Колесо Времени. Книга 2. Великая охота
- -
- 100%
- +
– Ты бы хотел, чтобы все снова стало так, как и было, пастух? Или чтобы девушка отправилась с тобой, вместо того чтобы идти в Тар Валон? По-твоему, она променяет возможность стать Айз Седай на жизнь в скитаниях? С тобой? Если ты найдешь верные слова, она, может, так и поступит. Любовь – чудна́я штука. – Голос Лана звучал неожиданно устало. – Такая чудная она штука.
– Нет. – Хотел Ранд именно этого – чтобы она захотела уйти с ним. Он открыл глаза и распрямил спину, придал голосу твердости. – Нет, если б она спросила, я не позволил бы ей идти со мной. – Он не допустил бы, чтобы это с ней случилось. «Но, Свет, как было бы хорошо – всего на миг, – если б она сказала, что хочет!» – В ней просыпается ослиное упрямство, если она думает, будто я пытаюсь указывать ей, как поступать, но я все еще в силах уберечь ее от такого. – Ему хотелось, чтобы она оставалась дома, в Эмондовом Лугу, но все надежды на это оказались перечеркнутыми в тот день, когда в Двуречье появилась Морейн. – Даже если это означает, что она станет Айз Седай!
Краем глаза Ранд заметил приподнятую бровь Лана и вспыхнул. А Страж заметил:
– И в этом-то вся причина? Тебе хочется провести побольше времени с друзьями, прежде чем они уйдут? Потому-то ты еле ноги волочишь? Ты же знаешь, кто дышит на твои следы.
Ранд сердито вскочил на ноги:
– Хорошо, это из-за Морейн! Если б не она, меня бы и близко тут не было, а она даже словом со мной не обмолвится.
– Ты бы погиб, если б не она, пастух, – ровно произнес Лан, но Ранда было уже не удержать.
– Она рассказывала мне… рассказывала ужасные вещи обо мне. – Пальцы, сжимавшие меч, побелели. «То, что я сойду с ума и умру!..» – А теперь и двух слов мне сказать не хочет. Она ведет себя так, будто я ничуть не изменился с того дня, когда она отыскала меня, и это тоже дурно попахивает.
– Ты хочешь, чтобы она обращалась с тобой как с тем, кто ты есть?
– Нет! Я не об этом. Чтоб я сгорел, я не знаю зачастую, что сказать-то хочу! Этого я не хочу, а другое приводит меня в ужас. А теперь она куда-то подевалась, совсем исчезла…
– Я говорил тебе: иногда ей нужно побыть одной. И не тебе спрашивать о ее поступках. И никому другому.
– …не сказав никому, куда уходит, или когда вернется, или даже вернется ли вообще. Она должна же что-то сказать мне, чтобы помочь, Лан. Хоть что-то. Должна. Если она когда-нибудь вернется.
– Она вернулась, пастух. Минувшей ночью. Но думаю, она сказала тебе все, что могла. Удовольствуйся этим. От нее ты узнал все, что мог. – Лан качнул головой, и голос его оживился. – Сидя, ты ничему не научишься. Пора заняться немного стойками. Через «Рассечение шелка» начиная от «Цапли, шагающей в камышах». Запомни, что стойка «Цапли» – единственно для тренировки равновесия. В ней ты открыт; если станешь ждать, пока первым двинется противник, ты успеешь поразить цель, но его клинка тебе не избежать.
– Должна же она что-то сказать мне, Лан… Этот ветер… В нем что-то неестественное, и какая мне разница, насколько близко мы от Запустения!
– «Цапля, шагающая в камышах», пастух. И помни о движениях запястья и кисти.
С юга донесся слабый раскат фанфар, трубные звуки понемногу становились громче, сопровождаемые непрерывным «трам-трам-трам-трам» барабанов. Мгновение Ранд и Лан смотрели друг на друга, потом грохот барабанов заставил их броситься к парапету башни и посмотреть на юг. Сам город расположился на высоких холмах, земля у городских стен была расчищена, образуя кольцо травы высотой не более чем по щиколотку, шириной в милю. Цитадель стояла на самом высоком холме. С верхушки башни, поверх дымоходов и крыш, открывался ясный вид до самого леса. Первыми из-за деревьев показались барабанщики, их была дюжина, барабаны поднимались и опускались, когда они маршировали в такт ударам, палочки так и мелькали в воздухе. Потом появились трубачи, длинные сверкающие горны подняты, звучит туш. С такого расстояния Ранд не мог различить, что за огромное квадратное знамя полощется на ветру позади них. Тем не менее Лан хмыкнул – зрение Стража не уступало остротой зрению снежного орла.
Ранд бросил на него взгляд, но Страж ничего не сказал, его взор не отрывался от вытекающей из леса колонны. Из-за деревьев выехали всадники, мужчины в доспехах, за ними – тоже верхом на лошадях – женщины. Следом показался паланкин между двумя лошадьми, одна впереди него, другая – сзади, занавески его были опущены; затем – еще больше верховых. Шеренги пехотинцев, ощетинившиеся длинными шипами вздымающихся пик, лучники с луками, висящими поперек груди, и все маршировали в такт барабанам. Вновь взревели горны. Словно поющий змей, колонна вилась к Фал Дара.
Ветер трепал знамя выше человеческого роста, расправляя его. Теперь оно, такое большое, оказалось достаточно близко, чтобы Ранд сумел разглядеть его. Переливающиеся цвета ни о чем не говорили ему, но в центре этого кружения сияла чистой белизной похожая на слезу эмблема. У Ранда перехватило дыхание. Пламя Тар Валона.
– С ними Ингтар. – Лан говорил так, словно мыслями был где-то в другом месте. – Наконец вернулся из своих поисков. Долго его не было. Знать бы, повезло ли ему?
– Айз Седай, – наконец-то сумел вымолвить шепотом Ранд. Все эти женщины там… Да, Морейн была Айз Седай, но он делил с нею тяготы путешествия, и, если не доверял ей всецело, по крайней мере, он ее знал. Или думал, что знал. Но она была всего одна. Теперь же совсем другое – так много Айз Седай вместе, да еще и появившиеся с такой помпой. Ранд прочистил горло; когда он говорил, то голос звучал скрипуче. – Почему так много, Лан? Зачем вообще? С барабанами, трубами и еще со знаменем!
В Шайнаре Айз Седай почитали, во всяком случае бо́льшая часть народа, а остальные относились с опасливым уважением, но Ранд бывал в тех краях, где это было не так, где их боялись и зачастую ненавидели. Там, где он вырос, встречались и такие, кто говорил о «тарвалонских ведьмах» точно так же, как о Темном. Ранд попробовал пересчитать женщин, но они, переговариваясь друг с другом или с тем, кто ехал в паланкине, постоянно меняли свое место в колонне, не придерживаясь никакого видимого порядка. Юноша покрылся гусиной кожей. Он провел не один день в пути с Морейн, встречался с другой Айз Седай и уже начал было считать себя бывалым человеком. Никто никогда не покидал Двуречья, или почти никто, но он покинул родные края. Он видел то, чего никто дома, в Двуречье, не видывал даже одним глазком, совершал то, о чем лишь мечтали двуреченские мальчишки, если их мечты и заходили так далеко. Он видел королеву и встречался с дочерью-наследницей Андора, стоял лицом к лицу с мурддраалом, путешествовал по Путям – и ничто из пережитого не подготовило его к этому моменту.
– Почему так много? – опять прошептал он.
– Прибыла Престол Амерлин собственной персоной. – Лан поглядел на юношу; выражение лица Стража было суровым и непроницаемым, как скала. – Уроки закончены, пастух. – Потом он помолчал, и Ранду почти показалось, что он заметил на лице Стража сочувствие. Этого, разумеется, не могло быть. – Для тебя было бы лучше, если б ты ушел неделю назад.
С этими словами Страж подхватил свою рубашку и исчез на лестнице, ведущей внутрь башни.
Ранд судорожно двигал челюстью, стараясь хоть как-то смочить пересохший рот. Он смотрел на приближающуюся к Фал Дара колонну так, словно та и впрямь была змеей – смертельно опасной, источающей яд гадюкой. В его ушах громко звенели трубы и рокотали барабаны. Престол Амерлин, та, которая повелевает Айз Седай. «Она идет сюда из-за меня». Иной причины Ранду придумать не удавалось.
Они обладали многим, в том числе знанием, которое – он был уверен в этом – могло помочь ему. И Ранд не осмеливался ни одну из них спросить об этом. Он боялся, что они здесь с целью укротить его. «И боюсь, что они здесь вовсе не за этим, – как с неохотой он признался себе. – Свет, я не знаю, что пугает меня больше!»
– У меня и в мыслях не было направлять Силу, – прошептал Ранд. – Это вышло случайно! Свет, я не хочу иметь ничего общего с этим. Клянусь, я никогда ее не трону! Клянусь!
Вздохнув, юноша вдруг понял, что отряд Айз Седай уже вступил в городские ворота. Яростно закружился ветер, морозными порывами обращая капли пота в льдинки, от шума ветра трубы звучали затаенным ехидным смехом; Ранду почудился в воздухе сильный запах раскопанной могилы. «Моей могилы – если я останусь тут».
Подхватив свою рубашку, он скатился по лестнице и бросился бежать.
Глава 2
Радушная встреча
Обтесанные каменные стены залов крепости Фал Дара, скудно декорированные простыми, но элегантными гобеленами и разукрашенными драпировками, гудели от известий о скором появлении Престола Амерлин. Туда и сюда чуть ли не бегом носились слуги в черно-золотом, озабоченные тем, чтобы приготовить для гостей покои, или тем, чтобы доставить распоряжения на кухни; то и дело кто-то из них сокрушался и вздыхал, что им не успеть приготовить все для столь значительной особы, раз они не были своевременно предупреждены. Темноглазые воины с обритыми головами, за исключением пучка волос, перевязанного кожаным ремешком, не бежали, но спешка подталкивала их в спину, а лица сияли от возбуждения, обычно приберегаемого для битвы. Кое-кто из солдат заговаривал с торопящимся по коридору Рандом.
– А, вот и ты, Ранд ал’Тор! Да покровительствует мир твоему мечу! Торопишься переодеться? Наверно, тебе захочется выглядеть получше, когда тебя представят Престолу Амерлин. Будь уверен, она захочет увидеть тебя и твоих друзей, да и женщин тоже.
Ранд бегом направился к широкой лестнице, по которой могли свободно пройти в ряд двадцать человек и которая вела наверх, на мужскую половину.
– Сама Амерлин прибыла без всякого предупреждения, почти как торговец-разносчик. Должно быть, из-за Морейн Седай и вас, южан, а? Из-за чего же еще?
У дверей в мужскую половину, широких, окованных железом, теперь распахнутых настежь, толпились мужчины с обритыми головами – лишь на макушке у них были оставлены пучки волос, похожие на хохолки или чубы, – и приглушенно переговаривались о прибытии Амерлин. От множества голосов в коридоре висело монотонное гудение.
– Эй, южанин! Амерлин здесь. Прибыла ради тебя и твоих друзей, наверное. Мир, что за честь для вас! Она редко покидает Тар Валон, а в Пограничные земли ни разу не приезжала на моей памяти…
Ранд отвечал немногословно. Ему нужно умыться. Найти чистую рубашку. На разговоры мало времени. Они понимающе кивали и пропускали юношу. Никто из них не знал сути происходящего, за исключением того, что он со своими друзьями путешествовал вместе с Айз Седай, что двое из его друзей – женщины, собирающиеся отправиться в Тар Валон обучаться на Айз Седай, но слова мужчин ранили, вонзаясь в душу, словно шайнарским солдатам было известно все. «Она прибыла сюда из-за меня».
Ранд вихрем промчался через мужскую половину, ворвался в комнату, в которой жил вместе с Мэтом и Перрином… и застыл как примороженный, с разинутым от изумления ртом. В комнате оказалось полно женщин в черно-золотом, все сосредоточенно занимались своим делом. Помещение было небольшим, а с такими окнами – пара высоких узких бойниц для стрел, – выходившими в один из внутренних двориков, комната ничуть не казалась просторнее. Три кровати на выложенных черно-золотой плиткой возвышениях, в изножье каждой – сундук, еще три простых стула, умывальник у двери, а в углу громоздится высокий широкий гардероб. Восемь женщин в комнате походили на рыб в садке.
Женщины едва взглянули на Ранда и продолжали выгребать из шкафа его одежду – а заодно и Мэтову, и Перринову – и заменяли ее новой. Все обнаруженное в карманах выкладывалось на крышки ларей, а старая одежда была небрежно, будто ненужное тряпье, связана в узлы.
– Что вы делаете? – спросил Ранд, когда вновь обрел дар речи. – Это же моя одежда!
Одна из женщин фыркнула, просунув палец сквозь прореху в рукаве его единственной куртки, потом кинула ее в кучу на полу.
Другая женщина, черноволосая, с большой связкой ключей на поясе, обернулась к Ранду. Это была Элансу –шатайян крепости. Он считал эту узколицую женщину домоправительницей – хотя дом, что она вела, был крепостью и не один десяток слуг исполнял ее приказания.
– Морейн Седай сказала, что вся ваша одежда износилась, и леди Амалиса распорядилась подарить вам взамен новую… Так что чем меньше вы будете путаться под ногами, – твердо добавила она, – тем скорее мы с этим закончим.
Не многие мужчины смогли бы выдержать натиск шатайян, когда та хотела что-то сделать по-своему, – поговаривали, даже лорд Агельмар, бывало, пасовал перед ней, – и она совершенно не ожидала каких-то неприятностей от молодого парня, который по возрасту годился ей в сыновья.
Ранд проглотил слова, которые уже крутились на языке, – на споры не было времени. В любую минуту за ним могла послать Престол Амерлин.
– Низкий поклон леди Амалисе за ее дар, – промолвил он, как сумел, на манер шайнарцев, – и поклон вам, Элансу Шатайян. Пожалуйста, передайте мою благодарность леди Амалисе и скажите ей, что я готов служить ей душой и телом. – Это должно было бы удовлетворить шайнарскую тягу к церемонности как самой леди Амалисы, так и Элансу. – Но сейчас, если вы извините меня, я хотел бы переодеться.
– Вот и хорошо, – спокойно сказала Элансу. – Морейн Седай сказала выкинуть все старое. Вплоть до ниточки. Белье тоже.
Женщины искоса стрельнули глазами на юношу. К дверям никто даже и шага не сделал.
Ранд, чтобы не рассмеяться истерично, прикусил себе щеку. В Шайнаре многие обычаи отличались от того, к чему он привык, и было такое, к чему он никак не сумел бы приспособиться, живи он тут вечно. Купался он теперь в тихие предутренние часы, когда большие, выложенные плиткой бассейны были пусты, после того как обнаружил, что в любой момент рядом с ним в воду могла забраться женщина (это могла оказаться судомойка или сама леди Амалиса, сестра лорда Агельмара, – в Шайнаре купальни были единственным местом, где не существовало ни титулов, ни разницы в положении), надеясь, что он потрет ей спину в обмен на такую же услугу, и спрашивая, отчего у него такое красное лицо, не сгорел ли он, случаем, на солнце. Вскоре они поняли, о чем говорит краска на его лице, и не было в крепости женщины, которую, по-видимому, не очаровало бы смущение этого парня.
«Через час я могу оказаться мертвым или чего похуже, а они стоят тут и ждут, когда я начну краснеть!» Ранд громко откашлялся.
– Если вы обождете в коридоре, я передам вам оставшуюся одежду. Честное слово.
Одна из женщин тихонько хихикнула, даже губы Элансу дрогнули, но шатайян кивнула и жестом указала остальным забрать связанные узлы. Она уходила последней и в дверях, приостановившись, прибавила:
– И сапоги тоже. Морейн Седай сказала – все.
Ранд открыл было рот, но потом захлопнул. Уж сапоги-то еще были точно хорошими – пошитые Олвином ал’Ваном, сапожником в Эмондовом Лугу, разношенные и удобные. Но если для того, чтобы шатайян оставила его одного и дала ему шанс уйти, нужно отдать сапоги, то он готов на такую жертву, он готов отдать ей все, что бы ей еще ни вздумалось попросить. У него и так нет времени.
– Да! Да, конечно. Честное слово.
Ранд закрыл дверь, буквально выталкивая Элансу из комнаты.
Оставшись один, он бухнулся на кровать и принялся стаскивать сапоги – они были вполне хорошими: кожа немного потертая, кое-где потрескалась, но носить их еще можно, крепкие и в самый раз по ноге, – затем торопливо разделся, бросив все в кучу на сапоги, и, так же торопясь, ополоснулся в тазу. Вода обожгла холодом: на мужской половине вода всегда была ледяной.
У гардероба были три широкие дверцы, украшенные по-шайнарски незатейливой резьбой, напоминающей вереницы водопадов и озер между скал. Распахнув центральную створку, Ранд на минуту оторопел при виде того, что заменило ту немногую одежду, которую он принес с собой. Дюжина кафтанов и курток с высоким воротом, из лучшей шерсти, скроенных не хуже, чем те, что Ранду доводилось видеть на плечах купцов или лордов, богато расшитых, как праздничные одежды. Целая дюжина! По три рубашки к каждой куртке – льняные и шелковые, с широкими рукавами и плотными манжетами. Два плаща. Два, когда он всю жизнь обходился всего одним! Один плащ был из обыкновенной толстой шерсти темно-зеленого цвета, другой – густо-голубой, с жестким воротником-стойкой, украшенный вышитыми золотом цаплями… и высоко на левой стороне груди, где лорд мог бы носить свой герб…
Рука медленно ползла по плащу сама собой. Будто неуверенные в том, что чувствуют, пальцы коснулись вышитого змея, свернувшегося чуть ли не кольцом, но змея с четырьмя лапами и золотой львиной гривой, в золотой и темно-красной чешуе; каждая лапа оканчивалась пятью золотыми когтями. Рука Ранда отдернулась, словно обжегшись. «Помоги мне Свет! Сделала ли это Амалиса или Морейн? Многие ли видели это? Многие ли знают, что это такое, что оно значит? Один – уже будет слишком много. Чтоб я сгорел, она вовсю старается, чтобы меня убили. Проклятая Морейн даже разговаривать со мной не желает, а теперь подарила мне проклятую красивую одежду, чтобы я в ней и умер!»
От легкого скрипа двери Ранд чуть из шкуры своей не выскочил.
– Все? – донесся голос Элансу. – Вплоть до последней ниточки. Вероятно, мне было бы лучше…
Раздался скрип – словно бы она пыталась повернуть ручку двери.
Вздрогнув, Ранд понял, что он все еще голый.
– Уже почти все! – крикнул он. – Мир! Не входите! – Поспешно он собрал то, что когда-то носил, сапоги, все. – Я принесу! – Прячась за дверь, Ранд открыл ее лишь настолько, чтобы сунуть узел в руки шатайян. – Это – все.
Элансу постаралась заглянуть в приоткрытую дверь:
– Вы уверены? Морейн Седай сказала – все. Может быть, мне лучше просто заглянуть и удостовериться…
– Это все! – прорычал Ранд. – Честное слово!
Он плечом надавил на дверь, захлопнув ее перед носом Элансу, и услышал с той стороны смех.
Ворча, Ранд торопливо одевался. Он не мог допустить, чтобы у кого-нибудь нашелся предлог войти к нему. Серые штаны оказались более облегающими, чем те, что были ему привычны, но все равно удобными, а рубашка с пышными рукавами сияла белизной, которая вполне удовлетворила бы любую хозяйку в Эмондовом Лугу в день стирки. Высокие, по колено, сапоги пришлись впору, да так, будто он их носил целый год. Ранд надеялся, что причиной тому искусство сапожника, а не Айз Седай.
Вся одежда, если ее сложить, наверняка бы образовала кучу высотой с Ранда. Но юноша уже привык к роскоши чистых рубашек, к тому, что не нужно носить штаны день за днем, пока от пота и грязи они не становились такими же жесткими, как и сапоги, а потом надевать и надевать их опять. Ранд достал из ларя седельные сумки и что смог запихал в них, потом с неохотой расстелил на постели причудливый плащ и набросал на него еще несколько рубашек и штанов. Свернутый опасным знаком внутрь и затянутый веревкой так, чтобы его можно было бы повесить на плечо, плащ немногим отличался от узлов, что несли с собой парни, которых он встречал на дорогах.
Через бойницы в комнату ворвался раскат фанфар – труб, приветствующих из-за городских стен, труб, откликающихся с крепостных башен.
– При первой возможности спорю вышивку, – пробормотал Ранд. Как-то он видел, как женщины, ошибившись или разочаровавшись в узоре, распускали вышитое ими, и со стороны эта процедура непосильной не выглядела.
Оставшуюся одежду – по правде говоря, бо́льшую ее часть – Ранд затолкал обратно в гардероб. Не нужно оставлять доказательства бегства, да к тому же такие, которые обнаружит первый же заглянувший в комнату после его ухода.
По-прежнему хмурясь, Ранд опустился на колени возле своей кровати. Выложенные плиткой помосты, на которые опирались ножки кроватей, представляли собой печи, где притушенный огонь, горя всю ночь, сохранял постель теплой даже в самую холодную ночь шайнарской зимы. В это время года ночи были холоднее, чем Ранд привык, но теперь хватало и одеяла. Открыв заслонку, он вытащил сверток, оставить который не мог. Юноша порадовался про себя, что Элансу не пришло в голову, что там кто-нибудь может хранить одежду.
Водрузив узел на одеяла, он отвязал уголок и отогнул его. Плащ менестреля, вывернутый наизнанку, чтобы скрыть от чужих глаз сотни покрывающих его заплат – заплат всех вообразимых расцветок и размеров. Сам плащ был вполне плотным и целым, а по многоцветью заплат всегда безошибочно узнавался менестрель. Это плащ менестреля. Был когда-то плащом менестреля.
Внутри узла сиротливо жались друг к другу два жестких кожаных футляра. В большом хранилась арфа, к которой Ранд не прикасался. «Арфа – не для неуклюжих фермерских пальцев, парень». В другом, узком и длинном, лежала украшенная золотой и серебряной гравировкой флейта, которой юноша, с тех пор как ушел из дома, не раз зарабатывал себе ужин и ночлег. На флейте его научил играть Том Меррилин – перед тем как погиб. Ранд, касаясь инструмента, всегда вспоминал менестреля, проницательные голубые глаза Тома, его длинные седые усы, то, как Том сует ему в руки свернутый плащ и кричит, чтобы он убегал. А потом Том побежал сам, кинжалы как по волшебству появились у него в руках, совсем как на представлении, и бежал он сразиться с мурддраалом, что шел убивать Ранда и Мэта…
С душевным трепетом Ранд вновь затянул узел.
– С этим покончено. – Раздумывая о ветре, налетевшем на него на верхушке башни, он добавил: – Странные дела случаются так близко от Запустения.
Он не был уверен, что верит в это. Во всяком случае, не так, как полагал, очевидно, Лан. В любом случае, даже не появись тут Престол Амерлин, ему уже давно было пора уходить из Фал Дара.
Натянув на себя отложенную куртку густого темно-зеленого цвета, напоминавшего ему о лесах в родных краях, о Тэмовой ферме в Западном лесу, где он рос, о Мокром лесе, где он учился плавать, Ранд застегнул пояс с мечом, отмеченным знаком цапли, на другой бок повесил ощетинившийся стрелами колчан. Лук со снятой тетивой стоял в углу рядом с луками Мэта и Перрина – длинный, на две ладони выше юноши, посох. Ранд сам вырезал его вскоре после возвращения в Фал Дара, и, кроме него, лишь Лан и Перрин могли натянуть его. Просунув скатку одеял и новый плащ под петли на своих вьюках, он повесил узлы на левое плечо, забросил поверх них седельные сумки и взял лук. «Оставить правую руку свободной, – подумал Ранд. – Заставить их думать, что я опасен. Может быть, кто-то так и решит».
Дверь, скрипнув, отворилась, открыв взору почти опустевший коридор; один слуга в ливрее пронесся мимо, но он ограничился лишь тем, что бросил на Ранда мимолетный взгляд. Едва стремительные шаги стихли, Ранд выскользнул в коридор.
Он пытался идти естественной, небрежной походкой, но с седельными сумками на плече и узлами за спиной выглядел он тем, кем и был на самом деле, – человеком, отправляющимся в дальний путь и не собирающимся возвращаться. Ранд прекрасно понимал, как выглядит со стороны, но поделать ничего не мог. Вновь взревели трубы, теперь, внутри крепости, звуча чуть глуше.
У Ранда была лошадь, высокий гнедой жеребец, в северной конюшне, прозываемой «Конюшня лорда», рядом с воротами для вылазок, через которые лорд Агельмар обычно отправлялся на верховую прогулку. Сегодня навряд ли лорд Агельмар или же кто-то из его семьи решит прокатиться верхом, и в конюшне могут оказаться разве что двое-трое младших конюхов. До «Конюшни лорда» из комнаты Ранда было два пути. Один вел в обход всей крепости, огибая личный сад лорда Агельмара, потом по дальней стороне цитадели и через кузницу, теперь тоже наверняка опустевшую, и на конюшенный двор. Пока доберешься до лошади, уже сто раз успеют отдать распоряжения начать поиски. Другой путь был много короче: сначала через внешний крепостной двор-плац, где как раз сейчас вот-вот должна появиться Престол Амерлин, а в придачу к ней – дюжина или даже больше Айз Седай.
При этой мысли кожу защипало; с него уже довольно Айз Седай на всю жизнь здравомыслящего человека. Одной и так хватило по горло. Все сказания говорят об этом, и он твердо знал это. Но Ранд удивился, когда ноги понесли его к внешнему двору. Скорей всего, увидеть легендарный Тар Валон ему никогда не доведется – такого риска он себе позволить не мог ни теперь, ни когда-нибудь в будущем, – но можно напоследок одним глазком глянуть на Престол Амерлин до своего ухода. Все равно что повидать королеву. «Нет ничего опасного в одном взгляде, да еще и издали. Останавливаться я не буду и уйду раньше, чем она успеет понять, что я был там».
Ранд потянул тяжелую, окованную железными полосами дверь, ведущую во внешний двор цитадели, и шагнул в тишину. Народ густо усеивал дорожки для часовых по верху каждой стены – солдаты с хохолками на макушке, слуги в ливреях, челядинцы, еще не успевшие отмыться от грязи, все плотно прижатые друг к другу; на плечах у многих сидели дети, глядя поверх голов старших, другие ребятишки протискивались вперед, вытягивая шею между коленей и под локтями у взрослых. На галереях для лучников было не протолкнуться, они казались забитыми, будто бочки яблоками, даже в узких бойницах стен виднелись лица. Плотная людская масса окаймляла двор крепости еще одной стеной. Все в молчании смотрели и ждали.