то заранее подготовленные, и он ругается на все на свете – недоволен всем, начиная от формы лунок, заканчивая цветом стеблей саженцев. Однако слушать его весьма забавно. И командовать им тоже.
– Обрезайте, оставьте почек пять… Теперь делайте холмик – да, прямо в лунке… Опускайте саженец. Засыпайте землей. Утаптывать так сильно не нужно. А теперь хорошенько полейте. Куда столько воды?! – спрашиваю я, видя, как щедро поливает саженцы в земле мистер Бин. – Розы любят воду, но ненавидят застаивание воды у корней!
– Я тоже много чего не люблю! – топает он ногой как капризный ребенок. – Почему я должен заниматься этим?!
– Потому что вам за это платят, – назидательно говорю я. Мистеру Бину нечего возразить.
Солнце уже ярко светит над нашими головами, а мы сидим на симпатичной скамье неподалеку от саженцев. Настроение у меня почти умиротворенное. Кажется, что мы далеко за городом, в тишине и покое, какие бывают только ранним утром в отдаленных от мегаполисов местечках.
– Откуда такие познания, Мэгги? – спрашивает мистер Бин.
– Дедушка научил, – говорю я. – У нас в саду росло кое-что.
– А сейчас не растет?
– А сейчас дедушки нет, – спокойно отвечаю я. У тети не получается ухаживать за растениями.
– А родители где? – пытливо смотрит на меня мистер Бин.
– Их нет. – Он не бормочет слова соболезнования, как некоторые, и не начинает расспрашивать, что с ними случилось. Просто принимает к сведению и продолжает расспросы:
– Почему у тебя такие руки неухоженные?
– Какие? – не сразу понимаю я и смотрю на свои пальцы. Кожа на кончиках – довольно грубая, на правой руке ногти длиннее, не покрытые никаким лаком.
– Я музыкант, мистер Бин, – отвечаю я.
Он скептически хмыкает и говорит почему-то:
– Еще одна. Зачем тебе это?
– Зачем быть музыкантом? Это моя мечта, – я смотрю на него с недоумением. А он смотрит на меня как на душевнобольную и уточняет:
– Что, твоя мечта – стать нищебродом?
– Эй, – оскорбляюсь я. – Мистер Бин, а ваша мечта – прислуживать хозяину этого дома?
– А у меня нет мечты, Мэгги, – хищно раздувая ноздри, отвечает он, – у меня есть только цели. Долгосрочные и краткосрочные.
– Я так понимаю, краткосрочные – это посадить розы, а долгосрочные – помочь приготовить обед? – весело спрашиваю я.
– Ты просто не знаешь цену деньгам, – в его голосе отчего-то слышится усмешка.
– Зато я знаю цену себе. И своей музыке.
Ему нравится мой ответ – он лукаво щурится и оценивающе на меня смотрит.
– И что, достигла ли ты в музыке столь же впечатляющих успехов, таких, как в уходе за розами?