Не навреди ему

– Зайдите к нам, – произносит голос в гостиной.

Это наглое приглашение зайти в мою собственную гостиную излечивает всю мою душевную муку. Теперь мое тело пульсирует злостью, в груди копится яростный жар, пока я не покрываюсь потом в своей куртке. Я быстрым движением вытираю глаза и иду в гостиную.

На меня смотрят трое мужчин. Двое сидят на диване и один – в кресле, каждый держит в руках одну из моих кружек.

– Присядьте, – говорит тот, что сидит в кресле, тем же спокойным тоном. Двое других не отрываясь смотрят на меня с дивана.

– С кем, по вашему мнению, вы разговариваете таким тоном? Вон из моего дома!

– Сядь.

Его глаза полны такой убедительной злобы, что я вздрагиваю, когда встречаюсь с ним взглядом. Я в такой ярости, что меня трясет, и тем не менее я послушно опускаюсь в свободное кресло у камина.

Человеку в кресле около сорока, у него темные волосы с проседью. Костюм и рубашка кажутся слишком тесными для его мускулистого тела. Те, что сидят на диване, немного моложе и покрыты татуировками. У одного из них выбритая голова и тяжелая челюсть, у другого коротко стриженные светлые волосы и следы от прыщей на щеках. Над их головами из угла комнаты за мной наблюдает крошечная камера. Если бы не заходящее солнце в окне напротив, лучи которого отразились от линзы, я бы ее даже не заметила.

Я поворачиваюсь в кресле в поисках других камер и вижу еще одну в противоположном конце комнаты. Она белая, размером с кончик моего пальца и так незаметно сливается с белой стеной и потолком, что я бы не смогла ее рассмотреть, если бы не знала этот дом как свои пять пальцев.

Это не приставы.

– Они здесь в каждой комнате, – говорит человек в кресле.

Все в нем подавляет – от низкого резкого голоса до массивной фигуры, которая едва помещается в кресле. Но доминируют глаза – холодные, пронзительно-голубые, такие светлые и страшные, что я съеживаюсь в кресле.

– Что происходит? – спрашиваю я гораздо менее уверенно. – Где мой сын?

Он наклоняется вперед, чтобы поставить на стол кружку. Я пью из этой кружки каждое утро. Зак раскрасил мне ее сам в подарок на день рождения два года назад. «Самой лучшей мамочке», со звездами и неровными сердечками, с подписью и датой внизу. У меня в горле встает ком.

– Я сейчас скажу кое-что чрезвычайно важное. Не буду повторять дважды, так что слушайте внимательно, не пропустите ни одного слова.

Я открываю рот, чтобы возразить.

– Ваша соседка мертва.

Он так просто это произнес, что я не сразу понимаю ужасное значение его слов. Но когда до меня доходит, это как удар в висок. В мозгу у меня начинает верещать тонкий свисток.

– Ваш сын у нас.

Анна

Четверг, 4 апреля 2019 года, 18:27

Я застываю в кресле, глядя на этих людей.

На короткое мгновение все замирает. В моем сознании – кристальная пустота. Сердце глохнет с болезненным толчком. Воздух застывает в легких. А потом все снова разом обрушивается на меня. Я делаю отчаянный, гортанный вдох, а слезы разъедают мне глаза.

Это неправда… Этого не может быть…

– Доктор Джонс, сосредоточьтесь. Это важно.

Я покорно киваю, одна-единственная слеза ползет по моей скуле.

– Ваш сын в безопасном месте, с ним не случится ничего плохого, если вы будете делать, как мы скажем.

Этот человек, которого я вижу впервые, использует против меня мои же методы. У него тот же тон, которым я говорю родственнику пациента, что пациент умер: сочувственный, но твердый. Мои соболезнования.

– Нужно выполнить одно простое задание, и вам вернут его в целости и сохранности.

У меня подпрыгивает сердце, с такой силой и быстротой, что грудь отзывается болью.

– За… задание? – спрашиваю я хриплым от страха голосом.

– Через два дня вам нужно будет убить Ахмеда Шабира на операционном столе.

У меня отказывает желудок. Меня сейчас стошнит. Перед глазами круги. Я хватаюсь за подлокотники кресла и вжимаю ступни в ковер, отчаянно пытаясь обрести почву под ногами.

– Если вы кому-то об этом расскажете, ваш сын умрет. Если во время выполнения задания вас разоблачат, ваш сын умрет. Если вам не удастся убить пациента, ваш сын умрет вместо него.

Двое на диване смотрят на меня так внимательно, что я буквально чувствую, как меня прожигают их взгляды, но не могу отвести глаз от человека в кресле. Он просит меня сделать невозможное. Не только с этической, но и с практической точки зрения. Но при мысли о том, что он сделает, если я не выполню его задание, глаза у меня снова наполняются слезами. Я хочу спросить, зачем ему это нужно, но он меня опережает.

– Мы поменяли замки, так что можем войти и выйти из дома, камеры будут следить за вашими действиями круглые сутки. Это телефон, по которому мы свяжемся с вами, чтобы сообщить дальнейшие шаги.

Я смотрю на журнальный столик как в тумане. На нем лежит связка новых ключей, дешевый предоплаченный телефон и два аккумулятора.

– Это для вашего личного телефона и для рабочего, – говорит он, проследив за моим взглядом. – Чтобы отслеживать ваши передвижения и ваши разговоры.

Я слышу голоса с подъездной дорожки и оборачиваюсь. Двое, которых я увидела первыми, копаются в моей машине.

– Ставят трекер, – говорит он. – Мы узнаем, если вы попытаетесь его убрать.

Это все неправда, думаю я и замечаю, что слегка раскачиваюсь, сидя в кресле. Я прикусываю щеку с внутренней стороны, чтобы почувствовать что-то, кроме чудовищной боли в грудной клетке.

– Мы будем следить за каждым вашим действием, – продолжает он, опуская руку во внутренний карман пиджака. – И уверяю вас: если вы совершите ошибку, то сильно пожалеете об этом.

Он достает руку и с еле слышным звяканьем кладет на журнальный столик пистолет.

– Помните, доктор Джонс: простое задание, и все это исчезнет, как страшный сон.

Смотрю на ствол пистолета, лежащего передо мной, и внешне я мертвенно неподвижна. Но сознание мое превратилось в хаотичную мешанину эмоций. Глаза у меня наполняются слезами от бессилия и потом так же резко высыхают, когда гнев начинает жечь меня изнутри. Я чувствую головокружение и при этом ясно различаю каждый звук. Мой мозг атакуют хаотичные противоречивые мысли.

А потом, совершенно внезапно, удивляю всех, кто находится в этот момент в комнате. Я начинаю смеяться.

Я смеюсь, пока по лицу у меня не начинают течь слезы и становится трудно дышать. Я чувствую, как сильно покраснела. Человек в кресле, двое на диване смотрят на меня в гробовой тишине.

– Вы шутите, – говорю я, вытирая слезы.

Они продолжают смотреть, не произнося ни слова.

Я мгновенно замолкаю.

– Где он? – в панике спрашиваю я, дико глядя на них. – Где Зак?

Они смотрят на меня в мрачном молчании.

– Зак? – кричу я в сторону прихожей, медленно отрывая взгляд от человека в кресле. – Зак?

Я вскакиваю на ноги, инстинктивно бросаюсь к лестнице и бегу наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Добравшись до второго этажа, спотыкаюсь и падаю. В дверях моей спальни смеется, спускаясь со стремянки, человек – он только что повесил на стену камеру. У него в руках еще одна, и я смотрю на маленькую белую линзу, на красный и синий провода, свисающие сзади.

– Зак?

Я поднимаюсь на ноги и бегу по коридору к его спальне, в углу которой стоит еще один человек, тестируя камеру.

– Вон отсюда!

Он вздрагивает и резко поворачивается. Увидев выражение моего лица, он опускает глаза в пол и, бормоча что-то на своем родном языке, проходит мимо меня к лестнице.

Мою грудь наполняет знакомый запах Зака. В его комнате чисто, только кончик пижамной футболки торчит из корзины для грязного белья. Меня охватывает сильное желание зарыться в нее носом и вдыхать.

Зака здесь нет.

Внезапно меня оглушает его отсутствие. До этого момента я не до конца это осознавала, но сейчас при виде его комнаты, его игрушек, пижамы, которую я сняла с него сегодня утром, меня оглушает. Его правда здесь нет. Отчаянный звук, то ли всхлип, то ли вопль, резонирует у меня в горле.

Нет. Не может быть.

Я захлопываю за собой дверь и мечусь между комнатами, в яростной панике выкрикивая его имя и лавируя между людьми, заполонившими мой дом, игнорируя то, как они смеются надо мной. На меня волнами накатывает тошнота. Я бегу, потом замираю, ощущая, как нарастает чувство, что меня вырвет, а кислота жжет горло. Скатываюсь вниз по лестнице и влетаю на кухню.

На сушилке должны стоять кастрюли, сковородки и тарелка с приборами, которыми Зак пользовался за ужином. Но поверхность чистая, я вижу пятнышки засохшего джема возле тостера, где я в спешке лепила нам завтрак.

– ЗАК?

Слышу собственный рев в ответ. Я стою посреди кухни, грудь у меня вздымается и опускается.

В соседнем доме. Они, наверное, в соседнем доме.

Я выбегаю в прихожую и бросаюсь к входной двери мимо человека на стремянке. Он что-то кричит мне вслед. Я надеюсь, что он свалится и раскроит себе череп о собственные инструменты.

Прохладный воздух сразу высушивает слезы на моем лице. У меня в машине сидит человек, он отгоняет ее, чтобы могли проехать фургоны, а другой на пассажирском сиденье роется в моей сумке. Все происходит так быстро, что я хочу крикнуть им, чтобы они подождали немножко, пока я наконец пойму, в чем здесь дело.

Я бегу по подъездной дорожке, потея в своей куртке, потом через лужайку Полы к двери ее дома и начинаю колотить по ней кулаками.

– Зак? Пола?

Не дождавшись ответа, придвигаю к себе один из горшков с лавровыми деревьями, которые стоят по бокам от входа. На ноги мне сыплется земля, я роюсь в горшке в поисках второго ключа. У меня кружится голова, и я пытаюсь собраться, встав на четвереньки на крыльце и дрожа от холода.

Держись.

Открыв глаза, замечаю, как блестит ключ в горшке с землей.

Я выкапываю его и поднимаюсь на ноги. Руки у меня покрыты землей, колени грязные. Меня так сильно трясет, что не сразу удается вставить ключ в замочную скважину, и я поворачиваю его с такой силой, что, боюсь, он сломается в замке.

Дверь распахивается.

– Пола?

Я жду, когда она отзовется, когда Зак выбежит из-за угла меня встретить, а рядом с ним будет восторженно подпрыгивать Мишка.

В доме стоит звенящая тишина.

Я бегу проверять комнаты, сначала кухню, потом гостиную и останавливаюсь у камина, чтобы перевести дыхание. В доме по-прежнему оглушающе тихо.

Их здесь нет, но, даже несмотря на все свидетельства, это никак не укладывается у меня в голове. Если я буду искать дальше, бежать дальше, я найду их целыми и невредимыми. Это не может быть реальностью. Я трясусь всем телом, мне больно дышать, больно думать, потому что каждая новая мысль переполняет мой мозг настолько, что я не могу дальше думать и трясусь еще сильнее. Я стою посреди гостиной почти с минуту и смотрю на фотографию на каминной полке. На ней Пола со своей дочерью.

Может, они пошли гулять с Мишкой, чтобы быть подальше от всего этого? Это похоже на Полу.

Но разве она не позвонила бы мне?

Я инстинктивно хлопаю себя по карману в поисках телефона, и у меня падает сердце, когда я вспоминаю, что оставила его в сумке. В той самой сумке, где копался один из незнакомцев у меня на подъездной дорожке.

По оставленной мною же дорожке из земли я возвращаюсь к двери и снова бегу по лужайке. Темнеет, и мне приходится напрягаться, чтобы разглядеть землю под ногами. Из двери моего дома выходят один за другим люди, некоторые уже собирают оборудование под звук захлопывающихся дверей фургонов.

Они не уедут, пока я не выясню, где он.

Я бросаюсь в дом и падаю, когда у меня из-под ног неожиданно вырывают пластик. Я приземляюсь на бедро, и боль отдается в ляжке. Я оглядываюсь, не понимая.

На противоположном конце прихожей стоит человек. Он сворачивает пластик в рулон, на губах у него расползается усмешка. Когда он начинает смеяться, меня охватывает желание заставить его заткнуться. Я с трудом встаю на ноги и иду в гостиную. Там стоят трое, ждут меня.

– Где мой сын?

Я бросаюсь на человека с холодными голубыми глазами и с такой силой хватаю его за воротник, что он отступает назад.

– Где он?

Я отчаянно, с силой колочу его по груди, размахиваясь и ударяя вслепую, пока не попадаю ему по носу. Из ноздрей у него брызгает кровь.

Какие-то руки хватают меня сзади и оттаскивают назад с такой силой, что ноги у меня почти отрываются от земли; они швыряют меня об стену с оглушительным стуком. В шее что-то хрустит, перед глазами плывут круги. Я чувствую запах крови у него из носа, чувствую дыхание тех, кто пригвоздил меня к стене.

– Закройте ей рот.

Рот мне накрывает большая рука в перчатке.

– НЕ ВЗДУМАЙ! – слышу я, вгрызаясь в руку. Меня снова ударяют головой об стену, и по позвоночнику пробегает жаркая острая боль. Комната бешено вращается у меня перед глазами. Я пытаюсь схватить ртом воздух, перчатка покрывается моей слюной.

Я не могу дышать.

Голубоглазый ищет что-то в телефоне, втягивая носом кровь, лицо у него призрачно-белое в свете экрана. Я щурюсь от яркого света, когда он подносит его к моему лицу.

На фотографии Пола. Ее кожа приняла тошнотворно-серый оттенок. Глаза у нее распахнуты, губы приоткрыты. В середине лба зияет глубокая темная дыра, уходящая внутрь черепа. Ее тело бросили в какой-то колодец, и густо-черная вода пропитала ее одежду.

Я кричу в ладонь, которая закрывает мне рот, и так сильно рыдаю, что им приходится держать меня вдвоем, чтобы я не извивалась. Но я все равно не могу отвести взгляда от фотографии. Человек убирает телефон в карман брюк.

– Если не сделаешь так, как мы говорим, твой сын к ней присоединится. Я сам засажу ему пулю в голову. Поняла?

Рука в перчатке больше не прижимается к моим губам. Я ловлю ртом воздух.

– Почему я должна вам верить? Как я могу быть уверена, что он еще жив?

Я кричу, рыдаю, но ничего не могу с собой поделать. Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами и вздыхает. Капля крови падает у него из ноздри и приземляется между ботинок. Он достает телефон и прижимает его к уху. Мы все ждем, слушая отдаленные гудки.

– Дай ему трубку, – произносит он.

Он подходит ко мне, и я сжимаюсь, ожидая еще один удар об стену, но вместо этого он подносит телефон к моему уху.

На другом конце я слышу приглушенное шуршание, как будто одна штанина трется о другую при ходьбе, и эхо шагов по твердому полу. Со скрипом петель открывается дверь. Я тяжело дышу в трубку, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Мам?

Звук его голоса выбивает из меня дух. Я замираю, открыв рот, по лицу у меня катятся слезы.

– Малыш?

Зак разражается слезами, как будто до этого долго крепился. Я никогда не слышала, чтобы он так плакал, и мне так хочется заключить его в объятия, гладить по голове, целовать каждый миллиметр его лица. Понимая, какое между нами расстояние, я начинаю рыдать еще сильнее. Я закусываю губу, чтобы собраться, и стараюсь говорить как можно четче.

– Малыш, послушай меня. Слушаешь? С тобой все будет хорошо. Я обещаю, что вызволю тебя. Понял?

– Ма-ма-мамочка…

Каждый его всхлип отзывается невыносимой болью. В груди у меня нестерпимо жжет. Они могут меня бить, могут связать, могут выпустить обойму мне в голову, но ничего не сравнится с этой болью.

Человек отнимает телефон от моего уха.

– Нет! Я должна сказать, что люблю его!

К моим губам поднимается рука в перчатке.

– Пожалуйста!

Рука зажимает мне рот. Когда он вешает трубку, у меня подгибаются колени. Двое рывком ставят меня на ноги.

– Теперь понимаешь, что поставлено на карту?

Я яростно киваю под рукой в перчатке, мокрой от моих слез.

Я не могу дышать, я не могу дышать, я не могу дышать.

– Дайте ей сказать.

Рука приподнимается. Я глотаю ртом воздух и выдыхаю с отчаянным стоном:

– Да!

Они меня отпускают. Я мгновенно оседаю на пол и плюхаюсь на копчик.

Сквозь пелену слез вижу, как тот, кого я била, достает что-то из кармана, а его приспешники выходят из комнаты. Это мой телефон. Он достает из него аккумулятор и вставляет тот, который взял с журнального столика, а потом делает то же самое с моим рабочим телефоном. На подъездной дорожке один за другим загораются фары, так ярко освещая комнату, что я едва могу разглядеть что-то, прищурившись. Я откидываюсь на стену, голова у меня кружится, слушаю ворчание заводящихся моторов, отдаленные шаги, лопотание незнакомой речи.

– Просто выполните задание, доктор Джонс, – говорит голубоглазый. – Вот и все, что от вас требуется.

Он с грохотом захлопывает за собой дверь, и этот звук разносится по всему дому.

Некоторое время я всхлипываю, качаясь из стороны в сторону и обхватив себя руками. Из моего приоткрытого рта течет дорожка слюны. Когда голова перестает кружиться, я открываю глаза.

В комнате темно. В доме тихо.

Вот и все, они ушли.

Марго

Четверг, 4 апреля 2019 года, 17:20

Я неплохой человек. Я все время себе это повторяю.

Мельком оглядываюсь через плечо и, наклонив голову, прислушиваюсь к звукам в комнате. Здесь какая-то изощренная планировка, ряды шкафчиков образуют лабиринт узких коридоров со множеством уголков, где можно спрятаться. Но слышу я только бормотание труб в стенах и шум голосов в коридоре за дверью.

Убедившись, что никого нет, я вытаскиваю деньги из сумки Карин и засовываю к себе в задний карман, закрыв шкафчик с легким щелчком.

Будь я плохим человеком, я бы взяла все деньги. Я могла бы взять ее телефон, ее дебетовую карту, дизайнерские часы, которые она всегда прячет внутри своего левого ботинка, но я беру какие-то жалкие десять фунтов. Но несмотря на предлоги, которые я для себя выдумываю, я знаю, что не обчистила ее до нитки не из добрых чувств, а чтобы свести к минимуму шанс, что она заметит пропажу.

У меня в груди загорается огонек вины. Я быстро его задуваю.

Я неплохой человек.

Я иду к двери и замираю, когда вижу, что на нее приклеили очередное объявление.

Здесь орудуют воры. Просьба обеспечить безопасность своих вещей и оставлять в раздевалке только самое необходимое. Личные вещи остаются без присмотра под вашу ответственность. Если вам известно что-либо, имеющее отношение к недавним кражам, просьба поставить в известность своего непосредственного руководителя.

Сердце у меня забилось сильнее. Быстрыми нервными толчками в грудной клетке.

Первую пропажу заметили только несколько месяцев спустя. Месяцами я торчала здесь допоздна, чтобы остаться одной, рылась в вещах своих коллег и думала, что бы взять. Отсутствие чего они заметят в последнюю очередь? Что им меньше всего нужно? Но чем больше я этим занималась, тем меньше меня заботило, что мои шалости могут вызвать у них какие-то затруднения. К тому времени, как они начали замечать, что что-то происходит, я уже отваживалась залезать в их шкафчики, как только они поворачивались спиной. Я начала воровать не только чтобы сводить концы с концами и расплатиться с долгами, но и ради развлечения. Это зуд, который мне никак не удается заглушить.

Я говорю себе, что я неплохой человек. Может быть, в один прекрасный день я в это поверю.

Я открываю дверь и вздрагиваю. Прямо за дверью стоит мой начальник.

– А вот и вы, – говорит он. – Я вас искал. Можем поговорить?

Кэлвину я никогда не нравилась. Он профессионал и очень редко это показывает, но иногда, когда он думает, что я не вижу, я ловлю на себе его взгляд: он пытается меня разгадать.

Может, у меня паранойя.

– Это подождет до завтра? Мне надо бежать.

У меня от нервов сжимается горло. Мы оба слышим это в моем голосе.

– Это не отнимет много времени, – отвечает он с натянутой улыбкой.

Он знает.

Я отвечаю ему такой же улыбкой. Сердце у меня бешено стучит.

– Да, конечно.

Он ведет меня к себе в кабинет в молчании. Невысокий и квадратный, пряди мышиного цвета волос у него на голове редеют, а из-за темных круглых очков глаза кажутся гораздо меньше, чем на самом деле. Когда мы остаемся одни, Кэлвин обычно первым завязывает разговор, чтобы избежать неловких пауз, но сейчас он даже не пытается это сделать.

Ему больше не нужно притворяться, что я ему нравлюсь. Теперь он может просто меня уволить.

Мы плутаем по коридорам, ведущим к его кабинету, и я думаю обо всем, что в моей жизни будет разрушено, если меня сейчас уволят. Я не смогу расплатиться с долгами и еще больше задолжаю за квартиру; не удивлюсь, если в конце месяца Сэнди поменяет замки. Уже сегодня мне звонил Ник и оставил несколько злых сообщений, спрашивая, когда я верну ему деньги; и я думаю, как далеко мне придется зайти, прежде чем он перейдет к рукоприкладству. Чем больше я об этом думаю, тем больше впадаю в панику, пока не начинаю трястись всем телом и плохо соображать. Подходя к двери кабинета Кэлвина, я отчаянно пытаюсь выдумать правдоподобную ложь.

Он открывает дверь вытянутой рукой, приглашая меня войти.

Карин сидит перед его столом рядом с Белиндой, она тоже операционная медсестра. Они обе оборачиваются, когда мы входим, и по выражению их лиц становится понятно, что они тоже не знают, о чем пойдет речь. Карин смотрит на меня в недоумении. Я пожимаю плечами.

– Садитесь, – говорит Кэлвин.

Я сажусь рядом с Карин. Ее десятифунтовая бумажка сминается в моем заднем кармане. Она мельком мне улыбается, и я заставляю себя улыбнуться в ответ. От усилия у меня подрагивает уголок рта.

Кэлвин садится за стол и поочередно смотрит на каждую из нас.

– Спасибо, что пришли без предварительного объявления о встрече.

– В чем дело? – спрашивает Карин, бросая взгляд на часы.

– Нас сокращают? – спрашивает Белинда. В ее голосе отчетливо звучит паника, а еще хрипотца курильщицы, которая выкуривает по двадцать штук сигарет в день. Мне точно надо бросать, если я не хочу с возрастом быть похожей на нее. Даже смерть с косой поморщится, когда придет ее забирать.

– Нет, нет, – отвечает он, выставив ладони в успокоительном жесте. – Я со всеми в нашем отделении провожу встречи по поводу недавних краж в женской раздевалке.

У меня по позвоночнику поднимается жар. Когда он смотрит на меня, у меня дергается веко.

– Почему только с нашим отделением? – спрашиваю я. – Мы не одни пользуемся этой раздевалкой.

– Не одни, но мы посмотрели на даты и время, и выяснилось, что кражи происходят в период нашего дежурства.

Об этом я не подумала.

– Так, – говорит Кэлвин, складывая ладони вместе. – Хочу спросить: кто-то из вас замечал что-то подозрительное в последнее время? Или обнаружил пропажу вещей?

Я воровала у каждого, кто присутствует в этой комнате: деньги, сигареты, еду из общего холодильника. Я чувствую, что у меня горят щеки, и стискиваю зубы, чтобы сдержаться. Тело такой стукач. Сразу все выдает.

– У меня пропадали деньги, – выпаливаю я. – Не очень много, пять или десять фунтов время от времени. Я сначала думала, что ошибаюсь в расчетах, но потом начала записывать расходы и увидела, что не сходится.

– Так, – кивает Кэлвин, записывая мое заявление. – Вы кому-то об этом докладывали?

– Я сама только поняла. Как я уже сказала, я думала, что сама забываю, где что потратила.

– Понятно.

Он не смотрит на меня, поэтому мне сложно понять, поверил ли он моей лжи. Пытаюсь разглядеть малейшие признаки: не поднял ли он бровь, не сжал ли губы. Он ничем себя не выдает.

– У меня то же самое, – говорит Карин. – Небольшие суммы, как будто надеется, что я не замечу. Но после каждой смены я теперь пересчитываю деньги, и несколько раз не хватало пяти или десяти фунтов.

«Пять раз, – думаю я. – Я крала у тебя пять раз».

– У меня сигареты пропадают, – говорит Белинда.

Кэлвин бросает на нее недовольный взгляд. Белинда складывает руки на груди.

– Пропадают, Кэл, пропадают. Я курю двадцать штук в день, ни больше, ни меньше, и почти каждую смену недосчитываюсь одной или двух. Все вместе выходит прилично.

– Ну ладно, по крайней мере, теперь мы знаем, что она курильщица.

Самокрутка у меня за ухом жжет мне висок. Кончик ее указывает прямо на него. Я провожу рукой по волосам, пытаясь замаскировать самокрутку, осторожно, чтобы не смахнуть с насеста.

– Прошу прощения, – говорит Карин, наклоняясь вперед, – но вы только женщин опрашиваете? Ничто не мешает мужской половине персонала зайти в женскую раздевалку. Мы все знаем, что их код отличается на одну цифру.

Я убедительно киваю.

– 1-2-3-4 и 2-3-4-5. Не так уж сложно взломать.

– Вот именно, – добавляет Карин.