Нерон. Родовое проклятие

Margaret George

THE CONFESSIONS OF YOUNG NERO

Copyright © 2017 by Margaret George

Оформление обложки Егора Саламашенко

Карты выполнены Юлией Каташинской

© И. Б. Русакова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Бобу Фейбелу, который много лет назад предложил: «Почему бы тебе не сделать своим героем императора Нерона?»

Профессорам Античности Барри Б. Пауэллу и Уильяму Айлварду из Висконсинского университета в Мэдисоне за переводы и за то, что помогли познакомиться и пообщаться с Нероном.

Моему вдумчивому и проницательному редактору Клэр Зайон и моему бессменному и незаменимому агенту Жаку де Шпельберху, которые с энтузиазмом приняли идею рассказать историю Нерона и всецело меня поддерживали.

I

Локуста

Я не в первый раз в заточении, поэтому надеюсь, что оно лишь для виду и новому императору Гальбе скоро понадобятся мои уникальные способности; он втайне пошлет за мной, и я снова буду свободно прогуливаться по залам императорского дворца. Там я чувствую себя как дома. Может ли быть иначе? Я много лет оказываю властям предержащим своевременные услуги.

Я – отравительница. Почему не сказать это прямо? И не какая-нибудь отравительница из старых времен, а настоящий знаток и первая в своем деле. Великое множество людей хотят стать второй Локустой, то есть мной, в будущем. Поэтому-то я и основала академию – чтобы передать свои знания и подготовить следующее поколение отравителей, ведь Рим всегда будет в них нуждаться.

Я могла бы посокрушаться и рассказать, как мне жаль, что Рим опустился до такого, но с моей стороны это было бы лицемерием. К тому же я не уверена, что смерть через отравление – не лучшая из смертей. Подумайте о способах умерщвления, которые предлагает Рим. Вас могут разорвать на арене дикие звери, могут удушить в тюрьме Туллианум[1], ну и самое пресное – могут приказать вскрыть себе вены, и вы истечете кровью, как жертвенное животное. Вот еще! А от хорошего яда я не откажусь. Разве Клеопатра на своем ложе не приняла с благодарностью яд змеи, который сохранил ее красоту нетронутой?

Покойного императора Нерона я впервые увидела, когда он был еще совсем ребенком и носил имя Луций Домиций Агенобарб, данное ему при рождении. Он был в низшей точке своей жизни – брошенное дитя во власти его дяди Калигулы. (Это уже потом он не оставлял меня без дела!) Его отец умер, его мать Агриппина была в изгнании, а дядя часто забавлялся с ним, как со своей игрушкой.

Помнится, он был славным ребенком – впрочем, он всю жизнь оставался славным и умел расположить к себе, – но робким. Его многое пугало, но больше всего – громкие звуки и те моменты, когда дядя неожиданно призывал его к себе. Была у Калигулы такая привычка – посылать за людьми посреди ночи. Однажды он вынудил меня посетить во дворце ночное театрализованное представление, где сам выступал в роли Юпитера. Иногда, как в тот раз, все проходило безобидно. А иногда заканчивалось смертью какого-нибудь беззащитного призванного бедняги. В общем, Нерон (давайте я буду так его называть, как во избежание путаницы называю Калигулу Калигулой, а не Гаем Цезарем Германиком) очень рано осознал, насколько опасен – смертельно опасен – его дядя.

О, какие воспоминания!

Здесь, в моей камере, я ловлю себя на том, что постоянно к ним возвращаюсь. Так легче скоротать время в ожидании того дня, когда Гальба пришлет за мной, чтобы поручить работу. Я знаю, он призовет меня!

II

Нерон

Луна, круглая и яркая, освещала озеро – тоже круглое. Из-за этого казалось, будто луна опустилась на землю и многократно увеличилась в размере. Золотистым светом она поднималась вверх по склонам окружавших озеро холмов и превращалась в яркий шар высоко в небе.

Лунный свет заливал широкую палубу корабля. Я сидел рядом с дядей и слушал, как он речитативом возносит хвалы богине Диане, храм которой стоял на берегу. Само озеро для дяди тоже было сакральным.

Помню красные отсветы факелов на лицах окружавших меня людей – они так контрастировали с голубовато-белым лунным сиянием, которое окрашивало все остальное. Дядя был похож на демона в преисподней.

Это все впечатления, промельки ни с чем не связанных воспоминаний. Отражение в воде, факелы, высокий козлиный голос дяди; нервный смех тех, кто был тогда рядом; холодный воздух.

Мне было всего три года, так что неудивительно, что воспоминания столь обрывочны.

А потом передо мной всплыло лицо дяди.

– Что же мне делать с выкормышем этой суки? – произнес он шелковым голосом.

Снова нервный смех. Грубые руки берут меня за плечи и поднимают в воздух. Я беспомощно дрыгаю ногами.

– А вот что! Я принесу его в жертву богине!

Дядя решительно подходит к поручням и держит меня над водой, покрытой рябью. Я все еще вижу волнообразное отражение луны, оно как будто ждет меня.

– Богиня хочет человеческой жертвы, а что может быть лучше, чем этот мой мелкий сородич и потомок божественного Августа? Для Дианы все самое лучшее. И возможно, это послужит искуплением за те времена, когда Август с большим усердием поклонялся ее брату Аполлону. Так-то!

И я взлетел в воздух, а потом плюхнулся в воду.

Вода была такой холодной, что я даже вскрикнуть не смог и сразу стал тонуть. А потом меня схватили сильные руки и вытащили из воды – я вдохнул. Меня усадили на палубу. Рядом, подбоченившись, стоял дядя.

– Не повезло сегодня, повезет завтра, да, Херея? Ты слишком мягкосердечен, если спас из воды этот мусор. Все, что приносит в мир моя сестра, испорчено.

III

Я сидел рядом с Хереей, меня трясло от холода. С моего места просматривалась вся покрытая мозаикой палуба огромного корабля. Белая мраморная рубка сияла в лунном свете.

Сумасшедший, который бросил меня в воду, теперь расхаживал туда-сюда и смеялся. В следующий раз я услышал точно такой же смех, когда стал старше, – так повизгивала, хныкала и подвывала посаженная в клетку гиена.

«Забери меня, забери меня с этой лодки!» – умолял я любого из богов, лишь бы кто-то меня услышал.

Херея положил мне на плечо огромную ладонь:

– Вставай, парень, чтобы согреться, надо походить.

Он заставил меня подняться и водил вдоль палубы, пока я снова не почувствовал онемевшие от холода ноги. Когда мы проходили мимо гребцов, они поворачивали в нашу сторону голову, как цветок на стебле. Один или два улыбнулись, остальные были похожи на расставленные на палубе статуи.

– Видишь, уже близко. – Херея поднял меня на руки и указал пальцем в сторону суши. – Скоро мы сойдем на берег и вернемся домой.

Как и когда я вернулся домой, не помню. Я уже говорил, что те ранние воспоминания словно подернуты туманом и не связаны между собой. Они как облака, проплывающие в моей голове, – каждое само по себе, и каждое вмещает что-то свое.

Моя маленькая кровать в доме тети, где я жил, была узкой и жесткой. Думая о ней, я даже чувствую грубые простыни, но что еще было в той комнате, увидеть не могу. Знаю, что дом был в сельской местности: по утрам я слышал кукареканье петухов и помню, как собирал на соломенной подстилке теплые яйца. А еще помню много самых разных бабочек и цветы на длинных стеблях – теперь я знаю, что это были сорняки.

Я звал тетю Бабочкой, потому что одним из ее имен было Лепида, что означает «прекрасная и утонченная», а она была очень красивой. Ее волосы отливали медью, но не яркой, будто только что начищенной, а потускневшей от пыли. Будучи младшей сестрой моего отца – он умер до того, как я успел его узнать, – она рассказывала мне о нем разные истории. Однажды я вслух заметил, что у нее волосы светятся на солнце.

– В нашем роду у всех волосы цвета бронзы, – рассмеялась тетя в ответ. – Вот у тебя волосы светлые, а я все равно вижу легкий бронзовый оттенок. Хочешь, расскажу, почему так получилось?

– Конечно хочу!

В надежде, что история будет длинной, я поудобнее устроился рядом с тетей.

– Хорошо, слушай. Когда-то очень давно один из наших предков шел по дороге и вдруг увидел двух высоких и красивых молодых мужчин.

– Это были боги? – попробовал угадать я.

Когда вдруг возникают высокие незнакомцы, это всегда боги.

– Да, боги-близнецы – Кастор и Поллукс. Они сказали нашему предку, что римляне одержали победу в великой битве, затем велели ему пойти в Рим и всем об этом рассказать. А чтобы доказать, что они боги и говорят правду, близнецы прикоснулись к его черной бороде, и борода сразу стала рыжей. Так наш род получил свое прозвище: Агенобарбы, Рыжебородые.

– У моего отца тоже была рыжая борода?

Я хотел больше узнать об отце, хотел услышать, что он был прославленным героем, а его смерть явилась настоящей трагедией. Позже я понял, что ни то ни другое не соответствовало действительности.

– О да, он был истинным Агенобарбом. А еще наш род необычен тем, что его мужчины носят только два имени: Гней и Луций. Имя твоего отца – Гней, тебя зовут Луций. Твоего деда тоже звали Луцием, он был консулом, но еще и колесничим, причем прославленным.

У меня были игрушечные колесницы из слоновой кости, я любил устраивать гонки на полу.

– А когда я смогу стать колесничим?

Тетя Бабочка запрокинула голову и рассмеялась:

– Еще не скоро. Чтобы править колесницей, надо быть очень сильным. Поводья придется держать крепко, иначе их у тебя вырвут лошади. К тому же колесница так подпрыгивает, что можно выпасть, а это крайне опасно.

– А если в маленькую колесницу запрячь пони, я с такой управлюсь?

– Может быть, – сказала тетя. – Но ты все равно еще слишком молод для этого.

Я действительно помню тот разговор про колесницы и рыжие бороды. А вот почему жил у тети Бабочки и что случилось с моими матерью и отцом, понятия не имел. Я знал, что отец умер, но о матери не знал ничего, кроме того, что ее со мной не было.

Тетя определила ко мне двух наставников. Одного звали Парис, он был актером и танцором. Второго звали Кастор, и он работал парикмахером. Он брил бороду тетиному мужу (не рыжую, а обычную коричневую), зашивал порезы и еще много чего полезного умел делать. Парис лишь развлекал меня. Он только и делал, что играл и притворялся кем-то другим. Сначала он рассказывал историю – обычно про греков, потому что у них лучшие истории, – а потом изображал всех ее героев. В жизни Парис был темноволосым и не очень-то высоким, но, клянусь, изображая Аполлона, он становился выше, а глаза и волосы его светлели.

– Нет, малыш, – рассмеялся Парис, когда я ему об этом сказал, – это все твое воображение. Такая у актера работа: благодаря ему ты видишь и слышишь то, что ты представляешь в голове.

– Значит, актеры занимаются магией?

Парис быстро огляделся по сторонам, в глазах у него промелькнул испуг.

– Конечно нет! Магия только в твоих мыслях.

Это было незадолго до того, как я узнал, что колдовство запрещено и что именно его практиковали в этом доме.

Расти единственным ребенком в доме как-то странно. Играть мне было не с кем, кроме разве что Париса – который во многом казался ребенком, но все же оставался взрослым – и детей-рабов. Тете не нравилось, что я играю с этими детьми, но она не могла следить за мной весь день, да и чего еще ей было от меня ожидать?

Скажу прямо: я был одинок. Одинок, словно в молитвенном уединении; словно в тюрьме – так может быть одинок лишь тот, кто не такой, как все. Тетя не уставала повторять, что выделяться и отличаться от других – это особое качество сродни славе, но для меня это было сродни наказанию или заключению.

Я обретал свободу, играя с детьми-рабами моего возраста или изображая разных персонажей, чему меня учил Парис. Иногда я выступал в роли какого-нибудь бога, иногда – в роли девушки: например, играл Персефону, когда Парис изображал Аида (мы всегда использовали греческие имена, а не римские, Прозерпина и Плутон). Порой я изображал взрослых. На сцене – на самом деле это был внутренний двор – я мог быть кем угодно, а в реальной жизни, как постоянно напоминала мне тетя, я был потомком божественного Августа. Но, как рассказал мне Парис, моим предком был еще и соперник Августа, Марк Антоний. И для меня Антоний был гораздо интереснее, чем скучный, лишенный эмоций божественный Август.

– Антоний отправился на восток, в земли, где говорили на греческом, и в Египет. Там он наслаждался музыкой, цветами, вином и дионисийскими мистериями. Он командовал огромным флотом, а его жена Клеопатра была царицей Египта. Он…

– Разрушил себя и опозорил звание римлянина, – прервал рассказ Париса резкий голос.

Мы обернулись и увидели, что в дверях стоит муж тети, Силан. Он редко бывал дома, поэтому его неожиданное появление испугало нас вдвойне. Силан подошел ко мне, наклонился и посмотрел прямо в глаза:

– А теперь пусть Парис расскажет тебе всю историю. – Он вскинул голову и посмотрел на моего трясущегося от страха наставника. – Продолжай, Парис!

– Уф… у берегов Акция его флот сошелся в морской битве с флотом Октавиана Августа, и он потерпел поражение.

– Однако, вместо того чтобы упасть на меч, как поступил бы любой уважающий себя римский генерал, он бежал обратно в Египет, – подвел итог Силан. – Перед тем как переметнуться на восток, он женился на сестре Августа и оставил с ней двух прекрасных дочерей, Антонию Старшую и Антонию Младшую. Божественный Август и Марк Антоний оба твои предки. И никогда не забывай, что ты наследник Марка Антония – римлянина, а не развращенного и опозоренного грека.

Силан говорил с такой яростью в голосе, что я сразу кивнул, лишь бы он отвел от меня взгляд. Наконец Силан выпрямился и велел Парису вернуться к нашим обычным занятиям и выкинуть эту греческую чушь из головы.

В общем, все обошлось, а когда Силан удалился, я спросил Париса:

– Но что было с Антонием после возвращения в Египет?

– Август настиг его там, и он умер. Он похоронен в Египте, а не в Риме. Что ж, Египет – очень интересное место, там древние руины и громадные пирамиды, множество гробниц… Весьма неплохое место для вечного упокоения, – громко сказал Парис, а потом уже шепотом заметил: – У Антония в Египте были еще дети, Август привез их сюда и воспитал, как римлян.

– И они были хорошими римлянами?

– Насколько можно судить – да. Девочка выросла и стала царицей Мавритании, а ее сын уже потом вернулся в Рим. Он мог бы стать твоим кузеном[2].

– А что с ним случилось?

– Калигула приказал его казнить, потому что он осмелился появиться в присутствии императора в пурпурных одеждах. Теперь понимаешь, как тебе повезло, что он всего лишь выбросил тебя за борт? Да еще и позволил вытащить из воды, а потом только посмеялся.

Однажды тетя призвала меня к себе. Она держала на руках младенца и счастливо улыбалась, потом поставила его на пол. Малыш покачнулся и сделал несколько неуверенных шажков, при этом булькал и лепетал что-то бессвязное.

– Вот, теперь тебе есть с кем играть! – сообщила тетя, будто я мог играть с соплей, которая ни ходить, ни говорить толком не умеет. – Моя внучка Октавия!

То есть она решила, что мне лучше играть с этой мелкотней, чем с детьми-рабами? И что мне с ней делать?

Я наклонился, чтобы лучше разглядеть малышку. Она потянулась и вцепилась мне в волосы, а потом заплакала. Очень неприятное создание. Я выпрямился и только тогда заметил, что из-за плеча тети выглядывает женщина.

– Это твой маленький кузен? – спросила, выйдя вперед, незнакомка так, как будто и правда ожидала, что малышка ответит; когда же этого не произошло, обратилась ко мне: – О, маленький Луций, у тебя волосы вьются, как у всех в нашей семье! Это очень хорошо! У меня тоже.

Она немного взбила свои кудри.

– Знаешь, мы с тобой двоюродные родственники… то есть очень близкие!

Она наклонилась и поцеловала меня в обе щеки. Я сразу почувствовал аромат толченого корня ириса. Голос у нее был низкий и теплый.

– Я мама Октавии. Надеюсь, вы полюбите друг друга.

Тетя Лепида ревниво за нами наблюдала.

– Это моя дочь Мессалина, – представила она. – И хотя она замужем и сама уже мама, у вас разница всего в семнадцать лет.

– Как я вам завидую, – сказала Мессалина сладким и тягучим, как сироп, голосом. – Живете на природе… я так по этому скучаю.

– Она живет в Риме вместе с мужем Клавдием, – пояснила мне тетя. – Он брат твоего прославленного деда Германика.

– Наверное, очень старый, – ляпнул я.

– Если встретишь его, никогда так не говори! – рассмеялась Мессалина, и смех ее был столь же чарующий, как и голос.

Хоть я и был тогда совсем юным, сразу отметил про себя, что она не стала оспаривать мои слова.

– Так, значит, у нас гости… семьи? – спросил Силан, входя в комнату.

– Да, гости семьи, – проворковала Мессалина.

– Гости семьи – самые желанные гости, – заверил Силан.

Почему они все время упоминают семью? И почему всегда собранный и невозмутимый Силан вдруг так разволновался?

– Да, давно… очень давно вы нас не навещали. Но я понимаю, из Рима выбраться не так просто.

– Но и не так уж трудно, если очень захотеть, – сказала Мессалина и чуть подалась ему навстречу.

Это был лишь один шаг, такой маленький, что я его заметил только потому, что наши ступни оказались рядом.

– Уверен, Клавдий очень ценит твое присутствие, – сказал Силан и едва заметно попятился.

Почему эти взрослые двигаются как крабы, хоть и медленно? Тут Октавия завопила, появилась рабыня и взяла ее на руки.

– Давайте насладимся подогретым вином, – предложил Силан. – В эти дни нам так не хватает тепла.

Они вышли из комнаты, предоставив меня самому себе.

«Порядок» – любимое слово Силана, только вот поддерживать порядок в семье было очень сложно: из-за множества близкородственных браков казалось, что все друг другу родня. Одной из моих любимых комнат в доме тети была та, где стояли бюсты предков. Я часто и подолгу их разглядывал, так что внешность связалась с именем. Все они давно умерли, и я не мог с ними повстречаться, и в то же время они казались мне вполне живыми, как прочие родственники, ведь их имена постоянно всплывали в разговорах. Великий Германик, Антония Старшая, Марк Антоний, Октавия Младшая… Можно было подумать, что они живут где-то по соседству.

В этой тихой комнате, не знавшей смены времен года (зимой мраморные полы были теплыми, а летом – прохладными, но воздух всегда стоял одинаковый), главенствовали бюсты. Это было их маленькое царство. Все беломраморные, и только один Марк Антоний – из темно-красного порфира. Густые волнистые волосы, мощная шея – я представлял его мускулистым и коренастым. Он казался каким-то взъерошенным, и я был уверен, что никогда бы его ни с кем не перепутал.

Рядом стоял бюст Антонии Старшей. Такой свою дочь Антоний не знал, ведь в последний раз он видел ее маленькой, в возрасте Октавии. Их бюсты были неподвижны и навеки разлучены. Я внимательно изучил ее лицо. Хотелось бы мне назвать бабушку красавицей, но она была самой обычной дурнушкой: сколько раз с такой ни встреться, все равно не запомнишь лицо. Говорят, ее младшая сестра, моя прабабушка по другой линии, была гораздо красивее. Она умерла, когда я родился или чуть раньше. Возможно, когда-нибудь я увижу ее бюст и смогу сравнить с сестрой.

Бюст главы нашего рода Германика был крупнее всех и стоял особняком. Мой предок был красив и молод, таким и останется в наших историях. Смерть он встретил, когда правил вдали от Рима. Порой людей, которые умирают, не исполнив своего предназначения, превозносят вопреки их заслугам. Так случилось и с Германиком. Я слышал, как люди сетовали, что судьба обманула его и не дала стать великим императором. Но кто знает, каким императором он бы стал? Надежды далеко не всегда оправдываются, и бутоны не всегда превращаются в прекрасные цветы. Если Германик был невзрачным цветком, смерть спасла его от разоблачения.

Было еще много других бюстов: Луции и Гнеи из рода Агенобарбов и их жёны, черты которых слабо угадывались в их потомках. Я решил, что все они жили в далеком туманном прошлом, и не стал тратить на них время.

IV

Время на вилле тети тянулось очень медленно, но не могу сказать, что один день был похож на другой. В солнечную погоду двор был словно позолочен, но чаще стояли холод и сумрак, и мы сидели в доме, греясь возле жаровен. В общем, скука и почти никаких развлечений. Я мог часами играть со своими колесницами, растянувшись на полу, и меня никто бы не заметил.

Сбор урожая оливок нарушил однообразное течение дней. Это было осенью, и мне поручили идти за рабами и следить, чтобы ни одна оливка не осталась лежать на земле. На самом деле это придумали, чтобы чем-то занять маленького мальчика, но у меня, пока я высматривал на земле маленькие округлые плоды, было ощущение, что я выполняю очень важную и нужную работу. Многие оливки были побиты и раздавлены, в воздухе висел густой и сладкий запах оливкового масла.

– Жидкое золото, – сказал мне надсмотрщик. – И намного полезнее, чем настоящее. Оно и в еду годится, им можно освещать жилье, с его помощью залечивают раны и смягчают сухую кожу, в него можно макать хлеб… Настоящий дар богов. Без оливкового масла мир стал бы безвкуснее, а твоя тетя – беднее. Оливки, может, и не такие притягательные, как золото, но они уж точно более надежный источник дохода.

У нас за спиной послышался шум, я обернулся и увидел, что к нам идет тетя Лепида с каким-то мужчиной – то ли хромым, то ли качавшимся на ходу.

– Клянусь Посейдоном, это же сам Клавдий! – изумился надсмотрщик.

А потом он повернулся ко мне и улыбнулся, причем улыбка его была скользкой, словно оливковое масло, которое он только что расхваливал.

– Да, урожай в этом году прекрасный, – говорила тетя спутнику, пока тот рассеянно смотрел по сторонам и подергивал свой плащ.

– Я в-в-вижу, – сказал мужчина, глядя на оливковую рощу, разросшуюся по склонам холмов.

Солнечный свет падал на деревья под косым углом, придавая зеленой листве серебристо-серый оттенок.

– Видеть вас – большая честь для нас, о принц, – низко поклонился надсмотрщик.

Я быстро огляделся по сторонам: все вокруг поклонились, и я тоже поклонился.

– Т-ты не обязан мне к-кланяться. – Мужчина взял меня за руку, и я сразу выпрямился. – Я твой д-двоюродный дед Клавдий, б-брат твоего деда Германика.

Я чуть не рассмеялся, но вовремя удержался. Это что, шутка? Все говорили, что Германик был воплощением мужественности, а судя по бюсту в комнате тети, он еще и красив был, как Аполлон. Этот же человек – какая-то развалина, а не мужчина.

– Тем больше у нас оснований беречь его как дражайшее сокровище, – сказала тетя Лепида и взяла Клавдия за руку (тот как будто растерялся). – Он – все, что нам осталось от этого образцового воина.

– Я не р-реликт! – возмутился Клавдий.

– Нет, ты – супруг моей любимой Мессалины, а слишком хорошо для нее не бывает.

О, Мессалина! Женщина, которая источает спелость, превосходящую спелость всех оливок на этих холмах. Та странная женщина с неинтересным ребенком.

– Она в п-пути, – сказал Клавдий. – З-задержалась в Риме, но с-следует за мной.

– Я благодарна, что ты взял ее с собой. В последнее время я так редко ее вижу.

– Н-новый ребенок т-требует внимания, так что я т-тоже редко ее в-вижу.

Клавдий улыбнулся, а тетя вдруг наклонилась ко мне, будто захотела поделиться чем-то очень интересным.

– Луций, у тебя появился кузен… Малыш по имени… как его зовут, Клавдий?

– Т-тиберий Клавдий Германик. Г-германик – чтобы сохранить б-благородное имя и показать, что линия п-продолжается.

Так я впервые услышал имя своего будущего соперника, который претендовал на мою жизнь и мое положение.

В следующий момент Клавдия всего передернуло, и он стал заваливаться на надсмотрщика, едва не сбив того с ног. Глаза у него закатились, челюсть отвисла.

– Тише-тише… – Тетя поддержала Клавдия. Она вытерла его лоб и погладила по щеке, потом повернулась к нам и сказала: – С ним случаются такие припадки, но быстро проходят. Не обращайте внимания.

Если бы мы могли! Я во все глаза смотрел на Клавдия. Лицо у него было каким-то пустым, будто в него вошел дух (повар рассказывал мне о духах или демонах, способных завладеть человеком). А потом все прошло, в точности как говорила тетя. Клавдий заморгал, закрыл рот и вытер ладонью стекавшую по подбородку слюну. Он огляделся по сторонам, словно припоминая, где находится.