Музыка ночи

Глава 15

«Настоящий образец красоты» ознаменовал своего рода их молчаливое примирение. Они могли разговаривать обо всем. Но определенные темы были закрыты. Сара чувствовала, что их лучше не касаться, это приведет только к напряжению между ними, а дополнительных сведений она все равно не получит. И она хранила молчание.

Однако Сара догадывалась, что постоянное отсутствие Себастьяна как-то связано с мистером де Лентом. Известные ей факты говорят о том, что у Себастьяна имеются для него планы возмездия, как имелись для нее, только более сложные, конечно, и, возможно, более ужасные. Когда она думала о тех планах, ее охватывали весьма неприятные чувства. Во-первых, страх – за Себастьяна, за то, что он делает, что при этом как-то может пострадать леди Анна. Еще беспокойство насчет собственного будущего, когда свершится месть Себастьяна. Потом ему больше незачем оставаться в Венеции, и куда она пойдет? Что будет делать? Их связь временная, на этот счет она не строила никаких иллюзий, но будущее после него представлялось ей голой стеной, пустотой, которую не могли заполнить ее размышления, имевшие слабый оттенок горечи.

Она подумала о мистере де Ленте, разоблаченном, опозоренном, даже мертвом. Но удовлетворение, которое Сара почувствовала от этой мысли, испугало и встревожило ее больше, чем она хотела признать.

Письма от Мэгги тоже не помогли. Она снова путешествует, на этот раз в Йоркшир, чтобы увидеть недавно отреставрированное поместье и новорожденного ребенка герцога и герцогини Рейберн. Ни титулованные знакомые подруги, следившие за событиями в Лондоне, ни сама Мэгги, смутно помнившая о недавней вражде мистера де Лента с другим джентльменом, не знали никаких подробностей. И Сара перестала интересоваться.

В ее собственных письмах к Мэгги по большей части говорилось о Венеции – о ее красотах, о звуках вездесущей музыки. Она рассказала ей о кошке, которую позволила себе приютить. Она рассказывала о погоде, о своем удовольствии кататься в гондоле, хотя раньше боялась воды. Короче, писала обо всем, кроме того, что оставила службу у леди Меррил и теперь любовница человека, полного имени которого она даже не знает.

Себастьян целыми днями отсутствовал, и это вызывало у Сары растущую тревогу. Может, она ему надоела? Может, он сменил ее на розовощекую венецианскую девушку, которая лучше подходит ему в постели, чем она? Которая отвечает ему более остроумно, когда он поддразнивает ее в своей вежливой, изысканной манере?

Несмотря на все свои усилия, Сара так и не овладела умением добродушно подшучивать, а по опыту ей давно известно, какова цена ее тела в постели.

Она не была красавицей, но пыталась быть загадочной. Она была не слишком искушенной, но пыталась быть соблазнительной. Она мало что знала о приятной стороне физической близости, но пыталась казаться умудренной опытом. Но всякий раз, когда Себастьян входил в комнату, всякий раз, когда прикасался к ней, это было так, словно ее подняли и встряхнули. В голову приходили и слетали с языка грубые слова, выдававшие неловкость, в которой она не желала себе признаться. Зато грациозные движения, в которых она весь день упражнялась, и чувственные игры, описанные в книгах, тайком купленных Марией, тут же забывались. Когда Себастьян был с ней, она чувствовала себя неуверенной, беспомощной и все же сильной, каждое прикосновение, каждое слово жгло и в то же время успокаивало ее.

Несмотря на сомнения и тревогу, Сара никогда еще не была так счастлива. Ее путаные эстетические желания Себастьян принимал такими, как они есть, с равным уважением относясь и к ее восхищению красивыми узорами Дамаска, и ее склонности к духовному совершенствованию. Хоть и пораженная таким беспримерным отношением, Сара упивалась им… а также подарками, которыми Себастьян ее осыпал.

«Камни Венеции» были первыми из многих. Проснувшись на другое утро, она увидела новые книги по истории, философии, литературе, почти все в красивых переплетах; потом была коллекция дорогих духов. Позже Сара получила серию великолепных офортов Каналетто, вместо дюжины тех любительских морских пейзажей, которые она приказала Марии убрать куда-нибудь подальше.

При этом Себастьян не только преподносил ей подарки, он серьезно обсуждал их с ней, объяснял историю создания компонентов духов, рассказывал о жизни Джованни Каналетто и одобрительно выслушивал ее робкие замечания по поводу художественных достоинств его работ.

Вскоре появилось и фортепьяно.

Накануне она спросила у Джана, нет лив этом палаццо фортепьяно, задвинутого в какой-нибудь темный угол, а когда спускалась к завтраку, оно уже стояло в комнате, выбранной ею, сначала нерешительно, для своей личной гостиной. Оно было таким великолепным, таким совершенным, что, сыграв пробную гамму, она чуть не заплакала.

Сара понимала, что подарки Себастьяна были для него способом искупления вины за то, что он ей сделал. И все же они были настолько значительными, что это пугало ее.

Найдя в музыкальной лавке несколько пьес, над которыми она работала, когда покинула школу, Сара опробовала фортепьяно. Инструмент превзошел все ее ожидания, именно о таком она всегда мечтала.

Но после часа занятий Сара поняла, что играет, как прежде, – технически грамотно, а по сути невыразительно. Закусив губу, она смотрела в ноты перед собой, играя пьесу снова и снова, пытаясь выразить экспрессию, которая странным образом почему-то ускользала от нее.

В конце концов Сара подняла глаза и обнаружила, что свет в комнате померк, нотные листы из черно-белых превратились в серые, а урчание в желудке напомнило ей, что, должно быть, она пропустила обед. Сара неловко встала, решив предпринять набег на кухню и посмотреть, нет ли там чего-нибудь для утоления голода, пока не начнется ужин.

Она вышла в портего, где задувал холодный ветер, трепавший ее волосы и легкую ткань юбок. Направляясь к лестнице, она заметила, что дверь в спальню Себастьяна полуоткрыта. Будучи почти неделю его любовницей, она еще ни разу не заходила к нему в спальню. Любопытство победило, и она решилась. Но у самой двери ее остановили голоса: Себастьян был не один.

– Эти дела меня утомили, – сказал он. – Полуденные встречи в казино, соблюдение осторожности – все это могло бы иметь популярность сто лет назад. Даже при масках и заботливо созданной эксцентричной обстановке я не вижу в этом смысла.

– Если все пройдет хорошо, это довольно скоро закончится, сэр, – успокоил Джан.

– Надеюсь. Ты уверен, что никто за гондолой не следовал, когда мы возвращались оттуда? – В голосе Себастьяна было раздражение и беспокойство.

– Совершенно уверен. Я сохранял нужную дистанцию. Вы кого-нибудь видели за это время, сэр?

– Нет, – последовал резкий ответ. – Я никого не видел с тех пор, как головорезы в бателе пытались проводить меня домой.

Голоса смолкли, и Сара услышала приближающиеся к двери шаги. Она запаниковала, спрятаться негде, а дверь уже распахнулась, и вышел Джан. На секунду остановился, с удивлением посмотрел на нее. Хотя он молчал, его реакции было достаточно, чтобы Себастьян тоже вышел в портего.

Сара покраснела, отчаянно желая провалиться сквозь землю.

– Входите, – угрожающе сказал он. Смиренно опустив голову и сгорая от унижения, она подчинилась.

– Извините, – пробормотала она, когда он захлопнул дверь. – Я просто шла мимо, увидела свет, дверь была открыта. Я не видела еще вашу спальню, мне было любопытно… – Сара умолкла, сознавая, насколько глупо и оскорбительно для нее это звучит.

– Как долго вы слушали? – мрачно спросил он.

– Вы были недовольны казино, потом спросили, не следовал ли кто за вами, – ответила Сара, чувствуя себя школьницей, которая сознается в каком-то детском проступке.

– Это все?

– Да, это все.

Он критически посмотрел на нее, потом кивнул, словно решив принять ее объяснение.

– Ну что ж, в конце концов вы исполнили свое желание. Что вы думаете о моей комнате?

Сара огляделась.

– Я думаю, что нужна вам для ремонта этой комнаты не меньше, чем для какой-либо другой, – откровенно сказала она.

Себастьян улыбнулся:

– Она вполне соответствует своему назначению. – Он сел на один из двух имеющихся стульев. – Я оставил дверь открытой, чтобы слышать, как вы играете.

Закусив губу, Сара заняла второй стул.

– Не очень хорошо.

– Глупости, – быстро неубедительно ответил Себастьян. – Мне понравилось. – Эта часть по крайней мере звучала искренне.

– Благодарю вас. – Она изучала свои руки, лежавшие на коленях. – Я люблю подарки. Они красивые и слишком дорогие для меня.

– Разумеется, нет, – сказал он, игнорируя вопрос, заключенный в ее утверждении.

Почему он так о ней заботится? Похоже, он себя не знает.

– Где вы научились играть?

Ведь она призналась ему в низком происхождении, о чем он и сам догадывался по ее случайным ошибкам, странному невежеству в некоторых вопросах, не говоря уж об оспинах на лице.

– В школе, – ответила Сара.

– А я, должен признаться, никогда школу не любил. Из моего отца вышел бы отличный кавалерийский офицер, не будь он старшим сыном. Он верил, что для репутации высшего класса Британии очень важно школьное образование. Вскоре он послал меня в одну из таких школ. В семь лет я был вырван из удобства детской и брошен в варварство школы для мальчиков.

– Семь лет – возраст, конечно, юный, но вряд ли это было так уж скверно.

Он сухо улыбнулся:

– Покажите мне мальчика, который любит школу, а я покажу вам задиру и грубияна. Должен вам сказать, что в первые три месяца я испробовал все хитрости, шалости и выходки, надеясь, что меня отправят домой. Но директор был не так строг, он не хотел лишиться моей платы за обучение и престижа моего присутствия. Все, чего я добился, была репутация умника. Совсем неплохо, если б не совершенно непредсказуемые последствия моей учебы. Я был маленьким болезненным ребенком. Если ты недостаточно силен для задиры или не можешь кого-то хорошенько поколотить, тогда быть умником не такая уж большая честь.

– Там вы познакомились с мистером де Лентом? – тихо спросила она. – Вот почему вы теперь думаете об этом?

– Маленькая голубка, вы слишком уж проницательны, – с горечью улыбнулся он.

Сара нахмурилась.

– Тогда что он за человек? Сильный или умный? – Она покачала головой. – Не знаю. Но сильный вряд ли. Думаю, он был умным… но жестоким.

– Вы способны рассказать эту историю лучше, чем я. – Сара покраснела, и он быстро прибавил: – Это комплимент вашей проницательности, а не критика. Вы правы. Он был умным, намного умнее меня. У него было умение влиять на людей, подобных ему. Может, вы слишком понятливы, чтобы принять человека вроде него, я, видимо, таким не был. Я много лет считал его благородным парнем и настоящим другом. Теперь я знаю, что сначала он привязался ко мне только под воздействием моего отца. Ум и очарование не мешали ему быть лидером большинства потасовок и розыгрышей, более деятельного мальчика не было за всю историю Итона. Ему это нравилось, он всегда был в центре событий. Но даже под его покровительством я не чувствовал никакой радости. Школа была не для меня.

Сара кивнула и отвела взгляд – явный признак ее несогласия.

– Я понимаю ваши чувства, хотя не думаю, что все, кому нравится школа, заслуживают вашего осуждения. Я очень довольна своим пребыванием в школе.

– Почему? – спросил он с искренним удивлением.

– Девочки… сначала они думали, что я бедная родственница кого-то близкого им по социальному положению, и меня пусть не любили, но терпели. Все были из очень хороших семей, умели играть на фортепьяно, читали по-французски, изучали поэзию, арифметику, географию, дикцию. Я тоже училась, хотя не имела их образования, и сначала мне было очень трудно. Конечно, все думали, что немного тупая. И я была старше, чем многие из них. Я начала учиться в восемнадцать лет, а большинство девочек в четырнадцать или в двенадцать, но по моему виду они не могли подумать, что я старше. Плохому я не придавала большого значения, я была там, где хотела быть, а есть вещи похуже.

– И там не было задир? – недоверчиво спросил Себастьян.

– Были. Поэтому спустя четыре года я ушла, хотя рассчитывала остаться на шесть лет. Девочки не дрались, всегда было вволю еды. Чего я не могу сказать о большей части своей жизни. Кроме того, я многому там научилась, так много узнала.

Впервые Себастьяну пришло в голову, что его ненависть к школе возникла из идиллического представления о счастливой жизни дома. Хотя отец всегда был холоден и строг, мать любила его безгранично, и разлука с ней сделала его первые школьные годы особенно трудными. Но сейчас он вспомнил добродушных мальчиков, которые предпочли школу с ее мелкими жестокостями затворничеству детской комнаты с обществом только из гувернантки да слуг. Вспомнил одного первоклассника, который рыдал, узнав, что должен ехать домой на Рождество, а когда вернулся, спина у него была покрыта рубцами от побоев.

Себастьян мог представить облегчение и радость застенчивой, испуганной Сары, когда она выяснила, что самым жестоким наказанием будет удар по рукам. С тех пор как она пришла сюда, он десять раз на дню порывался спросить ее о жизни до школы, но, предвидя реакцию Сары, тут же отбрасывал эту мысль. Сейчас она сама затронула интересующую его тему, и он почувствовал, что может пойти дальше.

– А как вы попали в школу? – спросил он без особой уверенности, что Сара ответит.

Секунду помедлив, она кивнула, будто удовлетворенная чем-то, чего Себастьян не мог понять.

– Моя лучшая подруга детства вышла замуж за… очень богатого человека. Почти на два года я стала ее горничной и компаньонкой. Но мне хотелось добиться чего-то самой, а не принимать то, что мне дают из дружбы.

– Это понятно, – сказал он, когда Сара замолчала.

– Был единственный способ этого добиться – получить образование. Я уже научилась читать и писать, изредка посещая школу недалеко от места, где мы жили, а говорить прилично я научилась сама. – Она улыбнулась. – Как важная персона, сказал бы некто. Я спросила подругу, не окажет ли она мне последнюю любезность, оплатив мое обучение в школе для леди. Она согласилась. Но потребовался целый месяц, чтобы найти школу, которая меня взяла. Сначала я была далеко позади всех девочек, но я очень старалась и на третий год была лучшей в классе по арифметике и удовлетворительной по географии, литературе и танцам. Чистописание, французский, рисование и фортепьяно заметно отставали. В начале четвертого года я была лучшей в школе по арифметике, географии и танцам. Вот тогда и начались слухи. Я еще не понимала, что меня терпят лишь до тех пор, пока я знаю свое место, а мое место было не во главе класса. Некоторые самые жестокие девочки объявили, что я внебрачная дочь богатого человека, выброшенная за ненадобностью, и мое место в овчарне. К тому времени, когда эта история дошла до их родителей, она стала уже непреложным фактом. Они пожаловались директрисе, и та сделала то, что должна была сделать, – она меня прогнала.

Сара рассказывала, невидяще глядя перед собой, безразличным тоном, словно ее история была из чужой жизни. Только скручивала в руках кружевной носовой платок.

– Я была слишком унижена, чтобы вернуться к Мэгги. Я дала объявление для леди, которые ищут молодую, сильную компаньонку. На него каким-то чудом ответила леди Меррил. Чтобы выжить, я продавала свои книги, одну задругой, и собственные, и подарки Мэгги, которые получала каждый год. Когда пришел ответ леди Меррил, их осталось всего три, этих денег не хватило бы мне даже на неделю. – Сара тряхнула головой, прогоняя воспоминания. – Вы можете догадаться, что случилось бы потом.

– Да, я могу.

Себастьяну хотелось помочь ей избавиться от старых обид, но он чувствовал себя беспомощным. Ему хотелось прижать ее к груди, сказать, что она может говорить все, что ей вздумается, однако ни его характер, ни ее личные качества не позволяли обоим столь простого освобождения. Ему хотелось заняться с ней любовью, успокоить ее своими ласками, но он боялся, как бы она не подумала, что он воспользовался ее эмоциональным состоянием. Он хотел убедить Сару, что никогда ее больше не покинет, возьмет с собой в Англию, когда все закончится, только не был уверен, захочет ли она поехать с ним после того, как он выполнит свой план. Ну что он мог сказать ей такого, что не выглядело бы мелким и глупым в сравнении с тем, что она пережила?

Есть лишь одно, что он может ей предложить, – свое имя.

– Полагаю, мне самое время представиться. Себастьян Гримсторп, граф Уортем, к вашим услугам.

Глава 16

– Что? – выдохнула Сара.

Граф? Причем известный, она слышала о нем даже в тихой заводи Даннеферта. Она с самого начала знала, что Себастьян джентльмен, а недавно узнала, что богатый, но граф?! И она здесь, рядом с ним, человеком из высшего общества? Почти нелепость…

– Гримсторп. – Она вспомнила. – Вы назвали себя «Грим» в ту первую ночь… Я имею в виду, когда вы привели меня сюда. Значит, это ваше настоящее имя?

– Гримсторп – моя фамилия и мой баронский титул с рождения. Только мать называла меня Себастьяном. Для моего отца и преподавателей я был Гримсторп, а для всех остальных – Грим.

– Но почему вы приоткрыли мне часть правды, когда считали, что я в некоем союзе с мистером де Лентом? Если бы я была той, за кого вы меня принимали, то было бы разумнее солгать.

– Да. Было бы.

Сара молчала, не смея поверить такому странному доверию к ней.

– Должна ли я… вы хотите, чтобы я называла вас теперь «ваша светлость»? Это намного приличнее, но, учитывая обстоятельства…

Себастьян фыркнул.

– В данных обстоятельствах приличия меня не волнуют.

– Мое полное имя Сара Коннолли, – сказала она, вдруг устыдившись своей ирландской фамилии.

– У вас красивая фамилия.

Сара не услышала в его голосе иронии, но все равно покраснела.

– Это единственное, что мне досталось от родителей.

– Иногда я думаю, что получил от моих слишком много, – сухо ответил Себастьян. – Для меня Венеция – город воспоминаний. Обычно мы проводили тут весну. С моей матерью и ее кузеном, занимавшимся историческими исследованиями.

– А ваш отец? – Сара закусила губу, проклиная свою бестактность.

– Сара, не бойтесь задавать мне вопросы. Для человека с положением моего отца путешествие было слишком легкомысленным делом. Но мать любила путешествовать, хотя, мне кажется, скорее из-за того, что это ненавидел ее муж.

Себастьян замолчал. Она понимала, что ему хочется побольше узнать о ней, и старалась уклониться от столь неприятной темы.

– Ваши родители не ладили? – спросила Сара.

– Отец не желал простить жену за рождение только одного ребенка. Ее долг был произвести наследника и запасных к нему. А поскольку внебрачными он себя обеспечил в соответствующем количестве, то не винил себя за отсутствие второго законного и был… недобрым с матерью. Когда стало очевидным, что ни братьев, ни сестер у меня не предвидится, мать начала использовать любой предлог, чтобы избежать его общества, и брала меня с собой, пока год спустя не умерла.

– Что случилось?

Лицо у него настолько помрачнело, что Сара отшатнулась. Но Себастьян этого даже не заметил.

– Она заболела, когда мне исполнилось четырнадцать, и умерла через несколько месяцев. Доктора сказали, это была опухоль яичников.

Сара почувствовала, что за этими словами осталось много невысказанного, и потому лишь коротко произнесла:

– Я понимаю.

– Нет, вы не понимаете. – На миг она увидела перед собой того страдающего обиженного мальчика. – Не можете понять. Вы не знаете всего.

Закусив губу, Сара осторожно коснулась его руки.

– Я не могу знать, пока вы не расскажете.

– Мы были в то время с отцом в Англии, но когда он узнал диагноз, то отказался ее видеть. Он воспринял это как доказательство, что он сделал плохой выбор, что она не настоящая женщина, потому что как женщина не оправдала себя… – Он умолк, глядя мимо нее, стиснув зубы в гневе на человека, который умер. – Следующие четыре года еще больше разочаровали меня в нем. А когда болезнь сердца наконец убила его, я вместо скорби чувствовал только раздражение, потому что у меня будто украли возможность еще десять лет разрушать его планы насчет меня.

– Себастьян, я знаю, это не поможет, но мне очень жаль, – прошептала она, страдая за него.

Внезапно его лицо просветлело, в глазах мелькнула насмешка над старой болью.

– Ваше прошлое было намного труднее моего, но в вашем сердце осталось место для переживаний за меня. Вы одна из самых по-настоящему добрых людей, каких мне приходилось встречать.

– Я не добрая. И никогда ею не была.

– Вы скорее осуждаете себя, чем других, а в этой жизни таких людей очень мало. – Себастьян нахмурился. – Большинство из нас защищает себя, обвиняя в первую очередь всех остальных. Но вы считаете других хорошими, если даже это плохо для вас, пусть другие не правы, но вы уверены, что ошибаетесь именно вы.

Сара покачала головой.

– Это глупо, а не восхитительно:

– Это идет от сердечной доброты, Сара, – медленно и внятно произнес Себастьян.

Она-то знала, еще бы ей не знать, что ей нечем гордиться.

– Это идет от незнания, что правильно, а что неправильно, от недостатка уверенности.

– В первую ночь, которую мы провести вместе, когда вы чувствовали, что мои намерения отнюдь не благородны, вы пытались узнать, что я задумал, рискуя вызвать мой гнев и разрушить иллюзию ночи. Стало ясно, зачем вы пришли ко мне.

– Я боялась того, что вы могли задумать.

– Вы беспокоились за внучку своей работодательницы, – поправил Себастьян. – Которая, насколько я понял из ваших рассказов, вам не нравится.

Сара покраснела.

– Ничего подобного. Я не чувствую к ней антипатии.

– И тем не менее вы ее не любите, – твердо сказал он. Сара молчала, ей нечего было возразить. – Вы рисковали потерять свою иллюзию ради верности девушке, которую не любите. Это и есть добро.

– Но я до сих пор не знаю, что вы против нее замышляете. А я здесь, с вами.

– Ну и что, по-вашему, я намереваюсь сделать? Она медлила, не желая облекать свои худшие опасения в слова.

– Боюсь, вы приказали Джану погубить ее или даже склонить ее к бегству с ним. Я не знаю, что сделал вам мистер де Лент, но, по-моему, это единственная причина вашего желания отомстить леди Анне. Хотя вы знаете мистера де Лента много дольше и лучше, чем я, мне кажется, преследование его племянницы особых страданий ему не причинит. А девушка не имеет к этому отношения.

– Джан не собирается ее губить. Она для меня не цель. Она лишь средство.

– Рада это слышать.

– Не желаете пойти завтра на маскарад? – сменил тему Себастьян. Она с удивлением посмотрела на него. – Теперь вы знаете, что вдали от вас я не провожу время, просто глядя на закат с колокольни Сан-Марко, – сухо произнес он.

– Я буду рада, только мне бы не хотелось встретиться с прежней хозяйкой, – ответила Сара, тщательно выбирая слова.

– Понятно. Я позабочусь, чтоб вы не встретились. Это доставит вам удовольствие?

– Да, но… почему вы заботитесь обо мне?

Этот вопрос беспокоил ее с тех пор, как он предложил ей стать его любовницей. Глаза у него потемнели от тревоги.

– А почему я не должен? Вы не думаете, что я вам чем-то обязан?

Сара покраснела.

– Я не хочу вашей жалости, сэр. Как не хочу великодушия из чувства долга или вины.

– У меня осталось слишком мало вины или жалости, чтобы они могли руководить моими поступками. Я хочу доставить вам удовольствие, и не говорите, что вы его не заслуживаете.

– Я не заслуживаю ничего. – Эту горькую правду она не могла отрицать.

– Ну что я вам говорил? Вы даже не знаете, насколько вы не правы. – Себастьян положил ей руку на плечо и нежно встряхнул. – Вы женщина такой же обостренной чувствительности, как и большой доброты.

На этот раз Сара приняла комплимент, и они стояли в молчании, слушая тихий свист ветра, гуляющего в портего, и едва различимую мелодию, доносившуюся издалека.

Их второй совместный маскарад был потрясающе удачным. Великолепный костюм Сары, подаренный ей Себастьяном, танцы, незнакомая еда. Она воспринимала его облик сеньора Гуэрры как род игры, хотя чувствована легкое напряжение, в то время как он казался неотъемлемой частью местного интернационального общества, когда она танцевала и смеялась в его объятиях – красивая, загадочная женщина, добавлявшая ему таинственности.