Тротиловый эквивалент – 2. Боевик

Глаза солдата мигом обрели стереоскопическую обзорность, как у рыбы. Он обнимал сестру жарким взором сразу от пяток до макушки и поношенный халатик мог не тужиться, чтобы сохранить тайну душистой девичьей наготы… Светка обалдело всплеснула гибкими ручками и, обвив шею брата, алыми горячими губами впилась ему в обветренные губы.

А халатик и не тужился позаботиться о девичьей скромности. Полы халатика шаловливо скользнули в разные стороны еще до того, как Светка прижалась к любимому брату маленькими твердыми грудями. Светка еще находилась в полете с распростертыми объятьями, когда ниже ее обнаженного живота промелькнул смоляного цвета курчавый треугольник лобка.

– Как вкусно ты пахнешь… – Охнул Коробейников.

Сердце Александра сделало чудовищной силы рывок в никуда и замерло в стремительном полете… Коробейников подхватил Светку на руки и крепко целуя острые соски понес ее к неубранной на тахте постели.

– Дурак! Даже не побрился! Щекотно же! – весело запричитала сестра, дрыгая ногами.

Оказавшись в постели, Светка завернулась в простыню. Александр стал на колени перед сестрой и носом стал рыть проход к ее розовым пяткам. Она так боялась и так любила, когда брат щекотал ногтями пятки. На этот раз он стал щекотать ей пятки языком.

Вот губы Александра прошлись по щиколоткам, напористо достигли подколенной впадинки. Язык его работал быстро, как у змеи.

– Ой, Сашка, перестать! Ой что ты со мной делаешь!

Светка перевернулась на живот, сунула голову под подушку и мелко засучила длинными ножками, стройными как у балерины Майи Плисецкой.

Александр облизал каждый просвет между ее лаковыми щиколотками, розовыми икрами, шелковистыми бедрами, а их, как у балерины, было двенадцать. Он с нажимом провел носом по расщелине, разделяющей румяные сдобы ягодиц. Вылизал и обцеловал каждую бусинку позвоночника. А Светка заливалась безудержным икающим хохотом.

– Я же не каменная. Ой, я больше не могу! Я же отвыкла от тебя, дурачек!

Наконец, Александр измотал себя в конец. Спонтанные Поллюции дважды пролились в трусы. Он прижался к ягодицам Светки небритой щекой и перевел дух.

– Повернись, моя золотая рыбка. Я ничего тебе плохого не сделаю…

– Знаем мы вас, мужчин. Вы только обещаете, а сами лезите куда не надо.

Светка перестала смеяться. Попка ее дернулась раз-другой и замерла оцепенении. В следующее мгновение Светка вскочила с тахты и, зажав полой халатика мокрый пах, бросилась в ванную.

Зарычал унитаз. Потом вкрадчиво зашелестел душ. Александр подождал, когда перестали трястись губы и руки. Приник лбом к двери в ванную.

– Светик-самоцветик, открой дверь, пожалуйста, – томно проворковал Александр, вкладывая в слова обольщения весь свой сексуальный опыт.

– Зачем? Ты будешь приставать…

– Все прошло, я в норме. Прости меня, я больше не буду…

– Все вы так врете. – Светка невесело засмеялась только ей известному смыслу ее слов.

– После вони портянок в казарме я просто обалдел от запаха твоего чистого тела. Я вспомнил как мы с тобой ласкались в море… Помнишь Судак?

– Судак я хорошо помню, но приставать Ко мне не надо… У меня даже низ живота разболелся. Я тебе не железная…

– В прошлом году я видел в твоем рюкзаке пачку японских презервативов. Я понял, что у тебя есть друг.

– Ну и что? Это мое личное дело!

– Так захотелось накостылять твоему дружку.

– Это прошедший этап, – игриво вздохнула Светка.

Коробейников чувствовал напряженное дыхание сестры. Она прижалась с другой стороны двери. Она хотела открыть дверь… Она откроет дверь, если он возьмет на себя всю вину за последующее…

– Лапочка моя, нам нечего скрывать друг от друга. Наоборот, мы должны помогать друг другу в трудных ситуациях… Ну, ты понимаешь… Когда возникают проблемы… Мы же родные. Кто еще лучше поймет как трудно любить девушку или парня, когда у тебя мозги зациклены на одной мысли, как бы поскорее трахнуться… Когда ты сексуально озабочен, в человеке разобраться невозможно… Ты понимаешь?

– Я прекрасно понимаю, что ты соблазняешь меня и так умело это делаешь. Мне даже интересно… Ты так возмужал, ты голодный, я понимаю и немного боюсь тебя…

– Разве я когда-нибудь делал тебе больно?

– Так у тебя проблемы? Хотя, что я говорю, ты почти год постился в казарме.

– Я не о том. Бляди у меня были. Но я хочу полюбить чистую девушку. А для этого надо уметь девчонке доверять. А чтобы доверять надо знать ее и верить ей. Да вот не умею я доверять. И верю только тебе одной. А после того, что со мной недавно случилось, я вообще перестал верить людям… Когда я прижался к тебе, мне стало так легко. Все мои проблемы пропали. А тебе я доверяю…

– Ах, ты бедненький обезьян. Ладно уж, заходи. Дверь, кстати, не заперта…

Заколов халат на груди булавкой, полы зажав в коленях, Светка присела на край ванны и прикуривала длинную коричневую сигарету МОРЕ. Теперь она точно была в трусиках. Александр стрельнул у сестры сигарету и впервые закурил дома в открытую.

– Что, братичек, обжегся? Я тоже погорела с одним парнишкой. Этот сученок делал в презервативах дырки, чтобы я залетела… Думал тогда уж я точно выйду за него замуж. Хорошо, что я дополнительно предохранялась таблетками внутрь… Как мне теперь ему доверять? А парень – умница, компьютерный Бог нашей школы. Вот Что мне делать? И в институт надо поступать. Что делать дурехе? Вообще-то, скотина этот Алик-Ялик. НЕ доверяю я больше парням. А замуж выйти хочется. Надоело шарахаться по подвалам. Розочку Мечишникову помнишь? Сифилис подцепила. Леночка аборт поздно сделала, воще рожать больше не будет.

Коробейников бросил окурок в унитаз. Опустил крышку, посадил сестру себе на колени, прижался виском к острию все еще возбужденной грудки.

– Негодяй ты, Сашка, если по большому счету. У меня там внутри все болит. Как дура, от страха кончила не полностью.

Светка обняла голову брата и стала копошиться в волосах пальчиком. Александр замер. Как сеструхе не противно ковыряться в вонючей солдатской голове. Нет, ей было не противно. Эта сдержанная ласка была невыносима. Он стал расползаться как блин по сковороде… И так стало горько Александру, так стало себя жалко, что защипало во рту и стало першить в горле.

– Свет, я чуть человека не убил.

– Да иди ты! Женщину что ли? Из ревности? Ну, ты даешь, братичек.

– Дело один мужик замял, но меня до сих пор трясет… Каждый день ожидаю, что этот гад меня заложит. Крепко подцепил меня. Рабом своим сделал… Я не могу! Долго мне не протянуть! И член по утрам больше не стоит. Наверное, я стану импотентом от страха.

– Бедненький, неужто правда? Ты целовал меня так страстно. И тебе совсем не хочется больше обладать женщиной? Меня же ты вон как хотел!

– Я хочу, хочу очень. Но боюсь. Из-за бабы, я чуть под вышку не загремел.

– Я всегда подозревала, что ты очень темпераментный парень. Каждый день матери приходилось менять простыни.

– Даже не знаю, что теперь со мной будет.

– Александр расстегнул на груди сестры булавку и приник к багровым соскам.

– Саш, кончай меня мучить. Мне жалко тебя, жалко себя, всех жалко. Да вот только я пчелка без жала. А без жала в наше время нельзя. Я тоже не могу без мужика. А перед парнями приходится делать вид, что ты целка и паинька. Если отец узнает, что я уже год живу с Аликом-Яликом как муж и жена… Страшно подумать какой будет скандал.

– А тебя удовлетворяет этот пацан?

– Да ну тебя, Саня!

– Ну, чего мнешься, мы же свои.

– Не знаю я ничего. Мне с кем сравнивать Алика. Девки наши давно советуют попробовать настоящего мужика…

– Вот и попробуешь сегодня, сладкая моя! Зачем тебе шарахаться на стороне, еще СПИД подхватишь.

Александр сграбастал Светлану в охапку и во второй раз понес в постель.

– Сейчас Алик должен прийти… Мы целый месяц не могли уединиться… Вот что ты будешь делать? – Захихикала Светка. Все-таки, какая отчаянная авантюристка я. Мне давно хотелось попробовать каково это женщине, когда у нее несколько любовников.

Александр медленно стал спускать трусики Светки. По длинным, стройным ножкам трусята сползали, как флаг сползает по флагштоку. Светка смотрела ему в глаза и ехидно улыбалась, упиваясь властью своей сексуальной привлекательности.

– Ну что с тобой делать! Всю ты меня измучил! Шторы хотя бы задерни, любовничек. Тут один старпер так и шарит за мной в подзорную трубу. Проходу не дает.

– Ну и что!? Ты такая красивая, пусть любуется на красоту.

Прикрывая стыдливо вялый болт, Коробейников поспешил исполнить требование девчонки.

– Да и телефон, пожалуй, выключи. Без звонка Алик не явится… Да подмыться не забудь, а то несет от тебя как от козла…

"О душе, засранка, могла бы не напоминать". – Подумал Коробейников. Это была последняя возможность суходрочкой привести болт в боевое положение.

Пока Александр возился со шторами, Светка внимательно рассматривала ягодицы брата. Они интересовали, точнее, возбуждали ее активнее, чем стоящий член мужчины. Попка солдата была то что надо. Тощенькие, маленькие, упругие и очень плоские окорочка! НЕ то, что у жопастого Альки. У него жирные, бабские, как булки.

Господи, Так неприятно, когда мужчина при женщине снимает штаны и стыдливо отворачивается. Лучше бы не ежился и стоял передом. А сказать – обидишь… А если Сашка преувеличивает свои мужские достоинства? Что если про блядей – наплел для куражу? Раз жмется, – то действительно не стоит…

"Черт! Какие-то все сложности! – Расстроилась Светка. – Девчонки говорят, что все зависит от женщины. Хочешь поиметь самый лучший кайф – возьми сначала член в рот… А я все никак не привыкну с мысли, что женщина обязана помогать мужчине… Что это за мужик, если у него не встает при одном виде моего обнаженного тела. Это даже оскорбительно… Нет в рот взять – интересно, но для этого очень нужно захотеть… Ну, посмотрим, сода тик, на что ты способен. Пожалела я тебя… Оголодал зверюга, может быть, от того и не стоит двое мужское достоинство…

А вода в ванной все журчала и журчала… Сашка все не шел и не шел… Боится появиться с тряпочкой между ног, с тряпочкой между настоящего мужского достоинства. Эх, бабы, бабы! Все ждем, ждем чего-то… Правда, если разобраться хорошенько, еще не известно кому больше пользы от знаменитой женщинской жалости…

Что мужчина!? Пришел, исполнил свой мужской долг и забыл о женщине до того как приспичит в следующий раз. Мужик это сплошная физиология и забывчивость, и никакой духовности. Самец, что еще с него возьмешь? Он через пять минут, и лица женщины не вспомнит. Поимеет тебя, и нет его. А женщина помнит его всего, долго помнит этого засранца в себе… Помнит каждое свое ощущение! Баба должна постоянно помнить, что она женщина, черт побери! Женщина, а не просто самка! Должна чувствовать уверенность в себе, уверенность, что она одна может дать мужчине убежище от его несчастий. В этом превосходство женщины, жалость женщины – ее сила. Не способная к жалости баба не может уважать себя… Не будет в душе чувства превосходства над мужиком – растопчет тебя жизнь только так!..

Брат что-то задерживался в ванной. Остыв, Светлана почувствовала, что сожалеет о данном брату согласии на совокупление. Конечно, это она сделала ради здоровья, своего здоровья и Александра, и все же…

Это были последние ироничные мысли Светланы. Это была последняя минута ее превосходства, превосходства сильной, красивой девицы, преждевременно возомнившей себя зрелой женщиной. А потом все смешалось и началось такое! Она стала задремывать, когда в ее заскучавшее лоно ворвался такой ураган!

Впадая в горячий обморок и вновь приходя в себя, в муках умирая, и воскресая в блаженстве долгого, мощного как фонтан оргазма, в проблески сознания Светлана ловила себя на мысли, что счастлива подленным, низменным, но настоящим бабским счастьем. Как хорошо, что она нашла в себе силы преодолеть страх угрозы крове смешения. Стыда в ее предосудительном поступке куда меньше, чем той практической пользы, что принес ей для будущей сексуальной жизни ее совершенно развращенный брат… Скотоподобный, абсолютно бесстыдный и безжалостный к женскому телу, даже к молодому, неопытному и еще недоразвитому телу своей красавицы сестры.

Все что Светланка уже прочла в сексуальной литературе – казалось ей теперь жалкой гимнастикой. Ветка Персика, Дао Любви, куда им с их змеиными позами, нереальными на деле. Сила и азарт – вот что она будет теперь любить в сексе. Бесконечное лизание и нежные прикосновения – это для тех женщин кто не полностью осознал себя здоровой полноценной бабой, кто остается всю жизнь наполовину лесбиянкой. Сила и натиск! Натиск и Сила пробуждают каждую клеточку женщины для безоглядной любви! А главный кайф, – чтобы лобзанания были сильными не прекращались ни на минуту с самый ответственный момент любви!..

Блестками в мутном рассудке Светки проносились осколки мыслей о том, что вот теперь-то она точно забеременеет. Было страшно прервать следующие один за другим вспышки оргазма, и за противозачаточными таблетками она так и не встала. Как хорошо, что есть Алик. Всегда можно свалить беременность на Алика и ребеночек не останется без отца. А после такой бурной любви получится чудный ребеночек… И здоровье его будет гарантировано на долгие годы, у пусть козлы от медицины не пугают последствиями кровосмешения… Женщина одна знает какой нужен отец ее ребенку. ЕЕ чутье делает выбор, а чутье женщины никогда не ошибается…

Греховодники заснули далеко после обеда. Сначала их, слившихся в объятьях застал отец. Александр Герасимович покружил по комнате, покружил и ничего умнее не придумал, как уйти из дома к приятелю-холостяку и нарезаться. Казалось, он никогда уже не сможет вернуться в свой опоганенный дом. Всего можно ожидать от женщины, но такого…

Потом мать, Вероника Петровна, созерцала сквозь горькие слезы бесстыдно раскинувшихся во сне обнаженных любовников, совершивших самый подлый из грехов, грех кровосмешения.

Около полуночи, сильно под шафе, полковник Коробейников нашел в себе силы вернуться домой. Дом его встретил загробной тишиной. Светка умотала от скандала к Алику-Ялику на дачу. Александр в полной боевой готовности сидел в гостиной у стола. Рядом лежал так и не развязанный солдатский вещмешок со скромными гостинцами сержанта для родителей и Светланы. Тут же стоял красавец чемоданчик-дипломат. Уже пустой…

Александр ждал приговора. Родителей он оскорбил совершенно случайно и раскаяния не чувствовал. Собственно, он оскорбил даже не самих родителей, а их предрассудки. Светка взрослая, имеет право сама решать что для нее хорошо, что плохо. Плохого он не сделал. Даже принес опыт и теперь подружки не собьют её на экспериментирование с неизвестными мужиками. И цену себе она теперь знает, предательство любовника уже не застанет ее врасплох…

Но Вероника Петровна не осмеливалась без отца вынести вердикт сыночке-негодяю. Она безутешно плакала на кухне о незавидной доле матери, так эгоистично преданной собственными детьми. Сердце ее разрывалось от противоречивых чувств. Чем дольше длилась в доме мертвая тишина, тем менее была уверена Вероника Петровна, что она осмелится предать проклятью и отречься от своих детей. А именно этого потребует боевой командир полковник Коробейников.

Так и случилось. Александр Герасимович вернулся и пинками выгнал сына из дома. Навсегда вычеркнул из списка личного состава своей семьи. А рыдающей жене пригрозил. Пообещал полковник увезти ее из культурного города Москвы в самый гиблый гарнизон, если она будет вновь приваживать к дому проклятого ублюдка-сына… Дыр хватает. Куда-нибудь на крайний Север! В Певек или на Камчатку!

На Ярославский вокзал, чтобы переночевать и вернуться в часть, Коробейникова за бесплатно не пустили блатного вида мордастые охранники. Он был в гражданке. Во избежание нездорового любопытства военного коменданта, солдатской книжкой фигурировать перед бухой охраной не стал.

Было два часа ночи, когда Александр решился позвонить Серафиме, своей первой женщине, превратившей смазливого пацана-шестиклассника в настоящего мужчину. ОН бросил эту пожилую, но неуемно огненную блядищу еще до ухода в армию. Бросил не потому, что она надоела в постели или плохо ему при ней жилось прилипалой материально.

Нет, в этом давно следовало разобраться… Он не испытал тех первых мучительных мальчишеских томлений перед женщиной, что сопровождают мальца в период полового созревания. Он не пережил жестокой борьбы детской былой Свободы от похотливых грез и еще непосильной зависимости от грубого зова природы, материализованного в загадочном образе женщины.

Серафима в его жизни появилась именно в тот момент, когда мальчишка только начинает чувствовать потребность разделаться с тайной женщины… Такой влекущей тайной существа, в котором слилось воедино нечто до невозможности чистое и ужасающе грязное, запретное, раскалывающее цельный, гармоничный мир детства клином полового противостояния.… Ласки опытной женщины легко и своевременно снимали проблемы набухающих гениталиев мальчишки по мере их возникновения. Серафима для патологического романа пацана и бабы создала такую прочную сексуальную гармонию, что ей не виделось конца.

Коробейников больше всего боялся столкнуться сейчас с новым любовником Серафимы. Он сделал вокруг дома два полных круга, прежде чем подошел к двери мастерской Серафимы. Заглянул в окна. Сплошные холщовые шторы не оставляли ни малейшей возможности подсмотреть обстановку в мастерской.

– Альфонс! Идиотка! Какой же я тебе альфонс? Я любил… – прошептал Коробейников прислоняясь горячим лбом к стальной двери.

При чем тут альфонс, не альфонс! Если так рассуждать, то можно сказать: все бабы бляди. Но это не утешит даже последнего дурака. Скорее всего его стала тяготить двусмысленность его положения. Положения симпатичного раба на содержании у состоятельной женщины. Симка была заслуженной Художницей СССР, члена союза Художников, по секции монументальной скульптуры, и считала, что заслужила право иметь молодого благодарного раба…

– Серафима, это ты? – Осторожно переспросил Александр, опасаясь нарваться на обычную после разлуки грубость.

Уж больно возбужденным, помолодевшим показался ей сейчас голос Старухи. Еще и голоса какие-то звенят в мастерской.

– Ах, это ты, шалопай! Воще-то некстати, но приезжай. Деньги на такси есть?

– Так точно.

– И на цветы хватит?

Александр поморщился и оставил этот бестактный вопрос без ответа.

– Да будет тебе кокетничать, парень. Интересно, какие на этот раз привезешь мне цветы.

Александр рубанул трубкой по таксофону и трубка распалась на куски. Коробейников уже заводился. Он знал этот примитивный прием Старухи. Намеренно и довольно грубо оскорбляя, Серафима "разогревала его", как в роте разогревают водилы двигатели бронетранспортеров.

Вот теперь он точно знал почему бросил Старуху на растерзание ревности. На него стали смотреть ее друзья как на прихоть сумасшедшей бабы. Он стал частью интерьера ее большой и уютно мастерской на Красной Пресне. Им заносчивые знакомые Симки хотели бы воспользоваться, как пользуются во время пьянки стаканом или мягким антикварным диваном хозяйки мастерской…

Один хмырь, пробавлявшейся мелкой пластикой, оказался голубым и предложил за деньги стать перед ним раком. А подружка Танька, художница по тканям, так та, стоило Серафиме отвернуться, прямо лезла в штаны ее любовника и тискала яйца как спринцовку, пока парнишка не сбросит молодое семя в штаны… А потом они вместе ржали над тем как парнишка тушевался от стыда и возбуждения. Александр подозревал, что Серафима одалживала его подружкам позировать из бабского тщеславия. Соблазнив раздетого парня, девки должны были убедиться, какого классного бычка она держала при себе на веревочке.

А он любил Серафиму. Любил и все тут. Ему было и приятно и даже интересно, все что проделывала с ним веселая и неистощимая на выдумки развратница. Он даже совершил с ней путешествие на яхте по Рейну. Хохма. Яхтой-то управлял первый муж Серафимы. Прижившийся на Западе график. "НЕ такой уж и талантливый", – по мнению насмешливой Старухи. И здесь она не удержалась, чтобы не пофорсить самым молодым любовником на борту. Требовала трахаться почти принародно. Хотя другие гости хозяина яхты вели себя еще более разнузданно.

Ему было всего пятнадцать лет. Он понимал, зачем пожилым, степенным, с виду, немцам, задирать юбки молодым девкам прямо за обеденным столом. Все смеялись, хотя любовники трахаясь под столом, жутко лягались, расплескивая по белоснежной скатерти суп и вино. Но это потешало компанию еще больше. Ладно, Серафима хотела уязвить своего бывшего мужа, не позвавшего ее к себе за бугор. Но другим-то какая неволя была потешать гостей графика?

Разрыв с Коробейниковым Серафима разным друзьям объясняла по разному, пока не запутала всех, кто ее потерей интересовался не из праздного любопытства, но из сочувствия. Нашлись и такие иронисты, кто назвал роман – патологией чувств, возникшей по причине атеистических взглядов Серафимы на отношения полов. Говорили много, но ближе всех к истине в этом патологическом романе все-таки был мистик Головлев, литературовед, подавшийся в буддийские монахи.

Вот Головлев считал, что Коробейников так и не поймет до своего преждевременного конца сути женской натуры. Ну не дано ему постигнуть, что мудрость Серафимы была единственным способом впечатать навечно свой образ ему в мозги и либидо… Он много раз будет бросать Серафиму и возвращаться к ней, не замечая как время растлевает все более глубокие области ее души. Он будет возвращаться к этой удивительной женщине, как к точке начала отсчета нового периода в своей жизни. В этой точке Коробейников стряхивал грязь одних сомнительных похождений, чтобы начать новую главу своей сплошь авантюрной жизни.

Так что же это получается? Значит, все-таки Серафима любила!? Да не понял красавчик Коробейников изощренной женской любви?

Александр вошел в мастерскую как побитый пес. Преступление его было непростительно, но он все же вошел.

На Серафиме был обляпанный зеленой глиной белый халат. Как обычно, ничего кроме халата не ней не было. В студии было невыносимо жарко. По багровому лицу мастера струился пот. Косметика оплыла и хорошо было видно, что Серафима недавно учинила себе пластическую операцию. Моложе она, пожалуй, не стала, но горделивый всегда четкий профиль стал еще симпатичнее… И мягче… Так она и форму носа изменила…

Серафима была поддата, сонная и не в духе. На подиуме, застланном шикарным малиновым бархатом в развязной позе две обнаженные фигурки спали или делали вид что спали… Упитанный мальчишка лет четырнадцати и пухлявая девчонка моложе его, но хорошо развитая в груди и в бедрах. Около стены стояли две пары марлевых ангельских крылышек. И две застеленные раскладушки. Тоже понятно. Серафимой овладевала религиозная дурь…

– Поставь на плиту кофейник. Я пока занята. Эти маленькие свиньи тискаются по наглому и не хотят заснуть. Специально назначила ночной сеанс, уже три часа ночи. А они не спят. Эта мартышка украдкой дрочит парня. Шишка вскакивает и композиция нарушается. Да я и сама начинаю возбуждаться… Сволочи! Как не поймут, что мне заказано надгробье, а не эротическая композиция для борделя.

За спиной Серафимы хихикнули. Открылся карий глазок и девчонка показала Александру развратно красный язык. Вот чертовка!

– Ладно, ладно пялиться… Воще-то мы спим втроем… Уступить что ль тебе девчонку на ночь? Или будешь четвертым?… Вот не знаю как все поместимся на диване… Хотя можно стулья приставить…

– Сима, не мудри. – Веско обронил Александр свою рассудительную мужественно короткую фразу. – Трахаться я буду только с тобой. Соплячку оставь себе на завтра.

– У, ты какой противный! Ладно, вари кофе, я еще полчасика поработаю с этой шпаной и разгоню их по раскладушкам.

Александр не сомневался, что мозги у Серафимы уже заклинило и работать она не сможет. Он поспешил к холодильнику, нашел кусок сала. Он резал эту хохлацкую благодать толстыми кусками и глотал, глотал почти не прожевывая. Серафима едва ли даст ему поесть перед "тем как". Все их встречи начинались с траханья. Едва ли Серафима изменит своей привычки сегодня.

Так оно и случилось. Уже через пятнадцать минут Серафима погасила в студии свет, плотно прикрыла двери и стала сбрасывать прилипший к телу халат. Не похоже было что эта кобылица вспомнит, как ей необходимо перед еб..й принять душ.

Холодея от одной мысли, что после Светки он может не удовлетворить эту тигрицу, Александр выставлял на стол шампанское, бутылку шотландского джина, нарезку семги, трепанги, шоколад, тресковую печень…

На Серафиме были одни прозрачные плавки. С живота срезано сало, бедра подправлены скальпелем… Ножки стали загляденье. А груди, груди! Объем из как минимум удвоился… Ну, дает, блин, Симка!

Но Серафима не потащила озабоченного сержанта в койку. Она сбросила со стола карандашные наброски, села в резное кожаное кресло, твердо поставила на стол локти и сложила буйну голову себе в ладони. Сквозь вымазанные глиной пальцы проскользнула маленькое-маленькое зернышко слезинки. Александр чуть ли не на цыпочках приблизился к ваятельнице и осторожно провел рукой по затылку.