Записки нечаянного богача – 2

Глава 7. Мидас отдыхает. Тайны древнего ларчика

По прибытии на «Нерей» я заполучил испытание на самооценку сразу двух типов: «откуда не ждали» и «нарочно не придумаешь». За первую часть отвечала Марья Михайловна Второва собственной персоной. Да и за вторую тоже, собственноручно. Видят Боги, я, как параноик со стажем, которого не спасли ни решение квартирного вопроса, ни некоторая финансовая свобода, продолжал ждать подставы от Вселенной со всех сторон. Но чтобы от пятилетней девочки – это перебор!

Расставшись с командой Суворова, утащившей пять сундуков, на которые банкир косился алчно, но очень втихаря, мы погрузились в лодки и подошли к яхте. Я прижимал к груди ларец, для которого продуманный Федор нашел мне где-то камуфляжную сумку с ручками. Резонно, кстати – кто ж за сокровищами без тары отправляется? Нечаянных богачей я в виду не имею – с них, убогих, спросу нет. И вот меня, осторожно поднимавшегося по трапу и трепетно прижимавшего к груди «сидор», как утренний посетитель, выходящий из продмага и изнемогающий от похмелья – заветную авоську, едва не свалили в набежавшую волну два светловолосых вихря. За ними спешили мамы, и по материнским лицам было видно, что в этот раз мы их так надолго оставили зря. Выяснилось, что Аня так самозабвенно хвасталась своими успехами на медицинском поприще и героическим отцом-хирургом, вырвавшим плюшевого страдальца-мишку непосредственно из рук костлявой, что Маше это надоело. Она нашла свою самую любимую куклу, из тех, что с точеным носиком, на прямых ногах и всегда стоят «на носочках», и не моргнув глазом отломала пластмассовой бедолаге руку. И как только сил хватило? Видимо, у них это семейное.

И теперь оба завывающих чада висли на мне и Второве, которого я, и, пожалуй, не только я, впервые видели совершенно растерянным. Задача «папа, пришей ей руку, ты же всё можешь» повергла мощного старика в неожиданное и явно непривычное для него состояние беспомощности. Он наверняка мог бы купить всю месячную продукцию куклоизготовительного завода, как и сам завод, но чтоб пришить, да пластмассу, да ещё именно этой кукле? Я понял, что надо действовать, пока он не решил пришить кого-то другого:

– Михаил Иванович, случай, несомненно, сложный. Вы позволите ассистировать Вам, как светилу? – деликатно, но настойчиво произнес я, надеясь, что вчерашние посиделки в стиле Преображенского еще свежи в его памяти. И не ошибся.

– Непременно, доктор Волков! Зина! Тьфу ты! Федор!! В смотровую ее, мгновенно! Мне и доктору – халаты! И никого не пускать! – я аж рот разинул. Вот это реакция. Даже какие-то нотки великолепного Евстигнеева в его голосе прозвучали.

– Папа, я хочу давать наркоз, как Аня! – чуть не испортила всё Маша.

– Никак нельзя, солнышко! Сложнейший случай, сама слышала. Полагаю, задет нерв! – глядя на него несколько секунд назад, в этом не было ни малейших сомнений. – Понадобится рентген, а это очень опасное, губительное излучение. Подождите исхода операции с мамами в приемной… То есть на верхней палубе. И верьте в лучшее! – куда там с грыжей оскароносцам последних лет?! Вот она, старая школа! На последних словах он даже подбородком дёрнул, как штабс-капитан Овечкин, и устремился к медблоку. Клянусь, я на секунду как наяву увидел за его прямой спиной развевающиеся белые крылья врачебного халата. Мы с Федором, нацепив одинаковые состредоточенно-напряженные лица, рванули следом.

В операционной всё было по-прежнему: светло, чисто, каждая вещь на своем месте. Второв бережно положил на стол куклу и ее правую руку, отломанную довольно ровно почти посередине плечевой кости, или что там у них, пластмассовых? Между локтевым и плечевым суставом, короче. И хихикнул, чем поразил снова:

– А ловко придумано, Дима! Молодец! Сейчас мы тут переждем часик-другой, а в Твери нам привезут такую же куклу, – он только что руки не потирал на радостях.

– Была бы охота морочиться. Тут дел на десять минут, – ответил я с уверенностью отца, который не всегда мог рассчитывать, что купит все в ближайшем порту, поэтому вынужденно развивал смекалку.

– Что нужно? – лаконично спросил Федор, не глядя на хозяина, у которого снова взлетели брови.

– Тонкая проволока потверже, сталистая лучше. Или штуки три иголок или булавок. Пассатижи и надфиль, – я отвечал уверенно, будто всю жизнь только и делал, что чинил кукол. Хотя и было-то раза три всего.

– Надфиль? – эрудит и умница с сомнением обвел глазами сверхсовременную операционную.

– Шкурка-нулевка подойдёт. Или пилочка для ногтей. Ну, такая, шершавая, – как смог пояснил я.

Федор кивнул, опять надел встревоженно-напряженное лицо и вышел за дверь. Пока он ее не закрыл, мы со Второвым услышали детский писк: «Что там, что там?» и скорбный голос помощника: «Делают все возможное. Сложнейший случай!». Три взрослых мужика валяли дурака и получали от этого искреннее удовольствие.

Нашлось все необходимое. Я отрезал пассатижами четыре одинаковых кусочка проволоки, нагрел на зажигалке поочередно и вплавил до половины в руку. Потом раскалил оставшиеся свободными хвосты, чуть подержал над огнем культю куклиного плеча – и соединил детали. Вышло прилично. На дебютной операции конечность стала короче едва ли не на треть, а тут – на пару миллиметров от силы. Нагретой проволокой разгладил место спайки. Прошелся пилочкой. Блеск! Ну, то есть видно, конечно, что не новая, ну а как вы хотели? Случай-то сложнейший!

– Не думал этим профессионально заняться? – спросил Федор, пока я сочинял кукле «гипс» из пластыря.

– Рынок узкий. Маша вряд ли так часто ломает кукол, чтоб я мог с того нормально семью кормить.

И три взрослых мужика одновременно рассмеялись.

Куклу пристроили на подставку для огнетушителя, стоявшего в углу – на ней были колесики – и укрыли одеяльцем из салфетки. Мне показалось, что от такой заботы она даже изменилась в лице, отлитом из пластика и разукрашенном. Шутка ли – Михаил Иванович Второв лично, согнувшись в три погибели, выкатил ее из операционной, дверь в которую придерживал его верный Федор, выглядевший торжественно и гордо, как при поднятии полкового знамени. Позади всех шел я, имея вид утомленного хирурга. Для полноты картины мне не хватало заляпанного красными брызгами и пятнами халата и зажатой в корнцанге беломорины.

Мощный старик сорвал банк из детских эмоций и прямо-таки утопал в них, расцветая. Не выходя из профессорского образа, он авторитетно пояснил, что кукле положен строжайший постельный режим и полный покой. Гипс снимать через две недели и ни днем ранее. До тех пор – прогулки на воздухе и солнечные ванны в полной тишине. Девочкам будто беззвучный режим включили – они закрыли рты и только кивали, забавно покачивая косичками вокруг изумленно-серьезных лиц. Я, с не менее серьезным лицом, тоже кивал в такт рекомендациям профессора. Когда пятилетние санитарки с величайшей осторожностью под конвоем мам в четыре руки унесли болезную на палубу, Второв выдохнул, улыбнулся и дружески хлопнул меня по плечу. Ну а что? Это вам не политтехнологии какие-нибудь, тут понимать надо. В глазах родной дочери так авторитет поднять – талант нужен. А у нас их было целых два: у него – схватывать на лету, а у меня – вызванная перманентным безденежьем хитрость на выдумки.

Отпраздновать чудесное спасение и благополучный исход беспрецедентной операции решили вместе с торжествами в честь найденного клада Андрея Старицкого – званым ужином. А пока до него еще было долго, Второв пригласил меня в ту же каюту, где вчера показывал слайды и угощал потрясающей квашеной капустой. Я последовал за ним, не выпуская из рук своей торбы с ковчежцем внутри. Думаете, я ее на палубе бросил или отдал кому, отправившись оперировать? «Не, дурных няма!», как говаривала моя покойная бабушка, царствие ей небесное.

Мы сидели за столом, откуда в прошлый раз вылезла интерактивно-голографическая панель, и угощались вкуснейшими и свежайшими пирожными, Михаил Иванович под кофеек, а я – под потрясающий черный чай с бергамотом. Не удержался, даже спросил у Федора, как марка называется, чтоб домой такой прикупить. Моих познаний хватило, чтобы понять, что дело тут не просто в секрете героя старого анекдота, которого перед смертью пытали, как это он умудряется заваривать самый лучший чай? Федор кивнул. Значит, выяснит и расскажет. В нем сомнений априори быть не могло – не тот человек.

– Знаешь, что было в пяти сундуках, что с Сашей улетели? – вдруг спросил Второв ни с того ни с сего. Я чуть эклером не подавился от неожиданности.

– Нет, Михаил Иванович. Ключник только место показал, про содержимое речи не было, – справившись с вредным пирожным, ответил я.

– Часть приданого Зои Палеолог, помнишь такую? – он испытующие поглядел на меня поверх чашки с кофе.

– Конечно, помню. Софья Палеолог, бабушка Ивана Грозного, из рода византийских императоров. Мать Андрея Старицкого, чьи сокровища мы сегодня нашли, и жена Ивана Третьего. Я где-то читал, что он за нее с тогдашним Папой Римским то ли три, то ли пять лет торговался. Хорошо тогда жили, неторопливо, – рассказал я краткую справку, выданную из закромов памяти с пометкой «это навскидку».

– Не за нее он торговался, Дима, – проговорил Михаил Иванович, осторожно поставив чашку на блюдце. – Вопрос был не только в приданом. Взять родовитую красавицу в жены – это одно дело. Но любое правильное управленческое решение обязано давать профит по нескольким направлениям сразу. Так и здесь. Нужно было и род укрепить, и про деньги не забыть, и о Западной римской империи подумать, и своим церковникам угодить. Нервное время было, тревожное, что бы нам не говорили историки.

Я слушал старика натурально затаив дыхание, отчетливо понимая, что сейчас прикоснусь к тайне, доступной считанным единицам, одной из тех, о которых упоминал Головин в нашу с ним первую встречу, ту, с таинственным потусторонним разговором. Внутренний реалист замер, разинув рот, вместе со мной. Скептик закрыл лицо фэйспалмом, но втихую подглядывал сквозь пальцы, держа ухо востро. Фаталист требовал не останавливаться в плане эклеров, с его традиционным «ну хоть пожрём». Я машинально откусил от пирожного, не сводя глаз с серого кардинала, который задумчиво продолжал:

– Поэтому послал Иван Третий договариваться Ивана Фрязина, в девичестве Джан-Батисту дель Вольпе. Нет-нет, не в том смысле «в девичестве», – отмахнулся он, заметив мое недоумение, – в оригинале, я имел в виду. Вот этот ухарь, натуральный лис, как, кстати, его фамилия и переводится буквально с итальянского, и договорился там с Папой, едва не оставив старика без штанов. И привез в Россию практически все, до чего смог дотянуться. Причем, в описях отгрузочных и в приемных списках позиции прилично так разнятся. Себя Лис не обидел наверняка, но и сюзерену своему, Великому князю, привез таких подарков, за которые, пожалуй, на ком угодно можно было жениться. Там и навершье со скипетра цезарей, с которого и пошел, как говорят, наш двуглавый орел. И папские грамоты и эдикты, достоверно подтверждающие полное право Зои и ее наследников на Римский престол. Ты про копье Лонгина слышал? – неожиданно спросил он тем самым своим «острым» голосом?

И я все-таки подавился эклером. Реалист, кажется, осел без чувств. Скептик закусил кулак, чтоб не зарыдать в голос. Лишь фаталист был невозмутим: «Бери, бери еще пироженку! Вдруг последняя?».

Федор коротко, без замаха хлопнул мне по спине, но так, что у меня вылетели не только крошки из горла, но и, кажется, все пломбы из коренных зубов. Я вцепился в чашку с чаем и не выпускал, пока не выпил его весь.

– То есть Вы хотите сказать, – очень медленно и тщательно подбирая слова начал было я сиплым голосом.

– Нет. Ничего сказать я, Дима, не хочу. И ничего не скажу, будь уверен. Но теперь ты точно знаешь, почему сундуки улетели именно тем вертолетом. И находки какого масштаба и уровня там могли быть, – сухо прервал меня Второв. Я торопливо кивнул.

– Может, посмотрим, что там в твоем ларчике? Раз уж он лежал в такой душевной компании. И ведь надо же было нам на ту полянку выйти. Веришь ли, за год там излазили все вдоль и поперек, но ни поляны, ни пня на ней никто не нашел. Их и со спутников не видно, даже сейчас. Наше продвижение отслеживали мои аналитики, и метров за десять до поляны нас потеряли. Там, говорят, рельеф такой странный, небольшой участочек с неба вовсе не виден. Интересное место. Очень. И ларчик твой – не менее. Глянем? – в его глазах начал разгораться тот самый, уже знакомый мне азарт.

– Давайте глянем, – мне и самому было интересно.

– Ты не будешь возражать, если моя группа анализа подключится по видео и тоже посмотрит? – азарт уже не просто горел, а полыхал. Но я только кивнул. Мало ли что там будет, в сундучке со сказками? А эти, думаю, сразу разберутся, раз про них дед такого высокого мнения. Михаил Иванович куда-то нажал, и из столешницы снова поднялась прозрачная панель. Потыкав в нее пальцем, он откинулся на кресле и приглашающе махнул рукой на стол рядом. Вокруг нас начали поочередно загораться полупрозрачные экраны, словно висящие в воздухе. Внизу каждого из них были сложные имена или сетевые ники, с заглавными и строчными буквами, цифрами и специальными символами, по всем правилам информационной безопасности. На части из них были люди в наушниках и гарнитурах. На некоторых – просто аватарки. Над столом ярко вспыхнула лампа, очертившая идеально ровный круг примерно метрового диаметра. Я вздохнул, подтянул на колени стоявшую возле стула сумку, вытащил из нее ковчежец и осторожно поставил на стол, ровно посередине светового пятна.

– Судя по орнаменту, конец пятнадцатого века. Серебряные детали нанесены на более твердый материал, возможно, знаменитую Чернятинскую сталь, – с небольшими искажениями и помехами выдал один из экранов, на котором была аватарка какого-то мультяшного ученого: здоровенные очки, белый халат и полный хаос в оставшейся небогатой шевелюре. А я ещё думал, чего это сундук весит столько? А он, вон, вероятно, стальной полностью.

Я осторожно развел в стороны кованые щеколды, или как они правильно называются? В общем, пластины с прорезями, из которых торчали петли для навесных замков. И было их две, никогда таких модификаций не видел. Обычно или замок, или скважина для ключа одна и по центру. Тут не так – петли помещались на коротких сторонах ящика. Отверстий никаких не было вовсе.

Внутри ларца что-то едва слышно щелкнуло, и Федор тут же очутился между столом и Второвым. Как он только умудряется двигаться так быстро и так бесшумно? Я заметил появившуюся щель между крышкой и основанием ковчежца. Совать пальцы куда ни попадя меня с раннего детства отучил замурованный в стене поросенок – электрическая розетка. Она же, видимо, навсегда отбила всю тягу к физике, а заодно и к математике. Я поднял со стола ложку, которой ел пирожные, не такие удобные, как эклеры, некультурно облизал остатки под страдальческий вздох Федора Михайловича, и осторожно поддел верхнюю часть. Проведя влево-вправо, нащупал какое-то препятствие и чуть надавил. Петли на боковых гранях втянулись внутрь, а крышка распахнулась. Да, домовенок Кузя и его старший товарищ Нафаня удавились бы за такой хитрый сундук, это как пить дать!

Внутри крышка была украшена такой же тонкой ажурной серебряной работой, как и снаружи, но погуще, побогаче. В основании, на расстоянии примерно трех сантиметров от краев, было углубление, разделенное на пять неравных частей. Пространство между отсеками, как и рамка вокруг, было отделано алым бархатом. Слева лежала маленькая, с некрупное яблоко, шкатулка, кажется, золотая, по форме напоминавшая китайскую пагоду, судя по характерной форме крыши. Насечки и тончайшие линии складывались в какое-то подобие надписей, но ни начала, ни конца фразы найти я не смог. Странные символы, нанесенные на кровлю, никак не откликались в памяти.

Под шкатулкой в отдельном отсеке лежал явно древний перстень, утопленный в красный бархат точно посередине круга, вышитого золотыми нитями. Грубоватая работа, но видно, что не просто старинная, а прямо-таки эхо незапамятных времен. На перстне был изображен круг, внутри которого располагался то ли равносторонний крест, то ли цветок с четырьмя лепестками и выпуклой серединкой. Обрамляли круг два птичьих крыла, а внизу было подобие хвостовых перьев.

В отделении справа лежала серебряная коробочка, в которой на зеленой бархатной подушке в специальном углублении покоился неровный кусок темного камня с заметными красными и слабо заметными серыми прожилками. Рядом лежала шелковая лента с, кажется, арабской вязью, которая повторялась на стенках и крышке коробочки. Только на шелке была выведена пером, а на серебре – отчеканена.

Чуть выше него в своем отделении располагалось что-то вроде маленькой розетки для варенья, искусно вырезанной из какого-то красного минерала. В ней лежал еще один перстень, и тоже, видимо, золотой. На его печатке были два равносторонних треугольника, один поверх другого. В центре фигуры и по краям, на свободных от расходящихся вершин местах, были нанесены глубокие точки-звездочки, тоже, кажется, шестиконечные.

По центру, в самом большом отсеке хранилась невысокая плетеная корзиночка, похожая на те, в которых в придорожных кафе ставят на стол хлеб. Только эта была не соломенной, а золотой. Тонкость и воздушность плетения тусклых желтых нитей завораживала. Казалось, начни следовать взглядом за узором – и ты уже никогда не вернёшься в этот скучный суетливый мир. В корзиночке лежала видавшая виды, побитая и изломанная деревянная доска, вернее, кусок доски, размером с кирпич, только высотой всего сантиметра три. Выщерблены и трещины на дереве скрадывали почти весь текст, вырезанный на ней, но внизу буквы складывались в слова «Rex Iudeaorum*».

Я судорожно сглотнул и очень осторожно опустил крышку ларца, не прикасаясь ни к одной из находок. Мне и сам сундук уже трогать не хотелось, но смотреть на его содержимое не хотелось еще сильнее. Тишина за столом давила так, будто это Федор снова прижал меня к стулу. Но он стоял рядом не шевелясь, с максимально допустимым для него изумлением на лице. То есть рот чуть приоткрыт, левая бровь выше правой, глаза будто примерзли к закрытой крышке ларчика. Казалось, начнись вдруг стрельба – он не среагирует. Из-за его спины выглядывал, привстав со стула, да так и замерев, Михаил Иванович. Его удивление было нескрываемым и ни с чем несравнимым. День сюрпризов продолжался.

*Rex Iudeaorum – (лат.) царь иудейский.

Глава 8. Встреча с друзьями. Знакомство на кладбище

Клянусь, мне после встречи с медведем так страшно не было, как сейчас. Я прямо спиной чувствовал, как между лопаток собираются крупные холодные капли и вдоль позвоночника направляются туда, куда хотелось немедленно отправить все тайны и сокровища мира прямо сейчас, не стесняясь в выражениях. Я сглотнул еще раз и вытер мокрые ладони о штаны.

– Федор Михалыч, а водки нет? – мой робкий голос прозвучал даже не тоскливо – заунывно.

– Ага. И рюмки три неси. И закусить, – Второв давал фору по скорости реакции и владению собой всем присутствующим. И подавал пример. Это понятно, с его-то опытом. А я с каждым новым приключением все сильнее сомневался в том, что мне свезет достичь его возраста.

Надо же было так влипнуть с этим чертовым ящиком. Хотя, судя по содержимому, он не чертов, а совсем даже наоборот. Призрачные экраны вокруг начинали молча гаснуть один за другим. Кроме реплики про Чернятинскую сталь от мультяшного ученого, от них не прозвучало ни слова. Но судя по тому, как бегали глаза старика по его чудо-панели – аналитики явно что-то оживленно ему писали. Он даже на вошедшего умницу и эрудита не отвлекся. Тот зашел без столика на колесах, салфеток и прочего антуража, и уже где-то нашел и надел всегдашнее собранно-равнодушное лицо профессионала. С ошалевшим лицом человека, которого разбудили выстрелом над ухом или звонким неожиданным ударом половника о пустое ведро, оставался я один. Но привести его в порядок не получилось даже вручную: потер лоб, размял шею, похлопал по щекам – ноль реакции. Брови под прической, и рот приоткрыт, как у жертвы аденоидов или несильно быстрого умом.

Эрудит тем временем оправдывал свою характеристику. Ну, или опровергал – тут как посмотреть. Он извлек из-за пазухи два свертка и литровую банку с капустой. Хорошо быть толстеньким, как говорили Пончик и Сиропчик в книжке про Незнайку. Или они не так говорили? Не помню, но Федор тем временем развернул крафт-бумагу, в которой оказались кусок сала с мясными прожилками и, неожиданно, приличный шматок холодца, побольше, чем с ладонь. Из левого кармана штанов достал бутылку, из правого – четверть буханки ржаного, три вилки и три давешних лафитничка на тонких граненых ножках. В рюмки поочередно дунул, прежде чем поставить на стол, чем явил в себе родственную мне душу. После достал складной нож и, щелкнув открывшимся лезвием, оперативно напластал хлеб и сало. Финальным аккордом наполнил тару, уселся на свой стул, стоявший между нами со стариком, и замер. Изумительной выдержки человек. На всю сервировку у него ушло от силы минуты три. Высокий класс.