- -
- 100%
- +
Глава 1.
Я взглянул на Виктора. Он застыл, почти прильнув к холодному стеклу: узкий клин света фар цеплялся за дорогу впереди, а его лицо, освещенное тусклым светом приборной панели, было неподвижно и отстранено. И в ту же секунду, без тени сомнения, мне стало ясно: Виктор непременно поедет к дому старухи. Его не остановит ни глухая ночь, ни ужасы недавних событий, ни очевидное безумие этого шага. Я просто знал – колеса повернут туда, куда ведет его неумолимая воля.
– Вить, я не могу туда вернуться… Не сейчас. С чем ты собираешься к ней идти? Ты хочешь там остаться? Не, давай тогда без меня – твердо ответил я. И, смягчив тон, добавил: – Ну вспомни, мы уже пытались наскоком… И тогда, как думал ты, у нас всё было.
Он явно утонул в собственных мыслях, был абсолютно глух к моему присутствию. Мне же вспомнились та самая курица без лап, белые с зеленоватым отливом, словно протухшие глаза старухи, шепот её множества ртов, стук её длинных птичьих рук о деревянный пол… Тук-тук-тук… Запах тлена из её дома, смешался с прохладой ночи…
В голове возник вопрос, как нежданный гость, который долго медлил на пороге и наконец-то вошел в дом: когда же я пришел к мысли, что другой реальности – помимо удобной мне, состоящей из рабочей рутины, банковских вкладов и прочего – попросту не существует? Что заставило меня поверить в наличии лишь одной стороны монеты – аверса? Это всё равно что рассуждать о бытии, напрочь забыв или игнорируя главный его закон – смерть. И вот когда костлявая с косой уже стоит на твоём пороге, ты смотришь на неё, схватившись за сердце, и искренне удивляешься уже не тому, что она пришла за тобой, а самому факту её существования…
История моего города была соткана из множества пестрых нитей. Переселенцы, поднятые волной реформ ещё столыпинской поры, принесли с собой не только пожитки, но и свои устои, обычаи, верования. Одни осели в Воронино. Другие. гонимые жаждой свободы и земли, огнем и топором отвоевывали пашню у тайги. Так год за годом привнесенные традиции переплетались с местными преданиями коренных народов и русских старожилов, превращаясь в неповторимое, крепкое и суеверное полотно жизни этой древней, овеянной легендами земли.
Таяны приютился меж двух великанов-холмов, на самой границе тайги, где глухомань робко уступает место лиственному лесу. Он стоит буквально у подножья древнего Салаирского кряжа на реке Чумыш. Местные легенды говорили, что в недрах этих гор скрыто озеро – неприступное и заколдованное. По старинным преданиям, его дно усыпано золотыми самородками, но завладеть сокровищами – дело не простое: стерег их могущественный Хозяин, не терпящий и тени алчности.
А на самих вершинах кряжа, в туманах и облаках, обитал иной дух – причудливый и таинственный. Является он лишь избранным, оборачиваясь то ослепительной красавицей, от взгляда которой, теряли ум, то грозным зверем, один рык которого леденил кровь в жилах. Он мог прийти на помощь в самую черную минуту, когда обратиться уже не к кому. Но мог и жестоко покарать за корысть и злобу…
Но чудеса таились не только в горах. В окрестных лесах, густой стеной подступающих к подножию Салаира, по преданиям, жила девушка, способная обернуться оленем. Шла она навстречу людям, помогала заблудшим путникам, выводила к живительным родникам. Но стоило ее обидеть, проявить жадность или подлость – и насланная ею беда обрушивалась на обидчика без предупреждения и пощады.
Чумыш, цвета крыла коршуна, лениво делил город надвое. Левобережье – дитя советской эпохи: прямые улицы и проспекты, девятиэтажки, «хрущевки» и дымящие трубы завода. На другом, высоком берегу, беспорядочно расползлось Воронино – историческое сердце Таян, заложенное еще при императрице Елизавете Петровне, с кривыми улочками, избами, огородами, где земля до сих пор выталкивает следы давно ушедших эпох.
Недалеко от Воронино, в низине, разлились чистейшие родниковые озера, щедро пополняемые весенним Чумышом. А на самом их берегу, словно призрак прошлого, притулилась брошенная людьми деревушка Кривая. Её покосившиеся избы с еще застекленными глазницами окон и заросшие по пояс крапивой огороды были для нас, мальчишек, и неиссякаемой землей обетованной для приключений и неисчерпаемым источником жутковатых баек.
Именно о таком диссонансе мне пыталось донести даже место, где я жил. Своей историей оно по-товарищески намекало: "Эй, дружок, всё не совсем так, как ты представляешь в своей голове!" Но я попросту разучился слышать эти намёки… Может, поэтому теперь сердце сжимается всё чаще?
Мое детство, как и детство моих сверстников, было неразрывно связано с этими местами и их сказаниями. Летом, едва позавтракав, мы срывались с места и бежали гурьбой к Чумышу. Цель была одна: наплаваться до одури, чтобы вода текла из носа, разжечь на песчаной косе костер побольше, нанизать на прутики ломти свежего белого хлеба, чтобы зажарить их до хрустящей корочки, и закопать в раскаленные угли картошку, принесенную из дома. Этот пьянящий аромат моего детского лета – запахи подрумяненного хлеба, печеной картошки, свежего ветра с реки…и вездесущего, въедливого дыма, щипавшего до слёз глаза… Дым, дым я масла не ем… шепчу я теперь, когда воспоминания вдруг вот так неожиданно вернулись ко мне.
Когда мы вволю накупались, и вся принесенная снедь оказывалась там, где ей место, мы, с черными от угля и картофельного пепла руками, сытые и довольные, разваливались у догорающих головешек. Наступал черед историй. Под треск хвороста и шелест реки мы неспешно выкладывали друг другу леденящие душу байки. О мертвецах, что могут заманить к себе и утащить в сырую могилу, если дерзнешь ночью в одиночестве пройти мимо старого кладбища. О «двойном дне» на Чумыше – мнимой бездонной воронке, куда якобы угодил пацан с соседней улицы. Как он, ощутив склизкие пальцы на своей лодыжке, все же смог вырваться от того, кто тянул его в пучину… Рассказчик, вдохновенно раскрыв глаза, подносил к переднему зубу (того самого, что сломала прошлогодняя шайба) большой палец и звонко щелкал по оставшемуся обломку ногтем, подтверждая, что это самая что ни на есть правда. Мы слушали, затаив дыхание, важно кивали, переглядывались, подтверждали, что знаем того парня, но имя забыли, стараясь скрыть усмешку – особого страха при дневном свете дня не ощущалось… А через мгновение, не в силах сдержать наплыва веселья, все, включая самого рассказчика, разражались хохотом и воплями: «Да фигня все это!!! А зуб-то тебе бабка выпердела!!!» – ветром срывались с места и дружной ватагой ныряли в прохладные объятия Чумыша…
Но вечером, возвращаясь домой уже по темнеющей дороге и проходя буквально в двух шагах от заброшенного кладбища, детский смех застывал на губах. Шаги ускорялись сами собой, плечи сжимались. И тогда, с леденящей ясностью, внезапно озаряло: а вдруг все это – чистая правда? Ведь клялись же «на зуб»! А такая клятва, сами понимаете, – нерушима… В наступающих сумерках слышался шелест каждого листа, и мы уже почти бегом спешили к спасительным огонькам родных окон.
Шли годы. Беспечность детства сменилась пылом юности, а с ней пришли совсем иные истории – далекие от мистики, приземленные, но порою не менее волнующие. Герои старинных преданий уступили место героиням совсем другого толка… А дальше пришла взрослая жизнь с ее вечными заботами, хлопотами, сухими расчетами. Прагматизм вытеснил волшебство детства. Казалось, стерлись начисто услышанные истории, и тот детский ужас от них, смешанный с восторгом, и смазанные временем лица тех мальчишек у костра, их задорные голоса и смешные клятвы на «зуб». Казалось, уцелели лишь теплые, как закатное солнце, воспоминания о бесконечных летних днях на реке, о запахе дыма и аромате печеной картошки. Так казалось… Не всплывало ничего даже тогда, когда я встретил Виктора и согласился на его предложение. Так мне казалось… Но все события, что последовали за этим, всколыхнули всё, что давно и безвозвратно считалось потерянным, погребенным под ворохом иных эмоций.
Очередной глубокий ухаб подбросил машину, вырвав меня из глубин воспоминаний болезненным толчком. Мир вокруг вновь обрел резкие очертания: скрип тормозов, гул мотора, мерцающая темнота за окном.
Виктор уже объезжал куст рябины. Свернул, и фары высветили усадьбу, в глубине которой едва виднелись остатки дома. Он остановил машину, включил дальний свет фар и повернулся ко мне. В его взгляде не было прежней доброты и понимания. Читалось лишь желание довести задуманное до конца.
– Ты думаешь она будет ждать, когда мы будем готовы? Может она сейчас там, плетёт свою черную паутину?
Я посмотрел на него.
– Может и так… Вить, я и сейчас не до конца понял, что мы там натворили. Может, стоит все обдумать, чтобы не упустить… шанс? Да и меня ждут…
Он уперся в меня взглядом:
– Не упустить шанс, говоришь – прошептал он больше для себя, и резко переключил режим фар. – Я думаю ты просто боишься.
– Да боюсь. Потому что у меня есть за кого, – я осекся, жалея о сказанном. – Я не в том смысле Вить…
– Да всё ты в том. Я понял тебя…
Он переключил передачу, медленно выжал педаль газа. Машина нехотя, словно кто-то к ней прицепил тяжкий груз тронулась, выехала на дорогу.
С Виктором мы расстались, холодно пожав друг другу руку. Напоследок он улыбнулся, но в ней не было и намека на искренность. Лишь движение мышц. Внешне он был всё тем же, но в его глазах я увидел отблеск металла… призрачный свет луны. На мгновение. Этот взгляд я видел у тех… на кладбище… на озере. Я еще немного постоял и захлопнул дверь. Поднял голову вверх к окнам своей квартиры. Как всегда, горел свет. Меня ждут. Да и черт с ней с этой улыбкой, просто усталость…
С того момента как мы расстались с Виктором прошло уже не меньше двух недель. Он просто пропал. Я набирал его номер несколько раз, но в ответ слышал лишь монотонное: «Абонент находится вне зоны действия сети».
Глубоко внутри я… испытывал облегчение. Рад, пожалуй, слишком сильное слово, но та встреча с ним, а потом – со старухой, Погостником и Водяным – всколыхнула во мне давно забытый, первобытный страх, но уже не за себя. Страх перед той реальностью, в которой бок о бок с людьми существуют эти создания. Раз они существуют – как можно сомневаться в реальности всех тех существ, что населяли лишь наши детские страхи и легенды? Я видел их своими глазами. И запомнил. А раз запомнил я – есть ли гарантия, что они забыли меня? Или что не придут однажды, чтобы отнять то, что мне дороже всего?
Время, однако, брало свое. Дни я отдавал работе, остальное время – семье. Постепенно сверхъестественное начало казаться сном, отступающим так же, как когда-то отступили страхи детства. Казалось, бетонные стены города, рутина офиса и теплый свет домашних окон могут стать надежным щитом. На выходных мы решили сбежать подальше, на дачу, в попытке окончательно стряхнуть липкий кошмар прошлых недель. Глупо, конечно. Как будто тень от деревни Кривой не могла протянуться и до неё. Подходила к концу последняя неделя июля. С понедельника у меня, как и у Татьяны, начинался отпуск.
Уверенность словно зыбкий песок. Едва почувствуешь её, поверишь, что худшее миновало, как оно тут же стучится в дверь. В ту субботу мы, как заведено, с первыми лучами солнца укатили на дачу. Подальше от бетонного дыхания города, от назойливого гула работы. Воздух здесь был густым и сладким от запаха нагретой травы и начавшегося отпуска. Дети, как зайчата, возились меж грядок, их смех сливался с жужжанием шмелей и пением птиц. Татьяна, включив радиоприемник, разбирала привезенные вещи продукты. На мой вопрос, что будет на обед, она обернулась, прищурившись от солнца. В глазах – озорная искорка.
– Что добыл мужчина на охоте, то и приготовит его женщина, – ответила она, и задорно рассмеявшись, добавила. – И Дим, подстрели-ка еще молодой картошки.
Ах да, утка… Купленная, не добытая, но традиция есть традиция. Получив распоряжение добыть молодой картошки, я, с деланной важностью бросив: «Есть, моя женщина! И где мое ружье?» – схватил лопату и зашагал вглубь огорода. Земля под ногами была теплой, рассыпчатой. Солнце припекало спину. Я уже докопался до первых, нежных, как детские кулачки, клубней, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь пением птиц да смехом детей, когда…
Резкий, назойливый трель! В мгновение разрушил созданную субботним днем идиллию.
Звонок мобильника, забытого на столе веранды.
– Кто это? – крикнул я через грядки, инстинктивно выпрямляясь.
Татьяна подошла к столу. Подняла телефон. Экран вспыхнул холодным синим светом в теплом мареве дня. Я увидел, как взгляд потерял беззаботность.
– Виктор Астахов… – произнесла она тихо, но так отчетливо, что я услышал сквозь все звуки лета.
Я замер, лопата застыла в руках. Тяжело вздохнул. И вместо душистого букета июльских трав, в нос ударил запах тлена, смешанный с гнилью из дома старухи. Воздух вдруг сгустился, став тягучим и липким.
Все мои планы на дачный сезон – рухнули в одно мгновение, оставив вместо фундамента зияющую пропасть. Зачем я ему нужен. Я давно уже сделал то, что он просил. Но хуже всего – я сам привел его к порогу своего дома, к Тане, к детям… Виктора… Это я тогда согласился. Я тоже полез в тот проклятый дом в Кривой. Моя вина – в моем любопытстве, в моем неверии, в моем молчаливом согласии с его желанием найти виновных.
Приемник захрипел, подавившись песней, словно ему также как мне кто-то сжал горло, и замолк И тогда я увидел… Из-за спины Татьяны выплыла фигура… старика с посохом. Погостник. Белёсые пряди обрамляли землистое лицо мертвеца, застывшее в предсмертной агонии. В бездонных глазницах тлели лунным светом, блуждающие огоньки со свежей могилы. Он положил на плечо Татьяны свою руку с корнями-пальцами. И вновь звонок телефона – видение задрожало как воздух над огнём и распалось, оставив на плече её желтой футболки влажный серый след из земли. Татьяна вздрогнула и обернулась, после чего испуганно взглянула на меня. Рука сама потянулась в карман за сигаретами… наши взгляды встретились. В ее широко распахнутых глазах отчетливо, как крик читалось беззвучное: «Не смей!".
Солнце по-прежнему светило ярко, но его лучи внезапно утратили тепло.
Глава 2.
Тишину дачи, нарушаемую лишь смехом детей и жужжанием пчел, внезапно разорвал радиоприемник. Из его динамиков хрипловато и пронзительно, вырвалась знакомая мелодия и слова:
«Прольются все слова как дождь… И там, где ты меня не ждёшь…»
Татьяна резко дернулась, как от ожога…
«…Ночные ветры, принесут тебе прохладу…»
… и выключила приемник. Звук оборвался на полуслове, оставив в воздухе звенящую пустоту. Она тяжело опустилась за стол, лицо ее было бледным и напряженным.
– Павлик! Маша! – голос ее прозвучал неестественно громко в новой тишине.
Дети, неохотно оторвавшись от своих грядок-крепостей, подбежали.
– Ну что, мам? – первым заныл Павлик, предчувствуя конец играм.
Татьяна молча осмотрела их, взгляд скользнул по рубашкам, личикам.
– Мам, а у тебя футболка грязная! – вдруг заметила Маша, тыча пальчиком в то самое плечо.
– Мам, ну что?! – повторил Павлик, теряя терпение.
Татьяна втянула воздух, строго посмотрела на них, затем резко обняла, прижав к себе так крепко, что дети пискнули.
– Далеко не отходите. Будьте здесь, рядом. Прямо здесь, – ее слова прозвучали как приказ, отлитый из стали.
Павлик отстранился, посмотрел на мать с недоумением, потом фыркнул:
– Да мы и так рядом! Вон, под яблоней копаем!
– Да-да… Хорошо, – прошептала она, отпуская их. – Хорошо…
Пока они говорили, я подошел незаметно, словно тень, прикованный к тому месту на ее плече. Дети, переглянувшись, робко потопали обратно к яблоне. Татьяна подняла на меня взгляд.
– Зачем? – спросила она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание.– Зачем он звонил сюда? Сейчас?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.