Проклятие Озерной Ведьмы

– Прошу прощения, – говорю я свету, прижимая книги к груди. Лампа в ответ гудит, но свет ровный.

– Чертов… – бормочу я себе под нос и продолжаю движение, мои цокающие шаги звучат вокруг меня, а проходя мимо огнетушителя, я на сто процентов утверждаюсь в мысли, что Фарма только что заснял меня на скрытую камеру, когда я «занималась богохульством на территории школы», и передаст материал директору Харрисону, которого только что повысили, переведя сюда из начальной школы.

Он уже недоволен моими татухами на всю руку. А вот с волосами у меня, в принципе, полный порядок – я отрастила их до талии, – но и они не полностью черные.

Да ладно тебе.

И я больше не ношу в школе пирсинга – ни тех, что для парных проколов, ни бычье кольцо, ни гвоздиков для бровей. Хотя кое-где они еще остались, но директора это точно не касается.

Шарона говорит, что я все еще пытаюсь надеть на себя броню, неужели я этого не понимаю?

Я ей возражаю, говорю, что ей просто нравится, какой я была прежде, а это вроде как строка из «Возвращения живых мертвецов 3», где фигурирует королева всех ширяльщиков с пирсингом – она к тому же знает толк в подводке для глаз.

Ну, ладно, может, оно все и не совсем так, как я говорю. Но я так думаю, черт побери.

И вот что еще я не произношу вслух: ты оступилась, моя Шарона. Эти разговоры о моей броне – это ж чистая Лета, а это значит, что вы с ней обсуждали меня, говорили о моем прогрессе… а это не совсем чтобы ключик к моей откровенности, да?

Но чего это я отвечаю вслух на все эти броневые выдумки? Иногда случайно, иногда нет?

«Завидки берут?»

Куда отправилась Шарона, потеряв свой титул королевы красоты в средней школе, после победы в соревновании «Белокурее Тебя»? В пансионат для взрослых, который называется колледж. Куда и я, два раза? Этот пансион благородных девиц для преступников, называемый «кутузка», «тюряга», «каталажка». Этот старый отель с зарешеченными окнами, который в конце любой дороги ждет недоумков вроде меня.

Если у тебя там не будет брони, Шарона, ты оттуда никогда не выйдешь.

Но, как и ты, я тоже подначиталась книг, спасибо. Все они должны были быть в мягком переплете, потому что книгой в твердом переплете можно размозжить девочке голову. Ее можно также заточить для одноразового использования, но в конечном счете полученные мной из книг знания помогли мне получить диплом. Это, конечно, совпадение, но Лете и этого хватило, чтобы твердой рукой угомонить школьный район, которым она теперь владеет для превращения в… это.

Строго на экспериментальной основе, никто не ждет, что оно продлится долго, но… я пытаюсь?

А школа и на самом деле не мрачная, теперь-то мне понятно. Это просто мои дурацкие глаза превращают ее в туннель. Тот, что с кошмарной бойлерной в конце, и стоит мне моргнуть, как все это возникает вокруг меня.

Я хочу сказать, что все еще пребываю в мешке для трупов а-ля Тина.

Несмотря на три сигареты, которые я только что выкурила у лесопилки, прикуривая одну от другой, молясь без всякой на то надежды, чтобы никотин отворил мои капилляры в достаточной мере, чтобы убрать эту тесноту из моей груди, из моей головы.

Ничто не происходит само, говорю я себе. Чтобы что-то случилось, нужно приложить к этому руки.

Это из книги Джона Ф. Кеннеди, мне пришлось прочесть ее дважды, чтобы она утвердилась во мне в достаточной мере для проведения теста.

ДФК этим хочет сказать, что я делаю это для себя. Я не впадала в очередную паническую атаку. И атака не поджидала меня в засаде. Нет, я приложила руки к тому, чтобы так оно и случалось, я сделала это, позволив дурным мыслям накопиться, вовлечь меня в свой смертный цикл вращения, моя рука с раздвинутыми пальцами выпростана вверх, как на обложке для видеокассеты фильма «Морг». Как только ваши мысли обращаются к хромовой решетке на сливном отверстии в душе, удача останавливает этот мыслительный процесс без всякого вреда для вас.

Это еще одна вещь, которой я больше не занимаюсь. Или к которой так или иначе не могу больше вернуться.

Но я все еще могу залезать в мешок для трупов.

Не с бритвой, но с чем-то не менее острым – с лекарственными средствами. Проверив на всякий случай, нет ли кого рядом со мной, я достаю две теплые таблетки из эластичного пояса моих мужских шортов под длинной черной юбкой-солнце, давлю их подушечками большого и указательного пальцев и быстро, пока не передумала, засовываю их себе в голову.

Моя теория стабилизаторов настроения, и бета-блокаторов, и прочих обычных подозреваемых, которые я не раз испытывала на собственной шкуре, состоит в том, что глупо позволять этим средствам добираться до желудка, чтобы оттуда медленно просочиться назад к мозгу. А потому я делаю это более прямым способом, сокращаю время проникновения и усиливаю удар по мозгам.

Я могу принять четыре штуки одновременно и все же оставаться, по большому счету, самой собой, насколько то может быть замечено, но я уже устроила себе один из моих сигаретных перерывов.

Касательно же того, что они хотят сделать меня послушнее? Этого я не знаю. Что касается владельцев яхт, золотого миллиарда, члены которого являются также родителями и, как я думаю, может быть, на самом деле хотят быть хорошими членами общества, несмотря на свои сраные богатства? Кучка приозерных людей, которых я знала чуть не с рождения, чьи внутренности я никогда не предполагала увидеть, а уж тем более плыть через них? Видеомагазин детей, которые вовсе не хотели, чтобы с них сдирали кожу на Рождество? Моя мать, стоящая перед хищником с лицом, исполосованным шрамами, и этот хищник собирается броситься на меня, хотя это дело безнадежное, запоздавшее на несколько лет? Мистер Холмс, погружающийся под поверхность воды, его пальцы медленно отпускают мои таким образом, что я понимаю: мне этого никогда не забыть? Шериф Харди и то, как он оглянулся на меня и кивнул один раз, прежде чем сойти в воду со своей дочерью?

И столько еще других – имя им легион.

Мне нравится думать, что каждой частички любой таблетки, которую я принимаю, достаточно, чтобы заблокировать память об одном из этих мертвецов по меньшей мере на день.

А это означает, что к вечеру они вновь приплывут. Сюрприз.

Но до этого еще несколько часов.

А сейчас – вот оно.

В холодном жару двух последних таблеток, просачивающихся через мои слизистые мембраны, мне приходится тянуться к стене с правой стороны, чтобы не упасть, пока не начнется стекание слизи из носоглотки, напоминающее медленнейший из маятников, с таким постоянством раскачивающийся туда-сюда, что если я допущу это, если буду придерживаться минимальной умственной дисциплины, то это может выровнять меня, даже может успокоить волнение, крики, может позволить мне пройти между этими порывами снежной бури в маленький кармашек безопасности.

Я кончиками пальцев отталкиваюсь от стены, а это подобно стоянию в каноэ, я знаю, что могу в любой момент выпасть в глубокую темную воду, но (это осуждающим тоном директора Харрисона) я и без того уже опаздываю, нет у меня времени, чтобы задерживаться на своих чувствах.

Вот я и не задерживаюсь.

Шарона этого никогда не поймет, но то, как я наконец выхожу из этого драного мешка для трупов, объясняется тем, что я старше Фредди на четырнадцать лет, которые ему еще предстоит прожить, чтобы стать ехидным учителем перед этим шикарным классом в «Городской легенде» и рассказывать про няню и человека наверху лестницы, о шипучке и взрывной карамели «Поп-рокс».

Он в полной мере контролирует ситуацию здесь, правда?

Правда.

Как и я, как и я.

По крайней мере, пока я не слышу бегущих шагов у себя за спиной.

В посещающем Нэнси ночном кошмаре дневных грез наяву она получает предостережение: бегством по коридору не спастись.

Но спасение есть, ведь есть?

Я разворачиваюсь, я вдруг оказываюсь в другом коридоре – коридоре 1996 года: по нему быстро идет Призрачное Лицо, с безукоризненной дуростью переваливаясь от одной стены к другой, раздавая направо и налево страшилкины рукопожатия.

Поначалу я ухожу в себя, крепко прижимаю к груди свои книги. Завтра Хеллоуин, а потому правила слегка откорректированы, хотя Хеллоуин в Пруфроке запретили, правилам все же приходится действовать, пусть и в измененном виде, разве нет?

Но ты ведь тоже хаживала этими коридорами, Джей, воображала, они те самые – из «Резни в школе».

И эти шаги, догоняющие тебя, они не из 1996 года?

Тогда этого Призрачного Лица еще и в помине не было.

Когда он пытается пронестись мимо меня, не представившись, я догоняю его и крепко хватаю длинный хвост натянутой на его лицо маски. В смысле, я знаю, что представляют собой эти маски. Они как плат на голове монахини. Подходящая вещь для резни в церкви.

Его несостоявшаяся маска откидывается назад, взмахи рук еще больше напоминают кукольные движения, но когда он падает на колени, начинает скользить и сдавать назад и это мунковское бледное лицо наконец слетает с него с громким хлопком, маска наматывается на мое запястье и повисает на нем.

– Дуайт, – говорю я этому малолетке на коленях.

Он, вероятно, думает, что вызывает у меня ассоциации с Дьюи, но я на самом деле имею в виду Брэда Питта из фильма «Сокращая класс». Потому что именно так он себя и ведет.

– Меня зовут Трент, мадам, – бормочет он, пытаясь вылезти из сверкающего одеяния Батюшки Смерти, в котором он теперь запутался.

Будто я не знаю, кто он такой: Трент Моррисон из тех Моррисонов, которые пришли сюда с Тобиасом Голдингом и Гленом Хендерсоном, чтобы поискать золотишко в речке Индиан. Этот пра-пра-неведомо-сколько-раз-правнук золотоискателей пережил два кровавых побоища, чтобы продвинуться столь далеко в своей академической карьере. К тому же после того, как его прадедам удалось пережить пожар шестьдесят четвертого и Кровавый Лагерь. После чего его родители решили больше никогда не садиться в машину с моим отцом, потому что он рано или поздно с переворотом скатывался с дороги, увеличивая число шрамов у себя на лице.

– И что же это такое? – спрашиваю я, показывая на маску.

– Это… да «Хеллоуин», – говорит он, вернее сказать, визжит, и я отворачиваюсь, словно придумываю основание не тащить его в офис Хендерсона.

А вдали коридора я воображаю себе девчонку-панка с кислым выражением на лице и сердцем гота, с тускло-оранжевыми волосами, такими сухими, что они даже хрустят, ее рука в перчатке держит пластмассовый нож, который она хотела бы превратить в настоящий, чтобы прорезаться через все эти дурацкие годы и вспороть себе путь в то, что следует за ними. Она с ненавистью смотрит на меня, она – раненое животное под крыльцом, она готова наброситься на любого, кто приблизится к ней. Через несколько минут она рядом, футболка, которая на ней, достаточный повод, чтобы отправить ее домой, но она собирается вернуться, попытается принести кровь на эти танцульки[8]. Когда-нибудь вместо появления в классе она собирается уничтожить слезами свою подводку для глаз, спрятавшись в кладовке музыкальной группы, и мне хочется взять ее за руку, увести ее от всего этого, сказать, что есть вещи и поважнее, гораздо важнее, а ты просто подожди, продержись – оно уже рядом, если только ты сумеешь пробиться.

– Катись на хер отсюда, Трент, – говорю я, а когда ты учитель, который сквернословит на территории школы, повторять дважды тебе не приходится.

Он убегает, но потом оборачивается и спрашивает:

– Но вы придете, да?

– Иди, – говорю я ему, показывая направление перед нами, и он спешит прочь, оборачиваясь только раз.

Всплеск адреналина, пронесшийся по моему позвоночнику, отменил по меньшей мере один из приступов пальцеверчения, которые у меня случаются по нескольку раз в день.

Зная, что этого не следует делать, я достаю еще дозу из-под пояса, растираю ее до порошкообразного состояния, запускаю в темную полость за моими глазами. Где-то здесь в конце второй части голова Памелы Вурхиз открывает глаза, как то изначально и задумывалось, и загораются все свечи, установленные Джейсоном вокруг нее.

Да. Да, да, да.

На дежурство заступает Джейд Дэниэлс.

Я секунд, может быть, двадцать стою, не входя в класс, прижавшись спиной к стене, прижимаю книги к груди, словно щит, мои губы двигаются в соответствии с формой слов – мне нужно убедиться, что я все еще могу устанавливать эту связь, что я не буду глотать звуки, ронять слюну и пытаться отмахнуться от этого смешком – чего, мол, не может случиться после встречи с двумя убийцами, от которых ты уходишь живая и на своих ногах.

Не то чтобы мои ноги не претерпели ущерба – имейте это в виду. Не все поросятки пережили заморозки. И не все мое лицо, если уж соблюдать формальности. Три пальца на правой руке даже не складываются в кулак, и на них все еще остаются следы зубов. Но, во всяком случае, они не чувствуют холода, так что жаловаться особо мне не приходится.

По крайней мере, мои челюсти все еще на месте, верно? В отличие от некоторых людей. Кое-кого из них я посещаю время от времени. На кладбище. С одним из них, с кем я пью кофе каждую неделю, мы встречаемся в обусловленный день. И очередное свидание с ней – сегодня что? суббота? – состоится сегодня, если она успеет вернуться.

Может быть, я отправлю ей эсэмэску с приглашением на срочный кофе.

Мы можем посидеть за нашим обычным столиком в «Дотс» под громадным медведем на постаменте; медведя этого давным-давно застрелили охотники за то, что он убил Дикона Сэмюэлса перед Кровавым Лагерем, который теперь называют Дикон-Пойнт.

Вот только какой-то неизвестный искатель справедливости постоянно пробирается туда по ночам, вывешивает это название ради того, чтобы утром его сбросили в озеро.

Первые знаки были из металла и просто тонули, но позднее стали делать деревянные, которые всплывали на поверхность.

Что-то я задержалась. Если Шарона и научила меня чему хорошему, так это умению чувствовать собственную ахинею: маленький защитный механизм, который я забросила, достигнув пубертатного возраста, чтобы как-то жить день за днем.

– Тебе уже далеко не семнадцать, – сочувственно говорит она мне эти очень лечебные слова.

На некоторых сессиях я даже вроде как верю ей.

По крайней мере, пока не пытаюсь удержать карандаш пальцами правой руки. Пока, нанося старую подводку для глаз, я вдруг не проникаюсь желанием продолжать и продолжать, сделать глаза еще темнее, чтобы у Харрисона были основания отправить меня домой, не продлевать мой контракт.

Мне нужно рассказать ему об одном из его предшественников, который гребет вдоль пристани в невидимом каноэ, как в лучшей из шуток. И как сын мертвого директора был выпотрошен под нашим большим неоновым озером Индиан, когда появился в последний раз.

Уточнение: в последний, после которого не бывает следующего.

«Челюсти» могут иметь кучу сиквелов, но для Пруфрока хватило и одного-единственного.

И я делаю всегда одно и то же и знаю об этом: пытаюсь залезть в этот мешок для трупов, застегнуть на нем застежку-молнию.

Я должна стать лучше.

В тюрьме, убивая время день за днем, год за годом, отбывая свой срок, я могла бы поразмышлять, поспорить сама с собой на какие угодно темы в своей камере или во дворе – печальная Джейд, Джейд-жертва.

Но таков мир. Здесь ты должен участвовать. У людей есть ожидания – их обязанности, их ответственность. Как бы то ни было, говорю я себе, ты и без того с августа занимаешься этим, разве нет? После почти девяти недель я могу просто включить автопилот и идти вдоль берега следующие пятьдесят минут.

Только мой долг перед ними больше.

Двое из их детей отсутствуют без всяких объяснений вот уже две недели – две недели и один день, если считать сегодня. В любом другом городе, когда пропадают двое подростков, когда они, вероятно, убегают вместе, их цель состоит в том, чтобы проверить, как далеко им удастся уйти.

В Пруфроке если кто-то опаздывает на десять минут, то вы вглядываетесь в тени, в окна, в двери, потому что это опоздание может означать, что все начинается сначала.

Только это невозможно. Я этого не допущу.

Несмотря на бормочущие голоса в коридоре, в фойе, в «Дотсе», несмотря на то что всем наплевать, в какой конкретно день они пропали, просто какой-то день, а какой – не имеет значения. Хетти и Пол были вынуждены отправиться на поиски Йена, младшего братишки Хетти, верно? Они получили какое-то известие от отца, который объезжал дорожку, на которой происходили все объятия-расставания, и сорвались с места так быстро, что их карандаши до сих пор стоят на их столах. Или? Или они воспользовались преимуществом паники, возникшей в конце недели, чтобы убежать в Бойс, куда они всегда собирались, если верить их словам. Или в Сиэтл, в Лос-Анджелес, Солт-Лейк-Сити, в Денвер. Если ты в семнадцать лет живешь в Пруфроке, тебя непременно зовут огни больших городов, разве не так?

И меня ничуть не задевает то, что она мне ничего не сказала.

Если ты собралась бежать, меньше всего тебе хочется, чтобы твоя старшая подруга, на которую ты равняешься, вцепилась в тебя, и обнимала, и обнимала, а потом засунула пятьдесят долларов тебе в карман.

Предполагается, что ты, разбитая, уедешь на этом мотоцикле со стреляющим двигателем, уедешь в куртке твоего бойфренда. Разбитая, но не сломленная, к чему ты можешь вскорости прийти, если задержишься здесь надолго. Наглядный пример: мои сессии с Шароной. «Сообщество психологического консультирования» – часть моего обещания, означающая, как я думаю, что силы, которые думают, что я стану Томми Джарвисом в конце «Последней главы» и учинить Мэнди Лейн и Синнамон Бейкер в одном флаконе на теле школьника.

Но вот чего они не знают: на самом деле я – Нэнси из «Воинов сна».

Я выжила, а теперь я вернулась, и на каблуках, черт побери, и спасибо.

Восемь лет назад в озере я видела, да, сыпавшиеся в воду имена и даты истории Айдахо. Но я нашла их в тюремной библиотеке и проглотила эти страницы, как Фрэнсис Долархайд, и теперь все эти имена и даты во мне.

Я унаследовала к тому же ваши старые тесты и загадки – вы это чувствуете на небесах? Да и слышите ли вы меня вообще за гудением маленького двигателя вашего сверхлегкого самолета? Все ваши записки по-прежнему написаны вашим аккуратным почерком даже с маленькими галочками и дополнениями из ваших доработок за несколько лет. Это ведь не говорит об изменении истории, верно? Иногда ближе к вечеру я даже откидываюсь к доске после дневных трудов, и оглядываюсь в далекое прошлое, и рассказываю классу об искрах, которые прежде обитали в темноте долины, и эти искры были либо мечтатели, которые пытались выкопать из горы свое будущее, либо убийцы, пытающиеся спрятать свои жертвы. Иногда я даже понижаю свой голос до «костра» и рассказываю им о безымянном мальчике, брошенном семьей, когда озеро стало подниматься, и о старой местной традиции изготовления бумажных корабликов для него – пусть играет, пусть направляет их в яркость дня. Я рассказываю им про шошонов, которые прискакали на своих пегих пони, чтобы посмотреть на это новое озеро на их старой земле, про то, как они смотрели и смотрели, и как это смотрение метафорически призывало к войне, верно? А когда у нас хватает времени, я даже рассказываю им о гигантском осетре, а может быть, соме с тусклыми понимающими глазами, предположительно обитающем там, в Утонувшем Городе, о том, как плот с молодыми пиратами в шестидесятые годы в один волшебный день увидел эту рыбу на мелководье, и их сердца в тот день увеличились в три раза, и никто из них с тех пор не мог оторваться от Пруфрока, потому что если ты раз почувствовал волшебство этого места, то это место уже не отпустит тебя.

И да, я позволила им, если возникнет нужда, писать для меня работы, за которые они получат дополнительные баллы.

Это было что-то вроде обещания, сэр.

Губы у меня, возможно, онемели от лекарств, мои пальцы, может быть, дрожат от страха, но я прочту эти работы, если им это нужно, хоть посреди ночи. А если я крепко прижимаю к себе эти книги, то вам даже незаметно, что я нервничаю, верно?

Нужно просто набрать глубоко в грудь воздуха и держать, держать его там… а потом выпустить.

И еще раз.

Ты уже и без того опоздала, девочка, больше мы не можем откладывать.

Я поворачиваюсь на каблуке, вхожу в открытую дверь, губы у меня сомкнуты, и я начинаю урок истории, у них это седьмой урок в этот день, а я демонстрирую свое раздражение тем, что задержало меня, привело к опозданию.

Как и в прежние времена, я вся пропахла дымом.

Но я не сдамся. Это еще одно обещание.

Я кладу книги на стол и оглядываю класс, наконец, киваю и, как и всегда, украдкой кидаю взгляд в окно, не стоит ли там Майкл Майерс с угнанным универсалом, не ждет ли меня.

Но я тут же заставляю себя вернуться в класс.

Я только здесь и никак не в семьдесят восьмом.

«Дорогой мистер Холмс, – потихоньку, втайне, говорю я. – Я больше уже не изгой в самом дальнем углу вашего класса».

Теперь я стою перед ним.

В мое время какая-либо презентация по истории – в любом классе – состояла в том, что ты подходила к учительскому столу и бубнила-бубнила, перебирая свои каталожные карточки, будучи на сто процентов уверена, что все слышат дрожь в твоем голосе, чувствуют, что ты вот-вот готова разрыдаться.

А теперь у учеников есть слайд-шоу и онлайн-видео. Поскольку меня предупредили, чтобы я не позволяла им логиниться на моем компьютере – у них ловкие пальцы, столько всего могут наделать всего за несколько ударов по клавишам, – большинство из них приносит собственные ноутбуки, или планшеты, или телефоны. Я жду дня, когда кто-нибудь из них воспользуется часами для соединения с проектором.

И еще теперь можно не задергивать шторы, как в прошлом, как не нужно и приглушать освещение – в этом никакой нужды. Так что нигде не спрятаться, стоишь себе, словно связанная, у всех на виду в свете их наводящих тоску фар, прекрасно понимая, что балл твоего курса зависит от твоего умения, хотя случаются минуты, когда ты горишь желанием поскорее закончить все это, бога ради, даже наплевав на показатели академической успеваемости.

Иными словами, ты считаешь это настолько, настолько важным, что вся твоя жизнь, социальное положение, репутация и будущее счастье зависят от того, сумеешь ли ты не слишком напортачить сейчас.

Да неужели?

Это такая мелочь, ничто.

Над тобой, конечно, могут насмехаться, ты можешь мямлить невнятно, запустить свои слайды не в том порядке, но большая часть класса даже не слушает, они мысленно просматривают собственные каталожные карточки, прокручивают их, как если бы делали это для своей матери или отца за завтраком.

Все это я объясняла им на прошлой неделе.

– А вы практиковали что-либо подобное за завтраком? – спросила Элли Дженнингс на свой обычный стеснительный манер, хотя при этом ставя все с ног на голову.

К тому же ее вопрос был таким честным, таким невинным. Он давал мне идеальную возможность завязать со всеми дружеские отношения. Я могла показать им, что когда-то была такой же, как они, и было это когда-то во времена, когда злополучный Пруфрок подходил к своему совершеннолетию.

Большинство из них знакомо с моей историей: завтрак в доме Дэниэлс и близко не был похож на «Предоставьте это Биверу». Уж тогда скорее «Предоставьте это отверженному», что обычно означало наскрести на колбасный сэндвич, показывая средний палец отцу через стену, а затем матери через весь городок, а потом тащиться в школу, держа палец всю дорогу, чтобы избавить себя от необходимости постоянно поднимать и опускать руку.

Такая вот жизнь в средней школе.

– Практика – вещь важная, – ответила я Элли, что вовсе не было никаким ответом. Потом очень торжественно, будто мы все вместе участники, я спросила, кто сам готов выйти первым. – Кто-нибудь хочет побыстрее покончить с этим?

В других моих классах обычно это будет что-то типа ну-так-кто-будет-первым-пингвином-спрыгнувшим-с-этой-плавучей-льдины, но это только по той причине, что ни в одном из этих классов нет Кристи Кристи.

Она немедленно взметнула вверх руку, и по тому, как ее корячило на ее стуле, я предположила, что ей невтерпеж помочиться.

А руку она подняла по вопросу этого дня, по вопросу седьмого урока.

После переклички, проверочного опроса и отклеивания липких бумажек от стульев Хетти и Пола – «Кейси» и «Стив» соответственно, в четвертый раз за две недели, – мы все же наконец приглушаем свет, Джей Ти опускает для нас жалюзи, и Кристи уверенно выходит вперед и встает перед классом, вставляет вилку проектора в розетку, поворачивается лицом к нам, моргает два раза, словно очищает свой разум.

Я стою между двумя окнами у шестидюймовой стены, крашеный кирпич которой такой прохладный и надежный, и кивком приглашаю ее начать и… знаете еще одно хорошее свойство этой мутной полутьмы, в которой мы завязли?