Новое рабство

Лица студентов были непроницаемы. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не выдал причастности. Казалось, они все разом оглохли и ослепли. Это было поразительно – такая выдержка. Прокопченко нутром чувствовал, что кто-то из них сейчас внутренне ухмыляется, наслаждаясь своей маленькой победой.

«Ага, сейчас к тебе подбежит признаваться тот, кто тут такой остроумный нашелся, – подумал Антон. – Дураков нет».

По голосу было ясно – это Громов. Кто же еще? Антону вспомнился армейский сослуживец Котрин, которого за подобные выходки в строю прозвали «контрой». Однажды он так же ответил замполиту ракетного дивизиона, когда тот объявил на построении воинского состава части о «большой чести» заступить в морозную новогоднюю ночь в караул в количестве тридцати трех солдат на охрану военных складов. Эту байку Антон потом не раз травил однокурсникам.

Иван Громов, хоть и не отличался робостью, сейчас старался раствориться в строю, стать незаметным. Лишние проблемы ему были ни к чему. Хотя все и так догадывались, чей голос прозвучал в тот момент. Просто не смог сдержаться. Фраза о «большой чести» словно эхо, донесшееся из глубины памяти, воскресла из истории, рассказанной Антоном еще на заре их студенчества.

Теперь, глядя на грозное лицо Прокопченко, Иван немного пожалел о своей выходке. Кому нужны неприятности, да еще в самом начале кампании? Но было уже поздно. Что сделано – то сделано.

Громов уже смирился со своей участью, ожидая неминуемой кары. Но Прокопченко, словно смилостивившись в первый день, лишь на миг отвернулся к студентам спиной, промолчав. Он явно не хотел омрачать начало компании инцидентом.

Нарушитель спокойствия омута облегченно выдохнул. Знал ведь, могут показательно взгреть, преподать урок всей бригаде, но не смог удержаться от нахлынувшего душевного порыва. Сегодня пронесло. Впредь будет держать ухо востро.

Не найдя дерзкого шутника, а скорее сделав вид, что не нашел, бригадир перешел к делу. Голос его звучал твердо и уверенно:

– Товарищи комсомольцы, предлагаю без промедления открыть комсомольское собрание! Сегодня мы должны избрать вожака, комсорга нашей бригады. Итак, кто готов предложить достойную кандидатуру, кто поведет нас к новым трудовым свершениям? Слово за вами!

Ответом, как и предполагалось, снова было гробовое молчание. Что тут скажешь? Всем прекрасно было понятно: на верху уже все давно решено и утверждено. Многие из тех, кто могли бы оказаться быть достойными, с трепетом ожидали вердикта: фамилию того, кому выпадет такая «удача».

Немного подождав, обводя взглядом бригаду, Прокопченко продолжил:

– Раз предложений нет, то я предлагаю на эту ответственную должность избрать Антона Абакумова.

Студенты на линейке облегченно выдохнули, поворачиваясь к Тохе, как они его ласково называли в институте. А Антон стоял, словно громом пораженный. Слова бригадира эхом отдавались в голове. Взгляд его блуждал по лицам собравшихся, словно пытаясь найти ответ на вопрос, который крутился в его голове:

«Почему меня? Вот так приплыл. Вот так «обрадовали». Попал в ситуацию, которая совсем не блещет положительными эмоциями. Что же я такого сделал, за что заслужил такую честь? Попробуй теперь пойти в отказ и сказать бригадиру, что не достоин чести занимать такую должность. И ведь не найдешь убедительной причины для отказа. За что? Ах, вот в чем дело! Это из-за того, что я командовал на военной кафедре перед окнами всего института. Декан и обратил на меня внимание. Ему-то хорошо было видно из своего кабинета, как я демонстрировал командирские навыки. Видать, он разглядел во мне качества, необходимые для комсорга. А эти сейчас все, как один, поднимут руки, как будто сдаются. Вернее, сдадут Антона Абакумова со всеми потрохами. Лишь бы не их «осчастливили» этой высокой честью».

Абакумов нутром чувствовал: отказ будет воспринят не только как проявление неуважения к администрации факультета, но и как оппозиция, возможно даже как саботаж. Придется тащить лямку, которую не выбирал. В душе бушевал ураган противоречий: страх ответственности, горечь несправедливости и острое желание доказать, что он чего-то стоит.

А линейка жила своей жизнью. Прокопченко, не замечая замешательства Антона, вещал о важности комсомольской работы, о доверии, которое коллектив возлагает на будущего комсорга, и прочей… ерунде.

Тохе было над чем поразмыслить. Он знал: от его решения зависит не только его судьба, но и судьба всей бригады. Тяжесть ответственности давила на плечи.

С тоской вспоминал Антон времена, когда его заботы ограничивались утренним построением и строевой подготовкой по понедельникам – в день военной кафедры. Командир взвода, командир потока – там он был лидером, олицетворением дисциплины, ответственным за учебный план. А теперь, волею судеб, его назначали командиром бригады – должность куда более сложная и неблагодарная.

Теперь ему предстояло не просто руководить бригадой сборщиков хлопка и следить за выполнением плана, но и, как шептались за спиной, стать «цепным псом» для начальства, или, вернее сказать, «сукой», как выражаются в определенных, не столь отдаленных местах. Бремя ответственности за порядок в бригаде, за самовольные отлучки студентов, за их загулы и прочие прегрешения легло тяжким грузом на его плечи.

Антона поставили перед выбором, разрывающим душу: заслужить расположение студентов, видевших в нем товарища, или беспрекословно повиноваться начальству, требующему лишь исполнения своих приказов и заданий. Он должен будет личным примером зажигать сердца и мотивировать коллектив на трудовые подвиги, а сам чувствовал себя лошадью, на спину которой взвалили дополнительный тяжелый груз.

Он прекрасно понимал, что окажется между молотом и наковальней, что сохранить справедливость станет непосильной задачей. Каждый день обещал стать битвой – с самим собой, с бездушной системой, с неумолимым ходом обстоятельств. Оставалось лишь надеяться, что силы не покинут его в этой схватке, и верить, что однажды эта прогнившая система рухнет, и ему больше не придется терзаться муками выбора между долгом и совестью.

Осознавая, что отказ от внезапно свалившегося «доверия» невозможен, Антон принял решение, прозвучавшее в голове как приговор самому себе: безоговорочно согласиться на «долгожданную» должность.

Собрание продолжалось своим чередом.

– Предлагаю перейти к голосованию, – провозгласил преподаватель. – Кто за это предложение? Кто против? Единогласно. Поздравляю вас, товарищ Абакумов!

Бригада разразилась дружными аплодисментами. Втайне каждый подумал с облегчением:

«Пронесло!»

Однако «виновник торжества», услышав поздравления и овации, лишь бросил на преподавателя печальный взгляд. В его глазах не было ни искры радости, ни капли гордости – лишь горькое разочарование. Тем более, что он не был готов к такому исходу этого фарса. Собравшись с духом, он сделал шаг вперед. И в голове уже начал созревать план. План, который, возможно, спасет его от комсомольского рабства. Но сработает ли он? Это мы узнаем совсем скоро.

Сейчас же, глядя на преподавателя, Антон подумал с грустной иронией:

«Пусть себе поздравляет, если ему так этого хочется! Хотя, что на него обижаться? Не сам же он вызвался выдвигать мою кандидатуру. Кто-то другой принял за него это «гениальное» решение. Он тоже пешка в чужой игре, над ним тоже висит Дамоклов меч начальства. Возможно, ему даже хуже, чем мне, а он вынужден надувать щеки перед студентами. Ах да, нужно же что-то ответить на его поздравление. Нам ведь еще предстоит работать вместе. Поругаться всегда успеем».

– Спасибо! – коротко бросил новоиспеченный комсорг бригады.

Его голос был ровным, бесцветным, без малейшего намека на эмоции. Студенты обменялись взглядами, пытаясь разгадать, что скрывается за этой скупой фразой.

Абакумов молчал, и его хмурое лицо красноречиво говорило о том, что он не разделяет всеобщего ликования. Он прекрасно понимал, что эта «победа» – всего лишь очередная ступенька в запутанной игре, правила которой ему еще предстоит постичь. Его избрали комсоргом бригады, но он чувствовал себя скорее узником этой должности, чем ее хозяином.

Преподаватель, довольный собой, пронзительным взглядом обвел строй студентов. В его глазах читалось удовлетворение от проделанной работы, а в голосе звучала уверенность, граничащая с фальшью. Он изо всех сил старался казаться строгим, и это было понятно: на нем также лежала немалая ответственность. Вот только эта строгость выглядела натянутой, словно маска, что придало Антону толику уверенности.

«Плохой из него артист. И хорошо то, что он не фанатичный идиот, – подумал он, усмехнувшись про себя. – Сработаемся!»

Когда собрание и линейка подошли к концу, Иван Громов подошел к Антону. Хлопнув по плечу своего новоиспеченного начальника, с нарочитой веселостью поздравил:

– Ну что, Тоха, ты теперь у нас большая шишка! Поздравляю! Можешь начать радоваться и зазнаваться!

Но Антон, вместо проявления радости, лишь кинул на него взгляд, явно выражающий негодование, граничащее с раздражением.

– Издеваешься или злорадствуешь?! Нашел с чем поздравлять! С тем, что у меня теперь будет меньше покоя, чем у всех вас?! Ты еще позавидуй мне! Тут за себя-то не хотелось отвечать, а теперь еще и за вас всех придется. Велика радость! Прямо всю жизнь мечтал покой потерять из-за вас. Вы уж точно постараетесь в этом поучаствовать! Как, например, с твоей сегодняшней выходкой.

Но Иван не унимался.

– Не дрейфь! Прорвемся! Где наша не пропадала?! Если что, поможем и поддержим! Постараемся тебя не подвести!

– Поддержат они! Как же. Сами себя не подводите, уже какая-то помощь от вас будет. Посмотрим, как вы умеете помогать. Поживем – увидим. Хочется, чтобы никому не пришло в голову держать камень за пазухой для своего «любимого» комсорга. Не всем нравится подчиняться такому же бесправному студенту, какими они и сами являются. Многие будут думать, что я не свое на себя беру.

Другие тоже поспешили заверить его в своей поддержке:

– Да мы, Антон, всегда за тебя!

– Да ты же нас знаешь!

– Да мы тебя никогда не подведем!

Подошел бригадир и скомандовал:

– Ну что, Абакумов, приступай к своим прямым обязанностям: подавай команду всем получать фартуки, – деловито произнес Прокопченко.

«Вот и началось», – невесело подумал новоиспеченный комсорг.

Получив фартуки, завязав лямки и накинув их на плечи, не спеша, гурьбой двинулись к хлопковому полю. Пошли пешком, и это означало, что поле находится недалеко. Минут через десять бригада подошла к фронту работ.

Глава 4. Рабский труд

Вот оно, хлопковое поле – белое, простирающееся до самого горизонта, словно заснеженная равнина, источающее дурманящий, чуть сладковатый аромат. Кажется, сама природа разлила здесь молоко, создав идиллическую картину невинности и спокойствия. Лишь неопытный новичок, впервые соприкоснувшийся с этим видом деятельности – сбором белого урожая – очаруется кажущейся безмятежностью.

Хлопкоробы, чьи спины согнуты годами непосильного труда, чьи руки иссушены палящим солнцем и огрубевшие от ран, нанесенных жесткими стеблями, знают истинную цену этой красоте. Для них это не белоснежная сказка, а каждодневная, изнурительная работа, пропитанная потом и болью. Сейчас я попытаюсь приоткрыть завесу над их миром, расскажу о тонкостях их нелегкого ремесла. Кому-то подробные детали покажутся однообразными и утомительными, но без них невозможно постичь всю глубину истории, которую я собираюсь рассказать. Если вы хотите узнать, как рождается хлопок, вырастая до пушистого волокна, прочувствовать каждый этап этого пути, ощутить на себе тяжесть крестьянской доли – тогда советую читать дальше. Кто не захочет, может пропустить эту главу.

Осенний запах прелой листвы, словно невидимая сила, пробуждал в моей памяти картины знойного солнца, земли, взметающейся под ногами, и бесконечных рядов белых кустов. Я ощущал на губах вкус пыли, в горле першение от сухого воздуха, а на руках – мозолистые и израненные кисти рук, огрубевшие от тяжелой работы.

Годы пролетели незаметно, вытесняя старые воспоминания новыми. Но каждый год, когда ветер доносил до меня этот прелый запах, я словно возвращался в прошлое – на то поле, под палящим солнцем, с ноющей болью в натруженном теле и свинцовой тяжестью в сердце.

Лишь теперь, спустя много лет, я наконец-то смог освободиться от этой зависимости. Теперь осень для меня – это время умиротворения, ярких красок и прохладных вечеров. Однако иногда, в тихие осенние дни, я все же вспоминаю о том поле, о своем прошлом и о запахе с вредным оттенком, который навсегда останется частью моей памяти.

В начале каждого сезона по сбору хлопка бескрайние поля, покрытые пушистыми белыми шапками, обжигались беспощадным солнцем. Жара стояла в воздухе, наполненном запахами земли и чего-то едкого, химического. Это был запах дефолиации – обработки растений смесью вредных веществ, которая должна была заставить листья опасть, обнажив ценные волокна.

В воздухе витали пары ядовитых веществ, которые использовались не только для дефолиации, но и для безжалостной борьбы с вредителями. Пестициды, щедро распыляемые самолетами на полях, проникали в легкие, впитывались в кожу и попадали в пищу. Хлопкоробы дышали ими, ели их, не имея возможности смыть эту отраву с рук перед скудным обедом.

Врачи предостерегали, шептали о страшных последствиях: поражении печени, почек, селезенки, легких и сердца. Но их голоса тонули в оглушительном гуле пропаганды, которая воспевала «белое золото» как символ процветания нации, как манну небесную. Партия, словно всевидящая и всезнающая мать, знала лучше, что нужно ее народу. И народ верил, наивно надеясь на светлое будущее, которое обещали ему с высоких трибун, утопающих в красных знаменах.

Но в тишине ночей, когда боль разжигала суставы, а кашель не давал уснуть, люди задавали себе вопрос: стоит ли «белое золото» таких невосполнимых жертв?

Городские узбеки, выросшие в условиях комфорта и удобств городских квартир, разительно отличались от своих сельских сородичей, словно жители разных планет.

Сельские труженики, изможденные непосильными и вредными условиями труда, часто были невысокого роста и отличались хрупким телосложением, что невольно вызывало ассоциации с щуплыми вьетнамцами, пострадавшими от американских дефолиантов, призванных уничтожать джунгли. Суровые, отравленные условия сельского труда навсегда оставили свой трагический, неизгладимый след на их измученных, истерзанных телах, свой отпечаток на их физическом развитии.

С раннего детства сельские узбеки проводили по пять месяцев в году на хлопковых плантациях. Их жизнь подчинялась неутолимому ритму сельскохозяйственных работ, и, помимо сбора хлопка, им приходилось выполнять множество других задач: прополку, обработку земли и борьбу с вредителями.

Даже зимние месяцы не приносили долгожданной передышки. В декабрьские и январские стужи школьные спортзалы превращались в подобие хлопковых цехов, куда свозили курак – незрелые и нераскрывшиеся коробочки хлопка. После звонка, возвещавшего об окончании уроков, дети, вместо игр и отдыха, корпели над очисткой курака, отделяя драгоценное волокно от жесткой оболочки. Время утекало сквозь пальцы, силы таяли, а вместе с ними уходила и радость детства.

Жизнь сельских узбеков – это нескончаемая череда лишений и непосильного труда, закалявшая их тела и души. Их выносливость и стойкость – не дар, а результат ежечасной борьбы с суровой природой и безжалостными условиями жизни.

Приезжим студентам этот «курорт» тоже не сулил легкой жизни.

Подъем в шесть утра был подобен удару хлыста, безжалостно вырывающему из объятий сна. Полчаса на сборы и скудный завтрак – и вот уже студенты бредут к полю. Поначалу они шли навстречу новому дню полные энтузиазма и бодрости. Но с каждым днем, с каждой каплей пота, пролитой на хлопковом поле, энтузиазм угасал, и шаги становились все медленнее и тяжелее. Загорелые лица, потухшие глаза, уставшие от монотонного труда, без радости смотрели в никуда.

К семи утра каждый занимал свое место в этом живом конвейере. Двенадцать часов под палящим солнцем, от рассвета до заката, руки болели от непрерывного движения, спина ныла от неудобной позы и постоянного сгибания, пот заливал глаза. Никто не жаловался, все понимали: это необходимо, ради будущего, ради страны.

Домой возвращались чаще пешком, в сгущающихся сумерках. Усталость ватным одеялом накрывала тело, ноги заплетались, поднимая пыль сельских дорог. Но они шли, поддерживая друг друга душевными разговорами, вспоминая родные дома, рассказывая о семьях.

Так проходил день за днем, без выходных и праздников. Это было настоящее испытание на прочность, проверка физических и моральных сил. Но студенты выдерживали, верили, что их труд не напрасен, что он станет фундаментом для получения образования, которое, в свою очередь, откроет окно в новую, лучшую жизнь.

Пришло время рассказать о работе в хлопковых полях.

Раньше сбор хлопка представлялся мне одноактным действом: комбайн или хлопкороб прошел по полю – и все, работа закончена, возвращаться не нужно. Как с любыми другими сельскохозяйственными культурами. Как же я глубоко ошибался!

На одном кусте хлопчатника зреет до сотни коробочек, раскрывающихся не одновременно. В теплую пору этот процесс растягивается на два месяца, в холодную – до пяти. Получается, собирать хлопок на одном поле приходится многократно.

Труд хлопкоробов не затихает на протяжении всего сезона. Собрали созревшие коробочки – через несколько дней, недель возвращаются, чтобы собрать новые, успевшие раскрыться.

Еще одно мое наивное заблуждение – комбайны справятся с уборкой сами, а студентов привлекают лишь для ускорения процесса. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Во-первых, комбайны не способны собрать хлопок полностью, даже с уже раскрывшихся коробочек. Мощная машина, призванная к эффективному сбору, оставляет после себя россыпи «белого золота».

И вот, на следующий день, после триумфального прохода комбайна, на это поле выходят студенты. Им предстоит кропотливая работа – собирать жалкие ошметки волокон, оставшихся на верхних и нижних ветвях кустов, да и просто валяющиеся на земле.

Хлопковый сезон всегда начинался со сбора «чистого» хлопка, когда на земле еще мало «паданок» – упавшего с кустов хлопка после его сбора комбайнами. Собирается только хлопок. Без коробочек и листьев. Он складывается в так называемый фартук, который висит в районе живота.

Казалось бы, логично собирать только крупные остатки хлопка, не тратя время на мелочь. Но нет. Периодически появляется бригадир и грозно указывает на упущения:

«Поле после вас должно быть черным!»

Зачем? Ведь завтра оно снова покроется белым пухом раскрывающихся коробочек. Абсурд. Мнение студентов, разумеется, никого не интересовало.

С горькой иронией студенты прозвали себя не хлопкоробами, а «крохоборами». Это прозвище метко отражало суть их изнурительного труда – сбор небольших остатков после прохождения комбайнов. Крох.

Руководство института, словно не замечая этой печальной реальности, продолжало спускать студенческой бригаде непосильный план, как будто перед ними – девственно нетронутое поле.

Каждый день – разочарование и физическое истощение. План – сорок килограммов хлопка на человека. Вы только вдумайтесь: сорок килограммов ошметков, разбросанных по кустам и под ними. Вот она, студенческая «хлопковая страда».

В этом случае студенты не могли не позавидовать той, пусть и вынужденной, цельности полей, что была у чернокожих рабов, гнувших спины на плантациях до появления хлопкоуборочных машин. Их труд, каторжный и беспощадный, все же имел видимую цель, некую завершенность, которой напрочь была лишена бестолковая суета студенческой повинности. Быть может, в этом рабстве прошлого было меньше оскорбительной нелепости. Там был заинтересованный хозяин.

Это обстоятельство душило студентов в тисках безысходности, распаляло гнев и будило протест. Они остро ощущали абсурдность происходящего, словно барахтались в трясине бессмысленности, но любое движение лишь глубже затягивало их. Заложники бездушной системы, они были обречены на непосильное бремя нерациональных требований, словно их волю испытывали на прочность, а разум – на предел.

Те, кто студентами познали хлопок на полях, навсегда запомнили смысл слова «партизан». Работа выматывала до костей, а неподъемная дневная норма казалась издевательством. На дальних участках, скрытых от зоркого ока бригадира, урожай мог быть куда богаче. А если и нет, то там хотя бы не приходилось тратить драгоценное время на сбор жалких ошметков хлопка, словно объедков со стола.

И вот, после обеденного перерыва, охваченные тайной жаждой если не наживы, то справедливости, молодые парни, словно тени, ускользали в поисках Клондайка, где белые коробочки щедро усыпали поля. Они уходили на «охоту», уходили «в партизаны». Это был их тихий, негласный бунт, их способ выжить в этом безумии. Формально не нарушая правил, они искали лазейку, чтобы хоть как-то приблизиться к невыполнимой норме. Уходили далеко, за горизонт бригадирского взора, в земли, обетованные щедрым урожаем.

Опытный бригадир, конечно, видел их уходящие спины, но мудро делал вид, что ничего не замечает. Он нутром чуял, что эти «партизаны» принесут больше хлопка, чем если бы они корпели под его неусыпным надзором. В конечном итоге, его личный успех зависел от общего результата, и он нес ответственность за невыполнение плана в первую очередь. Поэтому бывало, что порой начальство пропадало долой с глаз студентов, предоставляя им полную свободу.

Оторвавшись от своих ненавистных грядок, ребята, рискуя получить нагоняй, собирали до двадцати пяти килограммов отборного хлопка (если повезет с «подбором») и тащили этот неподъемный груз на плечах, подобно Атлантам, обратно к оставленному ранее полю. Дорога назад из-за тяжелого груза казалась бесконечной.

Парадоксально, но часто случалось, что девушки и парни, остававшиеся верными своим грядкам, собирали не меньше, а то и больше этих дерзких «летунов». Но «партизаны» не сдавались. Им было легче терпеть боль в натруженных плечах и пояснице, чем копаться в мелочевке. А главное – в этих отчаянных рейдах они обретали глоток свободы, иллюзию выбора в мире, где выбора не было.

В маниакальном стремлении набрать как можно больше хлопка «партизаны» шли на невероятные ухищрения, подвергая свои измученные тела чудовищным перегрузкам, а позвоночники – смертельной опасности. Одним из таких варварских способов было ношение хлопка в фартуках, вес которых порой достигал тридцати килограммов!

Наверняка, какой-нибудь опытный хлопкороб, знающий толк в этом нелегком деле, усомнится в правдивости моих слов. Что ж, позвольте мне поделиться личным опытом, свидетельствующим о том, что такое было возможно.

Чтобы водрузить на себя этот адский груз, хлопок тщательно утрамбовывали ногами в двух фартуках. Затем один фартук, набитый под завязку, аккуратно водружали поверх другого, а лямки обоих, предварительно удлиненных капроновыми веревками, связывали в один большой круглый тюк. Получался не тюк, а настоящая круглая гора. Взвалить на плечи, сидя на корточках, а потом еще и встать на ноги с такой махиной в одиночку было немыслимо. Без помощи товарищей не обойтись. Самый сильный и ловкий «партизан» умудрялся последним самостоятельно взвалить этот груз себе на плечи. Такие богатыри ценились в этих походах на вес золота.