Берегите солнце

– Слушаюсь, – ответил я. – Буду вас ждать. Батальон готов выступить в любую минуту. – Положив трубку, я вздохнул с облегчением, прошелся по комнате, расправляя плечи. – Итак, товарищи, сегодняшняя ночь обещает что-то новое в нашей жизни…

В комнате вдруг стало тихо, все замолчали. Слышалась отдаленная пальба зениток по самолетам, в окне тонко вызванивало стекло.

Мы ждали Самарина с возраставшим нетерпением.

Браслетов нервно сплетал и расплетал тонкие пальцы, хрустя суставами; он точно прислушивался к тому, что происходило в его душе. Неожиданно и резко поднялся.

– Пойду к бойцам, – сказал он. В нем как бы просыпалась решимость. – Подготовить надо… Самарин, я полагаю, не для праздной беседы прибудет…

– Идите, – сказал я. – В случае чего позову…

В комнату заглянула Тоня. Она возвращалась из госпиталя и выглядела утомленной, спросила, не зайду ли я домой, к маме.

– Мне приказано не отлучаться.

– Что будет, Митя?

– Не знаю.

Она внимательно посмотрела на меня, затем – коротко – на Тропинина и тихо вышла. Лейтенант Тропинин сказал, что должен проверить часовых и поставить у ворот дежурного красноармейца, и вышел следом за Тоней.

Чертыханов отставил котелок в угол, накрыл его книгой и взял автомат.

– Позвольте, товарищ капитан, я подежурю у ворот сам… Дело серьезное…

Я разрешил… «Ну, вот и конец нашему безделью», – подумал я, оставшись в комнате один и ощущая тревожное и радостное возбуждение, как всегда перед началом важной и опасной операции.

Вбежал Чертыханов, строгий и собранный, и доложил четко:

– Машина у ворот, товарищ капитан. – И сняв с гвоздя шинель, подал мне.

Выходя из помещения, я заметил у входа в полумраке лейтенанта Тропинина и Тоню и услышал, как Тропинин произнес печальным голосом:

– Наверно, не вернусь. Мое предчувствие меня никогда не обманывало.

– Не говорите так, – сказала Тоня. – У меня достаточно горя. Еще и вас оплакивать… Не смейте так говорить!

– Хорошо, не буду…

Майора Самарина я встретил в воротах. Вместе с ним прибыло еще двое: один в гражданской одежде, второй в военной, капитан войск НКВД. Пожимая мне руку, те двое не назвали себя. Они стремительно прошли вслед за майором в школу. Я провел их в штабную комнату.

– Пригласите комиссара и начальника штаба, – приказал майор Самарии.

Я кивнул Чертыханову, и тот мгновенно выбежал из комнаты. Человек в штатском не разделся, лишь снял фуражку и пригладил ладонью реденькие, коротко остриженные на вдавленных висках седые волосы; лицо у него было суховатое и бледное, с желтизной, губы тонкие, взгляд небольших глаз неспокойный и проницательный.

Когда Браслетов и Тропинин вошли и представились, человек в штатском приказал:

– Заприте дверь. Садитесь… – Осматривая нас, он медленно переводил взгляд с одного на другого, как бы прощупывал, докапываясь до сердцевины. – Вражеская армия подступила к Москве, – заговорил он четко и сухо. – Нас разделяет последняя оборонительная полоса. Враг рассчитывает взломать ее и ворваться в город. Он не пожалеет для этого ни средств, ни сил. В создавшемся чрезвычайно критическом положении мы, несмотря ни на что, обязаны сохранить хладнокровие и здравый рассудок. С Дальнего Востока и из Сибири подходят свежие силы, эшелон за эшелоном. Мы будем сражаться насмерть. Враг в Москву не пройдет. В связи с создавшимся положением жители Москвы обязаны подчиняться железным законам, которые диктуют нам время и обстоятельства, сохранять строжайший порядок. Уже сейчас в городе замечаются отдельные случаи ограбления касс, магазинов, продовольственных складов, ювелирных мастерских и так далее. Зашевелились долго таившиеся враждебные элементы. Замечается самовольное оставление служебных постов и учреждений. Паника, вызванная приближением вражеских войск, бывает страшнее и опаснее самих вражеских войск. Мы должны пресечь ее в самом зародыше.

Человек в штатском обернулся к капитану войск НКВД. Капитан тотчас развернул на столе карту Москвы. Она была разбита на квадраты, обведенные разноцветными карандашами.

– Смотрите, – сказал штатский, обращаясь ко мне.

Он указал пальцем на обширный район, включающий в себя Красную Пресню, часть Садового кольца от площади Восстания до площади Маяковского, а также кварталы от улицы Герцена по Тверскому бульвару до площади Пушкина, обе Бронные, с примыкающими к ним переулками.

– С этого момента, – продолжал штатский, – и до особого распоряжения вам принадлежит полная власть в указанном мною районе, и вся ответственность за порядок и дисциплину лежит на вас, товарищ капитан. Выдайте капитану Ракитину постановление Государственного Комитета Обороны, подписанное товарищем Сталиным, и удостоверение.

Капитан войск НКВД вынул из портфеля напечатанное типографским способом постановление на одном листочке.

– Ознакомьтесь, – сказал человек в штатском.

Я стал читать. От тех страшных в своей беспощадной силе слов, которые я про себя произносил, у меня дрогнули руки. И человек в штатском, заметив это, негромко стукнул ладонью по столу.

– Будьте стойки, капитан. Война разоблачает карьериста, шкурника, труса и паникера. Никакой пощады паникерам, лазутчикам, грабителям и подстрекателям к беспорядкам. Вам ясна задача, товарищ капитан?

– Так точно, ясна, товарищ… – Я не знал ни фамилии, ни звания этого человека. – Задание Государственного Комитета Обороны будет выполнено.

Штатский одобрительно кивнул, но выражение лица, строгое и суховатое, не изменилось. Капитан войск НКВД подсунул мне книгу с разграфленными листами.

– Распишитесь. Вот здесь и вот здесь…

Я расписался.

– Перенесите на свою карту район ваших действий, – сказал майор Самарин. – Постановление прочтите всему батальону, после чего немедленно приступайте к выполнению задания.

– Слушаюсь, – сказал я.

Майор улыбнулся и мягко, но настоятельно попросил:

– Пожалуйста, отличайте обыкновенных граждан от злостных нарушителей порядка. Комиссар, вы меня поняли?

– Так точно, понял! – откликнулся Браслетов, вскакивая.

– О месте вашего нового штаба немедленно сообщите мне, – сказал майор Самарин.

Человек в штатском провел ладонью по узкому усталому лицу, с минуту посидел с закрытыми глазами, затем рывком встал.

– Желаю удачи, капитан, – сказал он резко и двинулся к двери, больше не взглянув на меня; на ходу надел фуражку. – Куда теперь? – вполголоса спросил он у майора.

– В Сокольники, – тихо ответил Самарин.

Я хотел проводить их до машины, но штатский остановил меня.

– Занимайтесь своими делами.

Мы остались втроем. Лейтенант Тропинин, склонившись над картой, изучал район будущих действий.

– Ничего себе миссия… – проворчал он, покачав головой. – Трудно придется, товарищ капитан. Мы едва ли охватим такой район.

Браслетов, распрямившись, сказал спокойно и убежденно:

– При чем тут «едва ли», товарищ лейтенант? Приказано охватить – значит, должны.

– Понятно, товарищ комиссар, – отозвался Тропинин и искоса, с иронией взглянул на расхрабрившегося Браслетова. – Я думаю, товарищ капитан, штаб батальона следует перевести вот сюда, на Малую Бронную, в помещение Пробирной палаты. Это почти в центре нашего района, и помещение подходящее.

– Помещение хорошее, это верно, – подтвердил Браслетов. – Я его знаю.

Я взглянул на карту и согласился с Тропининым.

– Пусть будет так. На месте решим окончательно. Соберите бойцов в коридоре. Срочно.

Батальон был выстроен в три длинные шеренги. Тусклая лампочка горела в дальнем конце. Я вынул из кармана листок с постановлением Государственного Комитета Обороны. Чертыханов светил мне фонариком. Я стал читать:

– «В целях тылового обеспечения города Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно проходить согласно правилам, утвержденным Московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.

Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милиции и добровольческие рабочие отряды.

Нарушителей порядка привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

Бойцы внимательно выслушали постановление. Никто не проронил ни слова. Я сказал:

– Батальону приказано охранять спокойствие и порядок в районе Красной Пресни, Тверского бульвара и Садового кольца на отрезке между площадями Восстания и Маяковского, куда батальон немедленно отправляется. Командиры взводов получат инструкции и указания на месте.

По команде лейтенанта Тропинина бойцы, позвякивая оружием и котелками, выбегали во двор, спешно строились для марша.

Глубокой осенней ночью – в час пятнадцать минут – батальон покинул свое пристанище – школу близ Таганской площади.

– Пройдем по Бульварному кольцу, – сказал Тропинин, когда мы вышли на площадь. – Этот путь короче и спокойней.

– Ведите, – сказал я.

– А не по Садовому? – Браслетов разочарованно оглянулся: он, вероятно, надеялся, что, проходя по Серпуховской площади, успеет забежать домой. Но вспомнил, что жена в метро, а время уже иное, боевое, и он теперь не принадлежит самому себе, как раньше, махнул рукой. – Впрочем, бульварами даже лучше…

Батальон повзводно строем спустился по Радищевской к Яузским воротам и повернул направо, на бульвар. Миновали Покровские ворота, кинотеатр «Колизей»…

Четыре года я ходил этим путем от Таганки на Чистые пруды в школу киноактеров; она помещалась в здании «Колизея». Мог ли я предполагать тогда, что через несколько месяцев поведу здесь вооруженных людей – наводить порядок в столице, которая вот-вот перейдет на осадное положение?.. Мне показалось, что с того времени прошли не месяцы, а долгие годы. Вода в пруду выглядела черной и застывшей. А совсем недавно здесь раздавалось зазывное бренчание гитар, и мы – я и Нина – катались на пруду в лодке, и ревновали друг друга, и мечтали о совместной жизни, пытались угадать свое будущее… Все это теперь отодвинулось далеко-далеко, откуда его не вернуть.

С деревьев осыпались последние листья, неохотно падали в студеную воду… Где теперь Нина? Ее, как сухой листочек, оторвало от ветвей и унесло грозовым ветром, завертело в вихре, в клубах горького порохового чада…

В небе тяжело раздвинулись тучи. И тотчас медленно и празднично выплыла луна. Свет лился на бульвар, устилая дорожки кружевами теней, и ряды бойцов, идущие впереди нас, то исчезали во мгле тесных аллей, то возникали вновь из темноты в лунном сиянии. Падающие листья холодно и голубовато отсвечивали, как льдинки.

Мы пересекли улицу Кирова и вступили в новый бульвар. Здесь было совсем темно – тучи сомкнулись.

Браслетов шел рядом со мной.

– Как вы думаете, капитан, – спросил он, – долго нам придется решать эту задачу?

– Вы же слышали: до особого распоряжения. Что вас тревожит?

– Да так… – Он шел легкой походкой, глядя перед собой в глубину аллеи, где двигался батальон. – Интересно: был батальон как батальон. Боевая единица, а теперь блюстители порядка. Вместо войны – свои против своих…

– Если «свои» против нас, то они уже не свои, – сказал я кратко.

– Ну а потом? – спросил Браслетов. – Куда нас пошлют потом? Как вы думаете?

Я ответил, скрывая раздражение:

– Если немцы прорвутся в город, будем сражаться в городе. Если потребуемся на фронте, пошлют на фронт.

Браслетов приостановился.

– Вы все-таки думаете, что немцы войдут в Москву?

– Я думаю о том, как лучше выполнить порученное нам задание, – ответил я.

Он как будто не заметил моего раздражения, неотвязно допытывался:

– Но если мы батальон охраны внутреннего порядка, то зачем же нас посылать на фронт, не понимаю?

– Воевать!

Браслетов отшатнулся от меня.

– Что вы кричите?

– Ефрейтор Чертыханов, пройдите вперед, – сказал я Прокофию.

– Слушаюсь! – Чертыханов протрусил под горку, догоняя колонну.

Я обернулся к Браслетову:

– Я кричу, потому что мне надоели ваши вопросы!

Браслетов приостановился, огорченно, с недоумением пожал плечами.

– Что тут такого?.. – промолвил он невнятно. – Я не один, у меня семья, и я хочу знать, что нас ждет впереди. Это вполне законно.

– Смерть от вражеской пули – вот что нас ждет впереди! – крикнул я. – Это вас устраивает? Над вашей трусостью смеются все бойцы. Вы совсем забыли, что вы комиссар. Вы отдаете себе отчет в том, какое это звание и к чему оно обязывает? Комиссар! Вы думаете, я не хочу жить? Чертыханов не хочет жить? Тропинин, Петя Куделин, Мартынов? Они хотят жить, может быть, сильнее, чем вы. Жена приказала вам мужественно выполнять свой воинский долг. Выполняйте!

Браслетов закрыл ладонью глаза.

– Вы правы, – прошептал он. – Вы совершенно правы. Я должен сделать над собой усилие…

Он рывком отделился от дерева, надвинул на брови фуражку и зашагал впереди меня. Я с тоской и сожалением вспомнил политрука Щукина – как мне его недоставало! Щукин, как и Браслетов, был учителем и военным стал, как и Браслетов, в силу необходимости. Но какая между ними была разница! Тот был соратник, товарищ, воин…

Мы догнали батальон, когда он пересекал Трубную площадь. Стук сапог отдавался разнобойно и гулко. Уныло доносились раскаты отдаленных взрывов. Площадь была загорожена стальными противотанковыми ежами, выходы на бульвары заставлены баррикадами. Здесь батальон был на некоторое время задержан патрулями: у нас проверили документы и пропустили… Мы поднялись бульварами вверх, миновали Пушкинскую площадь, прошли по Большой Бронной и завернули направо, на Малую Бронную.

Тропинин остановил колонну перед зданием Пробирной палаты. Взбежав по ступеням, он постучал в массивную дверь. Отчетливо и трескуче разнеслись удары по пустынному ущелью улицы. Постучал еще раз… Никто не отозвался.

– Что будем делать, товарищ капитан? – спросил Тропинин. – У кого ключи – неизвестно.

– Если надо, взломаем двери, – ответил за меня Браслетов.

– Двери крепкие, дубовые, и сломать их нелегко, – сказал я. – Да и не следует. Надо поискать дворника.

Чертыханов обежал соседние дворы и вернулся разозленный.

– Черта с два найдешь теперь дворников! – проворчал он. – Позвольте, я торкнусь, товарищ лейтенант.

Он бухнул в дверь прикладом автомата. Потом еще раз, посильнее. Удары гремели где-то в глубине помещения. Бойцы развеселились. Из рядов неслись ободряющие, насмешливые подсказки.

– Эй, Чертыхан! – кричали ему. – Топор дать?

– Бревно притащим и тараном высадим дверь!

– Лучше прикатить осадную пушку!

– Рвани лимонку для начала, и все тут!

– Тихо, вы! – Чертыханов приложил ухо к двери и прислушался. – Там кто-то есть. Я так и знал! Нюхом чуял…

Загремел ключ в скважине, и было слышно, как открылась внутренняя дверь.

– Кто тут? – старческим голосом спросили из-за двери.

– Открывайте! – крикнул Чертыханов. – Свои.

– Никого и ничего здесь нету, все уехали, все увезли. Пусто!..

– Нам ничего не надо! – крикнул Чертыханов, нагибаясь к скважине. – Нам нужно войти в помещение. Понятно?

– В помещение? – удивленно переспросил человек за дверью. – Это зачем же? Кто вы такие?

– Бойцы и командиры Красной армии, – отрекомендовался Чертыханов. – Мы по военной надобности. А ты кто такой?

– Сторож я.

– Ну вот и открывай! – Чертыханов от нетерпения повысил голос. – За невыполнение приказа знаешь что бывает?

– Не грози, видали мы таких… – Сторож за дверью поколебался: отпирать или стоять на своем. – Сейчас подойду к окошку взгляну, какие вы командиры. В прошлую ночь тоже стучали, и тоже говорили, что командиры, и тоже грозили… – Сторож, ворча, шаркая подошвами, отошел от двери.

Пока Чертыханов вел переговоры со сторожем, мы с Браслетовым прошлись вдоль улицы и заглянули в несколько дворов. В них, как и во дворе на Большой Серпуховской, тоже снаряжались тележки и детские колясочки. И тут дежурили молчаливые женщины, закутанные в платки…

Вдоль улицы тихо прохаживались три девушки в пальтишках, перепоясанных солдатскими ремнями; за ремни были засунуты брезентовые рукавицы, на боку – противогазы. По их беспечно веселому поведению можно было догадаться, что они не сознавали, какая угроза нависла над ними. На мой вопрос, что они тут делают, одна из них, в пилотке со звездочкой, ответила бойко:

– Дежурим на крыше. Спустились погулять. Скучно там…

– Зачем вам такие громадные рукавицы? – спросил Браслетов.

– Для зажигалок, чтобы не обжечь руки, – ответила девушка в пилотке. – Сколько мы их поскидали!.. Не сосчитать… А вы тут расположились? Будем соседями…

Сторож, заглянув в окошко, убедился, должно быть, что столько военных людей с оружием не могут быть грабителями, и отпер дверь. Это был щуплый старикашка с сухоньким, морщинистым лицом, украшенным седыми усами скобкой с прокуренными кончиками; на ногах подшитые шаркающие валенки, на плечи накинут полушубок с отполированными временем полами.

В небольшом зале сразу сделалось тесно и шумно. Полукругом тянулись загородки – низ деревянный, верх из стекла, с окошечками – как в сберкассах, за ними пустые столы с чернильницами из черной пластмассы. На одном стоял телефонный аппарат. Я поднял трубку – телефон работал – и сейчас же доложил майору Самарину о своем новом местонахождении.

Бойцы, разойдясь по этажу незнакомого помещения, облюбовали для себя несколько комнат, где и расположились. Подниматься выше второго этажа я запретил.

Я собрал командиров взводов. Мы разбили район на три сектора, а каждый сектор на несколько участков. Взводы разделились на группы по пять-шесть человек, для них выделили кварталы для наблюдения и контроля.

– Объясните бойцам, – сказал я, – чтобы они отличали злостных правонарушителей, всяческого рода грабителей, хапуг, бездельников и настоящих агентов фашизма от обыкновенных обывателей, которые поддались панике. Этих не задерживайте, по дороге они одумаются… Оружие применять лишь в самых крайних случаях. Задержанных доставлять сюда. Лейтенант Тропинин, вы осмотрели двор?

– Так точно, – ответил тот. – Двор глухой, одни ворота на запоре, не открываются вовсе…

Я разрешил бойцам отдохнуть часа полтора с таким расчетом, чтобы в четыре тридцать они были на своих участках.

– Может быть, вы тоже отдохнете, товарищ капитан? – спросил меня Чертыханов.

– Нет. Не могу. Нельзя.

Я долго рассматривал карту, знакомые улицы, переулки, площади, которые для меня приобретали сейчас иной, непривычный смысл.

Рассвет над Москвой занимался медленно, неохотно, точно ему мучительно трудно было начинать новый день, полный забот, несчастий, горестных раздумий, смертей и слез. Опять земля вокруг города забьется в огне и судорогах от бомбовых ударов, опять, подбираясь к окраинам, сминая юные, беззащитные березки, рванутся вражеские танки и молодой боец – москвич или сибиряк – встанет им навстречу. Лютая ненависть, жажда жизни толкнут его вперед, и он взлетит вместе с железной рычащей горой, и захлебнется кровью сердце матери в этот миг. Поднимутся ввысь самолеты с черно-желтыми крестами на плоскостях, кружась над городом, выслеживая цели, и бомбы сожгут любовно свитые гнезда, и страх и смерть погонят отчаявшихся людей по улицам и дорогам в поисках спасения… Тяжело и мрачно занимался осенний день – четверг 16 октября 1941 года…

В восточной стороне серая полоса над крышами светлела, лениво расплываясь по небу зеленой лужей. Сквозь неяркую зелень скудно просачивались розоватые зоревые краски. Внизу, в теснине улиц, ночная вязкая мгла держалась еще долго; блеклый, нищенски бедный на цвета рассвет, с трудом одолевая ее, обозначил робкое, чуть заметное движение людей.

Из ворот осторожно выкатывались тележки и коляски. Их подталкивали люди – по двое, по четверо, целыми семьями. Они выезжали из переулков на главную магистраль – Садовое кольцо – и двигались к вокзалам, к шоссе, ведущим из города на восток, одетые и оснащенные для дальней дороги, в неизвестность…

Утром в штаб батальона были доставлены первые задержанные. Петя Куделин выдвинул винтовкой к стеклянной перегородке высокого, плечистого парня, обсыпанного с головы до ног чем-то белым; волосы его, брови, ресницы казались седыми. Парень нагнулся, заглянул в окошечко, и я увидел его широкий подбородок, ощетиненный жесткими, давно не бритыми волосами.

– Товарищ капитан, – доложил Петя Куделин торопливо, неустойчивым от волнения голосом, – этот гражданин вместе с другими такими же взломал дверь в магазине на улице Красная Пресня. Я сам видел, как он ломом срывал замок. А потом вышел из магазина с мешком муки на горбу. Тут мы его и схватили… Толпу мы разогнали, магазин снова заперли, у двери я оставил бойца для охраны. – И добавил тише: – Маленько постреляли вверх, товарищ капитан. Для острастки…

Я утаил улыбку: Пете наверняка захотелось пострелять не столько по необходимости, сколько от нетерпеливого желания «пальнуть».

– Хорошо, Петя, молодец! – похвалил я.

– Разрешите идти?

– Иди. Не очень нажимай на стрельбу… Понял?

– Понял, товарищ капитан, – ответил он. – Что делается на улице! Вы бы взглянули…

Куделин убежал к своей группе… Разговаривать через окошечко было неудобно, и я вышел из-за стеклянной загородки в зал. Задержанный парень отряхивался, сбивая с рукавов, с плеч синего бостонового костюма мучную пыль.

– Почему не на фронте? – спросил я, глядя в его густо припудренное мукой небритое лицо.

– У меня бронь, – ответил он хмуро.

– Почему же не на работе?

– Я три недели вкалывал без выходных, и вот дали.

– Где вы работаете?

Парень помедлил, исподлобья глядя на меня.

– На заводе… имени Карла Либкнехта.

– Но ведь завод эвакуирован, – сказал я наугад, не зная, есть ли такой завод вообще.

– Я был болен, – пролепетал задержанный невнятно. – Скоро должен уехать…

Я понял, что он врет.

– Вам дали выходной для того, чтобы вы взламывали магазин? Войска на фронте истекают кровью, а вы здесь бесчинствуете и других подбиваете.

– Люди сами сбежались… Все равно немцам все достанется…

Я почувствовал, как от лица у меня отлила кровь. Я мог застрелить его тут же!.. Усилием воли я подавил в себе ярость, отвернулся и сказал как можно спокойнее:

– Часовой, проведите гражданина во двор.

Прокофий Чертыханов все это время разговаривал с тщедушным человечком в длинном, почти до пят пальто.

Сквозь пальто проступали лопатки на сгорбленной спине; лысоватая голова не покрыта – шапку мял в руках, над ушами седыми клоками торчали волосы, впалые щеки перечеркнуты морщинами, и весь он напоминал старого раскрылившегося грача. В углу были свалены его чемоданы. Человечек в чем-то убеждал Прокофия, сильно размахивая руками. Я слышал, как Чертыханов, нагнувшись к нему, спросил:

– Сколько дадите?

Задержанный приподнял палец и ответил таинственным голосом:

– О! Столько, что вы всю жизнь можете потом только прирабатывать, но не работать…

Чертыханов восторженно свистнул, хитро подмигнул старику и зацокал языком от соблазнительного будущего.

– Благодать-то какая! Не работать… Как жаль, что не я здесь начальник. – Он кивнул на меня. – Вот кому предложите…

– А вы шепните ему, – попросил старик. – Он не просчитается.

– Одну минуту, сейчас шепну. – Чертыханов приблизился ко мне и сказал: – Товарищ капитан, взгляните на себя в зеркало: вы совсем позеленели. Разве можно доводить себя до таких крайностей? Теперь они один за другим пойдут – где вы напасетесь нервов на всех…

– Обидно, Прокофий, – сказал я. – Помнишь, как мы под настилом в грязи валялись, а по настилу, по нашим спинам, разгуливали немецкие солдаты, проезжали повозки? Ради чего мы лежали там, ну ради чего?

– Что было, то прошло, – сказал Прокофий. – А мы живы… Вот и еще один. – Чертыханов указал на человечка с седыми клоками над ушами. – И на него нервы надо? Как бы не так!.. Эй, гражданин! – позвал он. – Подойдите к капитану.

Старик, взмахнув длинными полами пальто, словно крыльями, подбежал ко мне и выжидательно заглянул в лицо.

– За что его забрали? – спросил я.

– За чемоданы. – Чертыханов кивнул на горку чемоданов в углу.

– Что в них?

– Шут их знает. – Подойдя к чемоданам, он взял верхний, кинул его на стол и хотел открыть. Старик положил на крышку руку с ревматически скрюченными пальцами и многозначительно посмотрел на Прокофия.