Мозаика любви

© Татьяна Дмитриева, 2023

ISBN 978-5-0053-3448-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мозаика любви

Фрагмент 1

Сижу в гипсе, и основная моя работа – как можно выше задирать ногу. Голова ничем не занята. Впервые за много лет у меня есть свободное время. Я могу делать, что хочу (в пределах допустимого в моем положении), спать, сколько хочу, читать, что хочу, смотреть телевизор, размышлять. Странно, но те жизненные ограничения, которые на меня наложили вместе с гипсом, стали предпосылками настоящей свободы.

Свобода приоткрывала мне свое лицо неоднократно: первый развод – робкое дуновение свободы сквозь страх перед будущим: диплом, годовалый малыш, чужой город, расставание с друзьями, отсутствие жилья и работы. Потом, через много лет, когда мой старший Малыш (так я называю обеих дочерей) будет осваивать азы художественного мастерства, он попытается объяснить мне, что такое модерн:

– Вот представь свалку металлолома, ржавые, покореженные детали, острые углы, рваные края – и среди всего этого нагромождения металла – роза. Не важно, откуда она взялась. Она есть, и она цветет.

Это была жизнь в стиле модерн, и на ее развалинах уже расцветала роза – роза свободы. Я и ощущала себя чем-то вроде дворняжки – ни кола, ни двора, зато весь мир твой – и прошлое, с неблагополучной, но щемящей любовью, и настоящее с Малышом, ближе и дороже которого нет в мире, и руинами надежд, и розой свободы в душе; и будущее – манящее, неопределенное, страшное и восхитительное.

Уйти от мужа, которого не просто любила, боготворила – шаг странный и непостижимый. Можно найти тысячу причин, сотни обид, обосновывающих такой шаг, но все они будут поверхностны и, объясняя все, не объяснят ничего. Он был поэт. Он был красив, талантлив и беспутен. Не знаю, кого я любила больше – мужчину или поэта. Скорее поэта. Его стихи завораживали, возбуждали, лишали воли. Чем глубже меня засасывал мир его поэзии, тем в большую зависимость я попадала от его человеческой сущности – очаровательной и мелочной, эгоистической и непосредственной, мудрой и деспотичной. Еще немного, и я растворилась бы в нем без остатка.

«Инстинкт самосохранения личности» – так я назвала бы ту силу, которая однажды сказала мне: «Стоп, в тебе достаточно любви, чтобы простить. Но твоя любовь превращается в психологическую зависимость. Через несколько лет от тебя не останется ничего, что представляло хотя бы малейший самостоятельный интерес». И тогда я разозлилась. Не знаю, зачем я пришла на эту землю, но уж, наверное, не для того, чтобы стать чьей-то тенью. Любовь сохраняют по-разному. Я прихватила с собой самое главное – Малыша и экземпляр любимых стихов, написанных моим уже бывшим мужем. И когда я читаю те его стихи – я люблю этот мир той картинной, грустной любовью, которую он в них вложил:

Пили пыльные вина – ты не знаешь таких.

Что напиток не вынешь – настойка тоски…

Он, как и положено великому, написал своего «Узника», глядящего на мир сквозь прутья стальной решетки:

О, мой Король! Когда б Вы только знали,

Какая здесь тоска…

Решетки, копья, лица – все из стали,

И только дюны – дюны из песка…1

«Ну, уж нет!». Вот она, моя опорная фраза. Когда моя картина мира начинает напоминать взгляд пленника из мрачного зиндана, я говорю себе: «Ну, уж нет!». И если Скарлетт ставила точку плохим мыслям, откладывая их на завтра, мое: «Ну, уж нет!» просто означает: «Этому не бывать никогда!».

***

Высоту я связываю со стихией Воздуха, так подвластной мне во сне, и такой опасной наяву. Я не собиралась бросать вызов стихии, я хотела стать частью ее, ощутить ее дружественность, проверить, способна ли я преодолеть страх. Все началось летом с моей младшей сестры. Она всегда отличалась какой-то детской бесшабашностью, ей интересно все. Она может ходить босиком по раскаленным углям и осколкам стекла, лазать по скалам и купаться в проруби. На этот раз она прыгнула с парашютом.

Мы гуляли с ней и моей старшей дочерью по лесу и слушали восторженную речь. Мой Малыш поплыл сразу. Единственный вопрос, который его волновал, это недостаток веса. До пятидесяти он явно не дотягивал. Но сестра сказала, что на плюс-минус пять килограммов никто не обращает внимания, в крайнем случае, снесет немного в сторону. Поскольку в сестре тоже нет и пятидесяти, мы сразу поверили. Меня тоже начали беспокоить живописуемые картины. Поэтому дальше стали обсуждать мой вес и возраст. По последнему параметру ограничений не было. А мой вес, который меня всегда слегка смущал, оказался идеальным, попадая примерно в середину допустимого диапазона: «от 50 до 90». Оказывается, еще существует вид спорта, для которого я вполне подхожу. И никаких требований к росту, так как вся наша семейка, кроме моей младшей дочери, относится к категории «метр с кепкой». Конечно, о спорте и речи не могло быть, но разок попробовать… сама я бы ни за что… вру, конечно.

Дочь загорелась. Сбор справок и организационное собрание она брала на себя. Почему-то мне показалось, что, если я отпущу ее одну, то сойду с ума. Я частенько придерживаюсь в воспитании принципа: «Со мной можно, без меня – ни-ни». Легкий червячок сомнения шевельнулся во мне: маленькая, жилистая и спортивная, слегка перевалившая за двадцать пять, моя дочь явно имела больше шансов благополучно приземлиться. Но и себя я слабым звеном никогда не чувствовала.

Робкая надежда на то, что дочь поленится собирать справки в двух разных районах, позволила мне отмахнуться от рассуждений на тему «зачем». Желание было почти не мотивированным. По крайней мере, логические мотивации отсутствовали. К тому же, погода окончательно испортилась, лили бесконечные дожди. Но справки были собраны. Прыжок намечался на субботу. В пятницу небо прояснилось, и тепло вернулось. И мы уже не решали проблему глобально, мы решали тактические вопросы: что взять с собой и как добираться. Аэродром находился примерно в пятидесяти километрах от города. Можно было добраться на электричке и протопать двенадцать километров, или на автобусе, причем от автобусной остановки, по слухам, было ближе. Мы отправились на автобусе, и, выйдя из дома в шесть утра, с опозданием в полтора часа, грязные и запыхавшиеся, притащились на аэродром.

Мне повезло. Душа моя осталась живой и открытой. Она влюблялась и парила над миром, когда встречались взгляды, она искрилась и светилась, когда тело томилось и наслаждалось. Человеку, познавшему любовь однажды, пресной и бессмысленной кажется жизнь без любви. И каждое новое чувство добавляет в мозаику новый кусок. И, когда кажется, что мозаика уже почти полностью сложилась, в ней вдруг снова оказывается море пустого места. Наверное, когда мозаика любви будет заполнена полностью, я умру. Я просто войду в нее, как в воду, и окунусь, и поплыву, и стану ее последним фрагментом, и эта картина моей души станет частью океана любви Вселенной. Какой прекрасной может быть смерть!

Но не стоит спешить. Нужно тщательно работать над картиной своей души. Не нужно разбивать вдребезги мозаику каждый раз, когда что-то не сложилось. И каждый раз я добавляю тот фрагмент, который делает ярче и полней картину мира.

Как скульптор, отсекаю все ненужное, делающее картину ущербной.

Так я воспринимаю «Черный квадрат» Малевича. Он отсек все, что уродует его картину мира, остался маленький черный квадратик, точка, в которую сходится, в конечном счете, вся личность. Может быть это – пугающая пустота вселенной, черная дыра, в которой аннигилировала вся материя его любви? Меня эта картина пугает. Мне страшно за художника, который, боясь лишнего, отсек необходимое.

Каждый неудачный опыт любви удачен по определению понятия «опыт»: все плохое забывается, пусть и не сразу, а душевный опыт и потребность любить и дарить любовь остаются.

Иногда мне кажется, что таинство любви открылось мне: любовь есть единый и непрерывный процесс, и не суть столь важно, есть ли в данный момент рядом человек, которому ты ее даришь – она уже есть где-то внутри тебя. Иногда она дремлет, и ты живешь как зомби, отправляя функции организма, иногда просыпается, освещая и освящая все вокруг, и тогда достойным любви является каждый человек, каждый цветок и каждая молекула. Да, может быть, мне просто везет!

Меня всегда смущали литературные опусы об одной большой любви на всю жизнь. Я, любившая неоднократно, казалась себе ущербной, пока не поняла, что, по сути, это – одно и то же, просто существуют разные способы собирать мозаику любви. Очень хотелось бы, чтобы мои дочери тоже это почувствовали (это нельзя понять, это можно только ощутить), и тогда любой разрыв, любое расставание не сможет причинить им вред, лишь бы цвела роза свободы над могильником разбитых надежд.

На какой почве растет это избалованное создание, требующее ухода и тепличных условий? Оно расцветает только на почве любви, которая изначально есть в каждой душе. И даже, если с течением жизни любовь в вашей душе уменьшается, как шагреневая кожа, после каждой подлости, которую вы не простили, после каждого разрыва, который вы прокляли, то и тогда в ней всегда останется маленькая искра, – та любовь, с которой вы пришли в этот мир.

***

Дорога от автобуса представляет собой бесконечную размытую полосу чернозема, а мы оказываемся единственными, кто приехал не на машине. Видимо, такие капризы, как прыжок с парашютом, приходят в голову в основном мужчинам, а им для самоуважения сначала желательно приобрести автомобиль, а потом уже пробовать свои силы в других областях. Риск представляется им гораздо более острым, когда есть, что терять. Наше появление не остается не замеченным. Очаровательная девушка и ее увеличенная вширь и немного постаревшая копия, пришедшие пешком, грязные и веселые. Инструктор хватается за нас, как за мишень для шуток. Мы слишком отличаемся от остальных. Дочка явно не добирает по габаритам, а я явно перебираю по возрастным и спортивным качествам, что, видимо, слегка беспокоит инструктора, бывшего спортсмена, летчика-парашютиста.

Сначала я не понимаю, в чем дело. Женщины присутствуют всех возрастов, есть и потолще меня, и постарше. Но позже выясняется, что прыгать они не собираются, а присутствуют в качестве зрителей, заснимая на фото- и видеокамеры самые яркие моменты подвига их мужей и сыновей. Мы с дочерью настолько не считаем предстоящий прыжок подвигом, что даже не догадались взять фотоаппарат.

Всего претендентов – человек тридцать, из них, кроме нас, еще пять женщин, молоденьких, то ли решивших прыгнуть за компанию с парнями, то ли желающих испытать себя. Девушки тоже очень разные, не все спортивные, но все решительные. Мужчины — всех возрастов, начиная от 16-лтних подростков, которым нужно совершить три прыжка, чтобы их взяли непременно в десантные войска (надо же, такие ребята еще существуют в природе!), до моих ровесников. Откровенно седых всего двое.

Один — высок, красив, строен и потянут; второй поменьше, похожий на Олега Борисова. Поскольку, под краской, я тоже седая, то я решаю, что мы примерно одного возраста. Дочь вспоминает пожилого красавца: более десяти лет назад, когда восточные единоборства перестали быть запрещенным видом спорта в нашей стране, пройдя жесточайший отбор, они оказались в одной секции У-шу, мужской, так как женской тогда не было. Малыш был единственным представителем женского пола, прошедшим отбор, и пару лет тренировался до изнеможения, легко отжимаясь на пальчиках и разрубая доски ребром ладони. Конечно, она сильно изменилась за эти годы, но по взгляду пожилого спортсмена становится ясно, что он мучительно пытается вспомнить, где он ее видел.

Ко мне подходят дамы из эскорта и спрашивают, в самом ли деле я собираюсь прыгнуть. Я всем отвечаю одинаково: «Если переживу тренировку». Кстати, так я рассуждаю и про себя.

Тренировка предстояла, по моим меркам, жестокая. Особенно, если учесть утренний марш-бросок. Сначала следовало прослушать теоретическую часть, затем пройти практическое обучение и физический тренинг. Глобальность подготовительной работы настраивает на серьезный лад, и мы с дочерью быстро перестаем прикалываться, не мешая, в то же время, инструктору подшучивать над нами. Инструктаж слишком серьезен, и, чтобы не перепугать притихшую кучку претендентов, нужна разрядка. Пусть оттягивается на нас, мы не обидчивые.

Пару лиц кажутся мне знакомыми — мужчина и женщина, пришедшие вместе. Женщина, небольшого роста, отнюдь не спортсменка, страшно возбуждена, ее буквально «колбасит». Оказывается, что они уралмашевские, и мы тоже кажемся им знакомыми. Она страшно боится и спрашивает, не страшно ли мне.

– Я пока об этом не думаю, может быть, позже испугаюсь? – отвечаю я совершенно искренне.

Обстановка вокруг достаточно суровая и романтичная одновременно. Какое-то устройство типа огромного сачка ловит ветер и указывает его силу и направление. Самолеты, кажется ПО-2, — «небесные тихоходы» времен войны. Экипировка примерно того же образца. Крошечный аэродром, занимающий пару покрытых травой гектаров земли между лесом и полем, скорее напоминает базу партизанского отряда, чем спортивный центр. Из общей картины выбиваются нарядные многоцветные, напоминающие дельтапланы, парашюты спортсменов «не чета нам», сыплющихся с неба. Этот фон завораживает и успокаивает.

Фрагмент 2

Мне кажется, я знаю тайну: не бывает безответной любви. Любовь, лишенная эгоизма и притязаний на свободу другого человека, всегда находит отклик. Но я не могу сказать, какое чувство сильнее: любовь, скрепленная страстью, или любовь-дружба, когда взаимопонимание является полным и абсолютным, или любовь-ощущение, когда на событийном уровне не происходит ничего, когда ни страсть, ни дружба не связывают двух людей.

В моей жизни было такое общение с человеком, с которым у меня никогда ничего не было и не могло быть настолько, что мы даже никогда не затрагивали эту тему. Мы практически никогда не оставались вдвоем, но, сколько бы людей не присутствовало в комнате, мы безошибочно улавливали настроение друг друга, мы были эмоциональным отражением друг друга. Я – открытая, безудержная, не воздержанная на язык, толстушка-хохотушка, и он – холеный интеллектуал, закрытый для свободного общения, сноб до мозга костей, скупой на улыбку и комплимент.

Между нами существовала бесспорная связь на не доступном пониманию уровне, на котором не существовало никаких различий: мы ощущали мир где-то там, внутри, абсолютно одинаково, выдавая при этом абсолютно противоположные внешние реакции. Он не был для меня мужчиной, а я для него женщиной. Не знаю, кто из нас первый почувствовал близость между нами, мы вообще об этом никогда не говорили. Стоило мне мысленно обратиться к нему, как он тут же поднимал взгляд. Если я, думая о нем, неправильно трактовала его ощущения, его взгляд темнел, его боль отзывалась во мне, – и мне становилось зябко и неуютно. Если я точно улавливала его эмоцию, солнце заполняло и его глаза, и каждую клеточку моего тела.

Мы могли не разговаривать. Просто однажды я тепло подумала о нем, почувствовав его какое-то вселенское одиночество, и вдруг в ответ уловила благодарность, волнами идущую от него. Однажды, среди достаточно жаркой полемики, в которой мы тоже принимали участие каждый со своих позиций, я мысленно погладила его по голове, и он прикрыл глаза, и волны его нежности, почти физического удовольствия накатили на меня. Я могла пойти дальше, но, моя мысль об этом, едва промелькнув в моем сознании, вызывала его столь напряженное ожидание, как будто он состоял из одних антенн, и я прекратила опасные игры. Возможность обмена эмоциями и так была запредельной, но существовала черта, за которой, как я чувствовала, нас ждала пропасть, – это была возможность управлять процессом физического возбуждения друг друга на расстоянии. Я испугалась, что мы оба почувствовали: то, чем мы наделены в отношении друг друга, – гораздо больше физического влечения, и, перешагнув черту, мы лишимся этого навсегда.

А, может быть, мы были не готовы к развитию событий? Может быть, нас ждали непокоренные вершины, и от не имеющей физического проявления любви мы перешли бы к бесконтактной, но чувственной страсти? Но мы оба чувствовали табу. Позднее жизнь развела нас в разные стороны, мы изредка встречаемся, мгновенно схватывая все трансформации, произошедшие друг с другом, и болтая о всякой ерунде. И долго потом тепло разливается по телу, и счастье, и ощущение, что одиночества не существует, пока есть человек, который чувствует также как и ты. И этот свет переполняет душу и переливается через край, и хочется сделать хоть что-то, чтобы каждый испытал нечто подобное. И я заполняю еще один фрагмент в моей собственной мозаике, втайне надеясь чуть-чуть обогатить чувственную картину Вселенной:

Весенний свет мою наполнит душу.

Своей любви я больше не разрушу.

Я жизнь любовью до краев наполню

К тем, кто забыл, и к тем, кого я помню,

К тем, кто ушел, и кто остался возле,

Кто был до нас, и к тем, кто будет после…

***

Почему-то все лекторы всегда читают лекции лично мне. Я – их точка опоры в зале. На свежем воздухе, как выяснилось, тоже. Инструктор рассказывает, что нам предстоит и как себя вести:

– Прыжок осуществляется с высоты 800 метров… Парашют «Юниор» — аналог десантного парашюта… Принудительное раскрытие… Впереди запасной парашют… Площадь поверхности купола – 82 метра, длина строп… Самолет сконструирован в 1937 году.

Честное слово, я молчу, но, видимо, глаза отражают недоумение, и он, назвав мою фамилию, уточняет специально для меня:

– Этот самолет выпущен в пятидесятых годах. Он, видимо, Ваш ровесник. Не такой уж и старый, не правда ли?

Мне приходится парировать удар:

– Господа, все в порядке, если он – мой ровесник, то он еще о-го-го!

Группка одобрительно хихикает. Инструктор тоже улыбается.

– Прыжки осуществляются при скорости ветра не более… Сегодня ветер предельный для прыжков. Поэтому прыгать будем тремя группами: сначала самые подготовленные мужчины, а в последнюю очередь, ближе к вечеру, когда ветер утихнет – самые худые и слабые (кивок в нашу сторону). Уж и не знаю, что мне с ней делать (кивок в сторону дочери), не могли ее за две недели откормить?

– А вы думаете, почему мы опоздали? Раз пять останавливались для откорма. Ничего, к вечеру еще раз пять ее покормим, и порядок.

Инспектор машет рукой, и мы понимаем, что к Малышу претензий не будет.

Фрагмент 3

Понимание, влечение, легко переходящее в близость, влюбленность яркая и короткая, как вспышка. Непривычное ощущение заботы и привязанности не только ко мне, но и к моему Малышу. И вдруг – четкое нежелание находиться рядом. Это трудно объяснить, и нужно ли прислушиваться к внутреннему голосу, если хорошо тебе и твоему ребенку? Вас любят, о вас заботятся. Мужчина, пытающийся сделать карьеру, – перспективный кадр. Ну, подумаешь, не теми средствами, какими хотелось бы. Он не так наивен, как ты. Все люди разные.

Несколько постановочных ситуаций, и соперники остались далеко позади. Сказать, что я осуждала такие шаги, – да, пожалуй. Но все, что идет от сознания, может быть решено и изменено, стоит только научиться называть вещи своими именами и выяснять позиции друг друга. Но где-то на уровне подсознания возникает ощущение, что любовь с человеком, презирающим других людей, всегда находится под угрозой. Можно ли любить конкретного человека, относясь к остальному человечеству, как к быдлу? Похоже, я и в самом деле наивна. Однажды, уже в зрелом возрасте, я услышала от женщины, которой много помогала в предыдущие годы, но впервые отказалась выполнить ее очередную просьбу, считая ее неправомерной как ущемляющей интересы другого человека:

– Ну, ты и дура. Нельзя так относиться к людям. Тебя вечно обманывают, потому что ты не понимаешь людей. Тебе кажется, что все хорошие, ты всем доверяешь! А кругом одни сволочи!

Я не стала с ней спорить. Если доверие к людям связывать напрямую с умственными способностями, то у меня с мозгами явный недобор. Но вот, что интересно: вокруг меня всегда было полно хороших людей, а вокруг нее – только интриги и обиды. Аналогичные заявления я слышала и от выросших детей: «Мать, ты всегда была такая наивная, всегда так нам доверяла, что тебе даже врать было не интересно!» Очень любопытная трактовка. И все – правда. Я всегда им верила, даже когда чувствовала, что они врут, выдавая желаемое за действительное. Просто я так воспринимала их ошибки: желаемое, красивое и расчудесное, – не меньшая реальность, чем зло, которое им прикрывают. Интуиция подсказывала мне, что лучше похвалить за хорошие намерения, чем отругать за плохой поступок.

Конечно, мы расстались, постепенно и почти безболезненно. Без видимых причин. Разное мироощущение. Не мировоззрение, потому что оно является продуктом сознания, а именно ощущение мира. Несовместимость на каком-то, не объяснимом логикой, уровне познания. Но сколько еще не оконченной любви осталось в душе! Может быть, когда люди расстаются, пробыв вместе годы, раздражение и озлобление первое время перевешивает то светлое, что было между ними. Но не оконченный роман, как прерванный звонком будильника полет во сне, – вроде и не было никакого полета, но осталась память, каким упругим может быть воздух, каким послушным тело, парящее над землей.

И долго по утрам, в переполненном трамвае, где нет никому до тебя дела, зато есть свободное время, и мысли плавно текут, не направляемые и не подстегиваемые ничем, в голове складывались слова, фразы и строки, и, проговаривая их, я становилась сильнее:

Я разучилась плакать по ночам.

Быть женщиной, растерянной и слабой.

Капризничать и лгать по мелочам,

Как девочка, как женщина, как баба.

Я не грущу – всему своя чреда.

С другой мирись и ссорься по субботам.

Я не жалею, милый, никогда,

Ведь у меня другие есть заботы:

Боюсь забыть я ласковый испуг,

Закрытых глаз доверчивую близость,

Победу губ и дерзость жадных рук —

Боюсь, уйдет любви неверный призрак…

Пока любовь я в памяти храню,

Не стану я доверчивой и слабой.

И никогда себя не уроню,

Как девочка, как женщина, как баба…

***

Дочь проходит тренировку с легкостью и решимостью, а я с трудом. И чем тяжелее мне дается следующий этап, тем сильнее становится желание прыгнуть.

Дурацкий характер! Так было всегда. На работе мне всегда было интересно, пока что-то не получалось. Как только механизм начинал работать без сбоев, я начинала скучать. Неразбериха внедрения всегда была мне не менее интересна, чем спокойная сосредоточенность разработки. Наверное, поэтому меня любое руководство очень быстро начинает ставить на «не распаханный» или заваленный участок. Всегда начинать с нуля или с отрицательной отметки – мой удел и мой конек.

На первом этапе нас учат правильно вышагивать из самолета по команде «Пошел». Высота не больше метра. Всех дел-то – локти при выпрыгивании до касания с землей должны быть прижаты к телу, а ноги вместе. Но локти у меня упорно не желают прижиматься к телу, и меня заставляют прыгать снова и снова. Я ворчу про себя, но прыгаю, так как нам хорошо объяснили – растопыришь локти или ноги при прыжке с самолета – и тебя закрутит, и стропы могут спутаться, и парашют может не полностью раскрыть купол. А нам это надо? Нам это не надо. И я бурчу про себя: «Такой хоккей нам не нужен» и снова лезу в самолет, и снова выпрыгиваю, пока не слышу: «Достаточно».