Искушение ночи

Глава 4

Виктория почти не слышала шелеста своих юбок и стука сапог Рейберна по полу, не слышала, как барабанит по окнам дождь. Все звуки тонули в ее хриплом дыхании и стуке сердца. Она никак не могла вернуть себе самообладание. Слава Богу, герцог ничего не замечает. Иначе бросил бы на нее один из своих косых слишком понимающих взглядов. Что же с ней происходит? Ведь она не дебютантка!

Без сомнения, ее тело бурно реагировало на близость Рейберна. Он был очень привлекательным и в то же время очень опасным. И все же Виктория согласилась на эту безумную сделку. После многих лет воздержания это казалось абсурдным. Хитрая, сдержанная, расчетливая – именно такой она была. Но какое свойство характера привело ее к безумному договору, который теперь лежал в ящике ее ночного столика? Всему виной гроза, сказала она себе, гром, грохочущий в отдаленных холмах. Во время грозы ей всегда было не по себе.

Они прошли через галерею и, когда герцог закрыл дверь, оказались в полной темноте. Хотя ее глаза привыкли к мерцающему сумраку столовой, теперь она видела лишь смутные тени. Но Рейберн не остановился, чтобы найти и зажечь свечу – он даже не замедлил шаг, уверенно двигаясь через черноту, словно ходил этой дорогой вслепую многие годы, словно был рожден для жизни в темноте. Виктория старалась идти с ним в ногу, чтобы не споткнуться. «Нарочитая извращенность и театральность», – подумала она и вздрогнула, когда какая-то статуя внезапно нависла над ней.

– Ступеньки, – прошептал Рейберн, и от его интимного шепота по спине Виктории побежали мурашки. Была ли это та же самая лестница, по которой она спустилась часом раньше, она не знала, но знала наверняка, что они поднялись гораздо выше уровня, на котором располагалась ее комната. Они прошли через череду внутренних комнат – Виктория чувствовала на своем лице холодные пальцы сквозняка и ощущала простор, когда их шаги раздавались в пустоте. Затем они вышли в коридор, такой узкий, что ее развевающиеся юбки касались стены. Снова поднялись по винтовой лестнице. Неожиданно Рейберн остановился.

Виктория стояла в нерешительности, слепая и запыхавшаяся. Щелкнул замок. Появилась узкая полоска света, которая быстро расширялась, превратившись в дверное отверстие. Не успела Виктория опомниться, как герцог прошел в него и потянул ее за собой.

Внутри было чуть-чуть светлее, и Виктория рассмотрела круглую стену, замыкающую комнату, пронзенную полудюжиной широких окон со средниками, расположенных по окружности. Рейберн отпустил ее руку, и она с показной небрежностью подошла к одному из окон. Неистовство грозы ослабло и превратилось в несомый ветром поток дождя. Сквозь него она могла различить крыши и шпили дома одним или несколькими этажами ниже, с высоты они казались не более привлекательными, чем издали. И хотя Виктория смотрела на амбразуры в романском стиле, внимание ее было сосредоточено на герцоге.

Она слышала, что он прошел по комнате тяжелой уверенной поступью, а потом остановился, послышался тихий скрип, и комната тут же осветилась. Она повернулась и увидела, что он бросил горсть углей в маленькую глиняную печку. При их свете она рассмотрела обстановку комнаты. Кровати не было, чего, впрочем, она и ожидала. Пол устилали ковры, и по ним были разбросаны груды пышных подушек, три восточных дивана стояли по окружности.

– Не удивлюсь, если такие будуары расположены по всему вашему дому, – сказала она, скрывая волнение за язвительностью. – Они очень гармонируют с этими руинами.

Рейберн поднял на нее глаза. Лицо у него было непроницаемо.

– А с их хозяином? – Он закрыл дверцу печки, и свет померк. – Эта комната – эксцентричный каприз моего предшественника – одна из немногих, которую удалось сделать жилой за короткий срок. Говорят, безумец держал свою жену в заточении в этой башне.

– Неужели? – тихо произнесла Виктория. Ей представилось, как некая дева медленно сходит с ума, проводя дни и ночи в одиночестве, в обществе грачей, которые вьют гнезда внизу на бастионах.

Герцог фыркнул, нарушив ход ее мыслей.

– У него не было жены. – Рейберн выпрямился, подошел к Виктории и навис над ней. – Пусть это послужит уроком легковерным: люди верят всему, если это достаточно романтично или драматично.

Виктория возмутилась:

– Уверяю вас, я не нуждаюсь в подобных уроках!

Теперь он стоял так близко, что она ощущала его запах – запах одеколона и его собственный, плотский и опьяняющий. Ей хотелось закрыть глаза и вдыхать этот запах, но она сурово остановила себя.

Он коснулся руки Виктории, подвел ее к дивану и усадил рядом с собой.

– Безвкусно, – заявила она.

Герцог напрягся, казалось, он разозлился, но когда заговорил, в голосе его звучала не злость, а сдержанная веселость:

– Бесспорно.

Она чувствовала прикосновение его ноги к своему кринолину, слышала шорох его движений. Виктория поняла, что он пытается запугать ее, заставить почувствовать себя маленькой, слабой, беспомощной. И к ее досаде, это ему отчасти удалось. Виктория сидела, окаменев, но он не прикасался к ней. Когда молчание стало невыносимым, она откашлялась.

– Была бы вам признательна, если бы вы зажгли свечу.

Он ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе звучала насмешка.

– Не сомневаюсь в этом, но предпочел бы нынешней ночью темноту.

Она тряхнула головой и вскочила, Рейберн схватил ее за запястье. Она потеряла равновесие и упала ему на колени, путаясь в юбках, ее локоть ткнулся во что-то мягкое, а голова – во что-то твердое. Рейберн усмехнулся.

– Это моя голова, – бросила она, потирая голову.

– А это мой подбородок, – отозвался он. – И мой живот.

– Так вам и надо, – пробормотала она, растерявшись.

Она попыталась вывернуться и подняться с его колен, чтобы принять более приличную позу, но он, дав ей выпрямиться, крепко прижал ее к себе.

– Ваша светлость, – запротестовала она, – я не привыкла, чтобы со мной обращались так грубо.

– Миледи, – отозвался герцог, касаясь губами ее уха, – должен ли я напомнить вам, что мы заключили договор?

– Нет, не должны, ваша светлость, – ответила Виктория, пытаясь унять дрожь.

Он сжимал ее запястья словно тисками, и Виктория была уверена, что губы у него были такими же твердыми, как голос, как все его тело, к которому она была прижата. Она должна рассердиться, шепнула ей совесть, как положено приличной леди. Вести себя так, будто ее принуждают. Но приличная леди не заключила бы столь позорную сделку с мужчиной. Впрочем, здесь не место для приличий. При этой мысли Виктория почувствовала облегчение и расслабилась.

А герцог усмехнулся тихо и многозначительно.

– Вот моя девочка, – пробормотал он. Она тут же напряглась, и он снова усмехнулся. – Всегда нужно учитывать деликатность вашей гордости, не так ли?

– Не больше, чем вашей, – парировала она.

– Задет. – Все еще обнимая ее, он наклонился так, что щетина на его лице терла ее шею. Его дыхание на ее коже было горячим и влажным, и Виктория едва не задохнулась, но он не поцеловал ее, чего она опасалась и в то же время желала. – Никаких духов, – отметил он. – Ни намека на туалетную воду. Здесь есть что-то... – Он снова втянул в себя воздух, губы его почти касались ее кожи, и она почувствовала легкое головокружение. – Полезная лаванда, без сомнения, чтобы отпугивать моль от одежды. Вы не разочаровываете.

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – сказала она, и голос ее звучал скорее напряженно, чем строго.

Он был рядом, совсем рядом! Его запястья под ее руками были сильные, его тело гибкое и горячее. Он пробудил в ней старые потребности, потребности, которые она игнорировала очень давно, но которые не придется игнорировать этой ночью.– Ваше отличие, – пояснил он. – В нем нет изъянов – по крайней мере вы уверены, что их нет. Бескровная, не вызывающая желаний незамужняя тетушка, которую вы изображаете, не должна заинтриговывать мужчин редкими экзотическими духами, поэтому вы не пользуетесь ими. Но я знаю по опыту, что страх постареть толкает женщину на всевозможные ухищрения, а духи и румяна самые безобидные из них.

Рейберн слегка опустил голову, и его губы оказались на впадинке ее ключицы, немного открытой вырезом скромного платья.

Виктория затаила дыхание. В ее сердцевине свилось тугим клубком напряжение, а предупреждающее покалывание щекотало спину, пока руки и ноги не стали от него тяжелыми. Скоро губы задвигаются – поцеловать ее, попробовать ее, дразнить ее.

Но герцог неожиданно отодвинулся. Виктория разочарованно вздохнула, а в сердцевине у нее еще туже завязалось разочарованное предвкушение, от которого по разгоряченной коже побежали мурашки. Чувствительность ее обострилась до крайности – она ощущала прикосновение жесткого шелка к своим предплечьям, грубость швов платья, каждую косточку корсета, каждую нитку в ткани сюртука герцога, скомканного под ее руками. Но больше всего она ощущала герцога, обжигающего ее через одежду, разделявшую их. Когда он рассмеялся, мягкий порыв дыхания на ее коже показался ей порывом ветра.

– Вы не знаете, – прошептал он, – что никакие духи не могут возбудить сильнее, чем запах вашего тела. Он отпустил ее, и поскольку у нее слегка кружилась голова, она немного подержалась за его запястья, прежде чем поняла, что она свободна. Она уронила его руки и направилась к окну. За спиной у нее чиркнула спичка, и комната на мгновение осветилась.

Она боролась с притяжением герцога чисто инстинктивно, вцепившись в каменные арки по сторонам оцинкованных ромбами стекол, ничего не видя, чувствуя только, что он позади нее горячий, как печка, слыша, как он приближается к ней. Она крепче сжала руками камень, когда он коснулся ее волос, запрокинув ее голову в легкой как перышко ласке, повинуясь какому-то собственному порыву. Виктория напряглась и ждала.

– Что вы чувствуете? – прошептал Рейберн.

– Я не боюсь вас, – не поворачиваясь к нему, произнесла Виктория, голос ее звучал напряженно.

Его рука медленно прошлась по ее шее и задержалась на затылке. Виктория слышала его учащенное дыхание.

– Бояться не надо, – сказал герцог. – Но вы боитесь.

Его рука двинулась. Поворот, освобождение, легкий порыв воздуха – и Виктория поняла, что он расстегнул первую из длинного ряда пуговиц у нее на спине. Внезапно зажатость у нее внутри исчезла, наполнив ее огнем, который бросился от сердцевины к ногам. Ее смутное видение почти совсем исчезло, и она порывисто обернулась, слишком опьяненная, чтобы думать, и притянула к себе голову герцога.

Встреча губ – странная мягкость кожи, необычайный жар, тревожная влажность, которая обещала большее. Виктория почти забыла горькую сладость происходящего, смесь голода и исполнения желания, которая наэлектризовала каждое ощущение. Когда их губы встретились, губы Рейберна никак ей не ответили, но это длилось всего мгновение. Потом они стали твердыми, беря и давая одновременно. Он обнял ее, прижал к себе и слегка приподнял. У Виктории вырвался стон. Грубость ткани была на ее теле как пытка; тело требовало свободы и утешения другим телом.

Ткань была оковами, тюрьмой из шелка и батиста. Когда губы Рейберна ласкали ее губы и шею, даже когда он прижал ее к себе и когда жаркий поток перехватил ей горло – даже тогда она была одна. Как на протяжении долгих пятнадцати лет. Но сейчас она не хотела быть одна. Пусть на одну ночь, даже на один час.

Язык герцога ударил ей в губы. Ближе, ближе. Она открыла их и впустила его, пробуя его, а он исследовал ее язык и нёбо. У него был вкус вина и самого себя, богатый и пьянящий. Она могла бы пить его вечно, а потом, шепнула ей какая-то часть ее сознания, она больше никогда не будет одна.

Наконец поцелуй закончился. Виктория отодвинулась со вздохом и открыла глаза. Герцог спокойно рассматривал ее. Выражение его лица понять было невозможно при свете единственной свечи, которую он зажег у стены.

– Вы полны сюрпризов, – сказал герцог. Голос его звучал хрипло, дыхание было прерывистым. – Будь вы куртизанкой, вы могли одним этим поцелуем заработать состояние. Виктория прерывисто рассмеялась, она слишком остро чувствовала его руки вокруг себя, расстегнутые пуговицы своего платья, а главное – непреодолимое желание поцеловать его еще раз.

– Вообще-то следовало бы дать вам пощечину за это замечание, но у меня нет ни малейшего желания поступать подобным образом.

– Надеюсь. Но это заставляет меня задуматься, насколько я недооценил старую деву Уэйкфилд? – Он провел рукой по ее спине и принялся расстегивать очередную пуговицу.

– Не больше, чем во всем остальном, – ответила Виктория. Он наклонился и накрыл губами ее губы.

На этот раз его пальцы не прекращали свою работу, но торопились, с нарастающим проворством переходя от одной пуговицы к другой вдоль ее спины. Виктория запустила пальцы в его густые волосы, оторвала губы от его губ и спрятала лицо у него на шее, пробуя его, вдыхая его запах специй и мужественности. Ее свободная рука скользнула ему под сюртук – четыре пуговицы, и жилет распахнулся.

Теперь ее платье висело расстегнутым, только рукава и широкий кринолин не давали ему окончательно соскользнуть. Грубые и сильные руки герцога двигались под ним, по ее голой спине, оставляя на теле горячую дорожку, когда он стягивал платье с ее плеч. Она позволила ему вытащить свои руки из рукавов, сначала левую, потом правую. Когда руки освободились, она обвивала его шею, но, завершив начатое, он отодвинул ее от себя на расстояние вытянутой руки и оглядел. Виктория понимала, что ей следует смутиться, ведь теперь лиф ее платья был скомкан вокруг талии, только корсет и сорочка оставались между ее телом и взглядом герцога. Но она не смутилась. Ни малейшего угрызения совести не возникло, когда Рейберн сложил руки на груди и откинулся назад, медленно оглядывая ее. От его взгляда по телу ее пробежала волна жара, новый порыв безумия. Ей хотелось сойти с ума на эту ночь, один раз за столько лет, что и считать их не хотелось.

– Итак? – спросила она, отвечая на его взгляд таким же взглядом.

– Я был прав, – сказал он. – Ваш корсет чудовищен. – Он снова привлек ее к себе. – Но вы сами, конечно, нет.

Она высвободилась и рассмеялась.

– Полагаю, вы мне польстили, – сказала она. Рейберн снова протянул к ней руки.

– Еще не время, – заметила она дерзко. – Снимите вот это.

И она повелительным жестом указала на его жилет и сюртук.

Герцог не шевельнулся. Но в следующее мгновение быстро снял одежду и бросил на пол.

Виктория стала приближаться, но он остановил ее, расстегнул рубашку и воротничок, скинул подтяжки и тоже бросил на пол.

Он был великолепен даже при тусклом свете свечи. Его мышцы вспухали над предплечьями и поперек грудной клетки, а живот был твердым и плоским, широкие плечи сужались к талии, где темная полоска волос исчезала в брюках.

– О! – вырвалось у Виктории.

Он усмехнулся и привлек ее к себе. На этот раз она не противилась. Он протянул руку через расстегнутую талию ее платья к завязкам, которые удерживали нижнюю юбку и кринолин. Несколько рывков – и они развязались, последний рывок – и она стояла в своей опустившейся юбке, а обручи кринолина лежали у ее ног. Герцог легко приподнял ее. Грудь у него была твердой и гладкой, ощущение его кожи было потрясающим под ее шарящими руками. Как давно, как давно... На мгновение она ощутила другие руки на своем теле, вспомнила пылкие слова, которые шептал другой мужчина. Когда ее ноги снова коснулись пола, Виктория обняла Рейберна и положила голову ему на грудь, вдыхая его запах, ощущая прикосновение его тела к своему разгоряченному телу. Она пробовала его, медленно проводя губами по его груди, по жесткой линии подбородка к губам. Какая разница, чье это прикосновение? Какая разница, чьи это губы? Его руки, которые расшнуровывали корсет, замерли и привлекли ее к нему. Он был точно огненная стена, крепкий и пылающий, поглощающий ее. Она готова была пробовать его бесконечно, бесконечно прикасаться к нему и вдыхать его запах. Его губы, его глаза, линии его шеи – все было прекрасно.

Наконец Рейберн отодвинулся, задыхаясь.

– Господи! – воскликнул он. – Подумать только, ведь я собирался научить вас кое-каким приемам!

– Один человек когда-то сказал мне, что самым лучшим приемам научить нельзя, – произнесла она, охваченная воспоминаниями. – Он сказал, что их направляет желание и вызывает интуиция страсти.

– А вот это – интуиция страсти? – Он провел пальцем по ее горящей щеке, по вспухшим губам.