- -
- 100%
- +
«Да, подумать только, ведь до рождества осталось совсем ерунда. Надо запастись подарком для Барбары и решить, где же провести отпуск. За этими делами, кажется, скоро забудешь все. А тут идиотский процесс…»
Он на мгновение замешкался, потом решительно вошел в церковь.
Необычный интерьер модернистской церкви потряс его. В помещении никого не было. И все-таки ощущение присутствия кого-то не оставляло Дональда.
То, что с улицы выглядело нагромождением кусков цветного стекла, оказалось витражом, в стилизованной манере изображавшим двенадцать апостолов. Свет бил через красные, зеленые и желтые стекла и создавал впечатление, что апостолы живые и идут навстречу молитве, излучая свет.
На противоположной стороне – частокол органных труб, упрятанный за стилизованный циферблат гигантских часов, очевидно призванных напоминать о бренности всего живущего.
За алтарем – стол, крытый зеленым сукном, как в бильярдной. У иконы богоматери – электрическая подсветка вместо лампадки. Светлые плафоны модернистской формы асимметрично развешаны по потолку. Бетонный пол внутри здания расписан под мрамор. Амвон с хромированной решеткой. Убирающийся пюпитр и длинный ус современного микрофона «ФР РВ Браун Спик». На маленькой двери слева – «Приемная священника». И кнопка электрического звонка. В углах красные тела огнетушителей фирмы «Минимакс». Два десятка рядов удобных кресел. Ловко запрятанные динамики откуда-то – кажется, из-под земли и с неба – наполняют зал тихой мелодией гимнов.
«Странно, – думал Дональд, – несмотря на необычность формы и обстановки, первая мысль, которая приходит в голову, – не о человеке, создавшем это чудо, а о боге. В этом, видно, и сказался талант архитектора. Долгие века религия безраздельно властвовала над душами. Она держала в руках нити всех моральных принципов. А сейчас абсолютное большинство предпочитает материальное благополучие размышлению о бессмертии души. Дороги людей слишком часто расходятся с дорогой бога».
Дональд не был набожным. К религии относился, как и его мать, совершенно равнодушно.
«Ни бог нам, ни мы богу не мешаем», – говаривала она.
Он вспомнил слова Мейсла о том, что люди перестали слушать всевышнего.
«Да, не густо в церкви. Но, может быть, вот такими архитектурными чудесами цивилизация подновит устаревшую мишуру религиозного обряда, и люди вновь захотят слушать бога? И набожный Уинстон Мейсл изменит свое мнение о людях? А люди о нем?»
Дональд вышел из церкви и повел машину к дому Тейлоров.
Еще из прихожей увидел, что Барбара болтает ле телефону. Перед ней стоял стакан с виски и бутылка с содовой. Прикрыв трубку, она поцеловала Дональда и шепнула:
– Лоорес…
Дональд с удивлением посмотрел на Барбару.
«Что надо этому пузатику?»
Он налил себе виски и сел в сторонке, невольно прислушиваясь к разговору. В голосе Барбары мелькали кокетливые нотки.
Повесив трубку, она несколько смущенно прошлась по комнате и только тогда подсела к Дональду.
– Ну, милый, как твои дела? Ты совсем стал забывать свою Барбару…
– Я не рискнул бы тебя упрекать… Но похоже, что забывчивость проявляется больше с твоей стороны…
– О, ревность?
– Тебе очень хочется, чтобы я признался в этом?
– Ужасно хочется!
– И наверно, хочешь, чтобы я разговаривал с тобой по телефону вот так.
Дональд сделал вид, что взял трубку, и, подражая голосу Барбары, томно произнес:
– Хэлло!
И сдавленным мужским голосом:
– Дорогая… Сколько времени прошло с тех пор, как я держал тебя в своих объятиях?
– Она, шокированная, но довольная: О Дон, дорогой…
– Он: Отвечай мне… Как давно это было?
– Она: Ну, я бы сказала, один день шесть часов три минуты и сорок пять секунд тому назад.
– Он: Это слишком долго. Ты в чем одета?
– Она: О, в зеленом платье со строчкой,.
– Он: Ты мне не нравишься в этом платье. И ни в каком другом. Я люблю тебя обнаженную. (И прежде чем ты возмутишься, «Он» меняет тон.) Дорогая, мы отправимся сегодня на коктейль к Фрэнку Бумсу. На сборы – пятнадцать минут. Пока, дорогая. (Звук поцелуя.) – А что? Ты знаешь, мне это, пожалуй, нравится. Да, Дональд, я хотела с тобой посоветоваться. Джордж («Опять этот Лоорес!») рекомендовал мне поговорить с Мейслом. На процессе, о котором ты мне столько говорил, Мейсл под маркой защиты наших интересов собирается заработать бешеные деньги. Встретиться с Мейслом и потребовать какую-то долю?
Дональд даже задохнулся.
– Ты это серьезно?…
– Вполне. Кстати, надо спешить, поскольку дело уже запущено в производство. Оно находится в Манчестерской регистратуре.
Мысль Дональда лихорадочно работала. «Имеет ли отношение ко всему этому разговору Лоореса и Барбары сам Мейсл? Что хочет извлечь из этой игры Лоорес?»
– У тебя что… трудно с деньгами? – осторожно спросил Дональд, чтобы не сказать что-нибудь грубое.
– Нет. Но Джордж сказал, глупо не воспользоваться такой возможностью. Получить свою долю – это вполне справедливо.
– Да уж, что справедливее – плевать на память погибшего мужа!
Барбара смутилась. Опустила голову.
– Не надо, Дон… Зачем во всем видеть только дурное?
– Это тоже тебе говорил Джордж?
– При чем здесь Джордж? У меня своя голова на плечах. А скажи, что изменится, если я буду молчать? Может быть, не будет процесса или вернется Тейлор?
– Если будешь молчать, ничего не изменится. А если нет, процесс может и не состояться.
– Уж не собираешься ли ты воевать с Мейслом?
– А почему бы нет?!
– В одиночку? Он сотрет тебя в порошок. Не забывай, что ты целиком зависишь от него.
– Прокормлюсь как-нибудь и без Мейсла. Ни на одном «Рейнджерсе» сошелся свет клином.
– Но там свои Мейслы!
– Или Лооресы?
– Пусть будут Лооресы. Кстати, он сам еще не определил свое отношение к процессу. Джордж осуждает Мейсла, как христианин…
– Но одобряет, как президент совета директоров «Элертона»? Завидует, что не может сделать того же самого?
– Ах, не знаю!… Поговори с ним сам. Он спрашивал о тебе и, по-моему, хотел тебя видеть.
Разговор не вязался. Барбаре казалось, что Дональд чрезмерно щепетилен в своем отношении к процессу и воспринимает его слишком болезненно.
Она не видела чудовищности в затеваемом Мейслом деле. Или не хотела видеть, закрывая глаза на все, что могло как-то нарушить ее покой, вторгнуться в ее жизнь трудным испытанием. Она находилась в том состоянии, когда человеку нерешительного характера достаточно легкого давления, чтобы он принял любую из противоположных точек зрения.
Дональд, однако, был настолько взволнован и огорчен намерением Барбары заработать на процессе, что не мог понять ее состояния, воспользоваться удобным моментом для спокойного объяснения. Он испугался, что продолжение этого разговора может привести к ссоре, и решил уйти.
Довольно холодно попрощавшись, Дональд пообещал позвонить вечером.
– Я буду занята, – сказала Барбара. – Давай завтра. Сегодня у меня встреча с подругой.
«С подругой… Вот никогда не думал, что у нее есть подруга! Мужчины – да, но подруга?!»
Он приехал в клуб перед самым обедом. Тренировки закончились. Большинство игроков уже разошлись. Только из бильярдного зала доносились звуки сталкивающихся шаров и шуршанье подошв.
Дональд прошел прямо к Мейслу. Тот был у себя. Сидел в одиночестве, перечитывая «Обсервер». Кипа газет валялась возле кресла на полу. Жирными крестами красного фломастера Мейсл отмечал статьи, которые следовало зарегистрировать в картотеке.
– А, Дональд? Вы, кажется, чем-то озабочены?
– Представьте, тем же, чем и вы.
– Вот как? Это интересно.
Мейсл отложил газету и внимательно посмотрел на Дональда.
– В таком случае нам будет легче договориться.
– Не думаю… Мейсл поморщился.
– Я надеялся, что вы поняли всю порочность процесса, который затеваете. Мне показалось, вам стало ясно, что в нашем обществе невозможно осуществить такое кощунственное дело. И, признаться, был крайне огорчен, узнав, что судебное дело уже возбуждено. Мне очень жаль, мистер Мейсл, но я никогда не соглашусь на этот процесс.
В таком же духе Дональд говорил еще долго, но уже что-то запальчивое и невразумительное. Мейсл слушал, потом, достав сигару, тихо, но твердо сказал:
– Процесс будет. Больше того: БЕА его проиграет.
– В таком случае вы видите перед собой врага.
«Но это же очень похоже на мальчишество», – выругал себя Дональд.
– Так быстро?! Еще вчера вы считали меня, ну, чтобы не произносить громких слов, по крайней мере покровителем. А сейчас вы уже враг?!
Я давно вижу, что процесс не дает вам покоя, Дональд. Мадридские дела лишь отвлекли вас от активного протеста. И уж если вы решили стать моим врагом, я хочу, чтобы вы знали своего врага.
Мейсл закурил и долго тряс спичку, хотя она уже давно потухла.
– Я человек дела, Дональд. И не позволю никому, даже вам, лезть в мои дела. Не перебивайте. – Он властно поднял руку, когда Дональд хотел что-то оказать. – У меня нет никакой особой философии. И я хочу, чтобы вы поняли, что я мыслю, как всякий англичанин.
Не угроза атомной войны сводит стольких людей с ума. Они теряют рассудок от страха перед необеспеченностью, перед экономическим крахом. Деньги сами по себе становятся направляющей и двигающей силой. Для многих они значат в жизни все. Но не для меня. Главное – мой клуб. Я делаю лицо английского футбола, а следовательно, забочусь о национальном престиже. Я иду своим путем. Работаю не меньше других, хотя и в одиночку. И у меня один критерий в определении добра и зла – помогают люди или вредят моему делу. Я поднял «рейнджерсов» из руин. А когда-то мой предшественник не смог заплатить за Криса Марфи сто пятьдесят фунтов стерлингов!
Да, современный футбол – это суровый бизнес. И его надо уметь вести… Вот игроки жалуются на мизерную оплату… И я борюсь за их права. Я один – и вы это знаете – стою за пересмотр введенной руководством лиги дурацкой системы оплаты, по которой бездарность получает лишь немногим меньше таланта. А резко дифференцированная оплата – основа любого предпринимательства, в том числе и футбольного.
Мы платим из-под полы. И это тоже стоит денег. Неужели вы думаете, что ведение бухгалтерии, нормальные отношения с налоговым управлением стоят только зарплаты моих бухгалтерских работников?! Что я, Мейсл, смогу сделать для футбола, будучи главой полунищего клуба? Как я буду «я», Мейсл? Что смогу сделать в обстановке того бессовестного грабежа, который ведут в Англии иностранные клубы? У нас нет левого края. Сейчас я могу заплатить за любого подходящего игрока любую сумму. И у меня будет команда.
А что я буду делать без денег перед натиском «Реала»?! Если он предложит Клифту или Солману двести фунтов в неделю и знойное небо Испании? Английский футбол грабят. И его надо спасать. Те, кто охотится за нашими игроками, отбирают только лучших. Если я, Мейсл, не смогу платить им хотя бы столько, сколько дает испанский клуб, все эти Тейлоры и Блэкфауэры уедут из Англии. А что останется английскому футболу? Я вас спрашиваю, Дональд!
Вы сюсюкаете, вы разглагольствуете о каких-то абстрактных формах гуманизма. Но я гуманен, может быть, больше вас. Я помогаю людям жить по-человечески у себя дома, а не искать утешения далеко от родины. Я создаю то, что составляет гордость национальной культуры. Или вы хотите, чтобы в один прекрасный день английский футбол остался лежать на плечах только рыжих Майклов?! И мне наплевать, что говорят об Уинстоне Мейсле всякие белоручки!
– Неправда. Вам совершенно не безразлично, что скажут о вас люди. Вы знаете это, мистер Мейсл. Человек, который честен в себе, должен быть честным и в жизни. А ваша философия не идет дальше убеждения «со мной ничего не случится, если мои деньги при мне!».
Но ведь вы, мистер Мейсл, еще не настолько циничны, чтобы не считаться ни с кем. Нет, люди, которые, подобно вам, пекутся о своей безопасности, прекрасно понимают, что их безопасность зависит и от мнения других, В школе они успешно сдают экзамены только для того, чтобы о них хорошо думали, а не потому, что действительно внутренне убеждены в необходимости знаний. Став родителями, они слишком многое скрывают от своих детей. И дети отвечают им скрытностью, не желая навлечь на себя их гнев. Такие родители жаждут перевоспитания трудных детей не для детей, а чтобы соседи думали об их семье лучше. Такие люди никогда не позволят зажечь свет в темном углу, если при этом на свет выползут их темные дела.
О, я понимаю, почему вам выгодно сейчас, чтобы вся печать трубила только о предстоящем повторном матче с «Реалом»! Чтобы все забыли о процессе! Вы хотите отвлечь внимание! Вы уподобляетесь депутатам парламента. Они играют на темах, определенных экспертами как наиболее выигрышные. Но отнюдь не значит, что темы эти являются истинными проблемами нации. Вы говорите о национальном престиже, но печетесь только о своей выгоде. И ваши деньги не спасают футбол– они убивают его! Под тяжким бременем ваших бесконечных финансовых махинаций – и процесс одна из таких афер – умирает футбол, умирает спорт. Вам наплевать на веру людей в идеалы честной и благородной спортивной борьбы! Вам нужны только деньги!
– Если бы это было так, я бы просто распродал команду. Но сотни тысяч фунтов в банке для человека, одержимого идеей, слабая компенсация. Не верите мне, спросите Марфи. Ему делали баснословные предложения. Сто тысяч фунтов за работу в качестве менаджера итальянской команды. Но он остался.
Дональд, извините, но вы еще молоды и не можете разобраться во всем этом. Только узнав, как вырабатывается электричество и по каким законам передается на расстояние, вы получите право освещать те темные углы, о которых говорите.
– Ерунда! Лишь дурак откажется повернуть выключатель в темной комнате потому, что не знает законов электричества.
Дональд явно проигрывал спор. Он горячился и ловил себя на том, что слишком многое себе позволяет. Однажды у него мелькнула мысль, что Мейсл сейчас поднимется и выгонит его вон.
Но тот сидел внешне спокойный, словно играл в шахматы, где с каждым ходом лишь проверял давно уже продуманную партию. Исход спора не имел для него никакого значения.
Дональд чувствовал это, как чувствовал и другое. Слова о мнении окружающих задели Мейсла. И Дональд злорадно подумал, что, может быть, здесь и только здесь, лежит ахиллесова пята позиции Уинстона Мейсла.
Президент взял со стола сигарный нож, обрезал свою сигару и вновь зажег ее, как бы готовясь к продолжению спора. Но Дональду внезапно открылась бессмысленность всего разговора. Убедить Мейсла – смешная надежда с его стороны.
– Это совершенно бесплодный спор, – Мейсл опять читал мысли собеседника. – Жаль, но нам не найти общего языка. Хочется лишь одного – наши разногласия не должны сказываться на делах клуба.
– Боюсь, что это трудно.
– Очень жаль, очень… – с нескрываемой угрозой проговорил Мейсл.
Попрощавшись, Дональд вышел в парк.
Поля лежали пустые. Только рабочие катали машинки, подновлявшие затоптанную после тренировочного дня белую разметку полей. Высокий парень привычным ударом руки загонял подпорку в воротах, чтобы за ночь не провисала верхняя штанга. Уборщики сгребали с аллей жидкие слои последних листьев и грузили в тракторный прицеп.
В голове Дональда возникали десятки идей о дальнейшей борьбе. И две из них он твердо решил осуществить не откладывая: отправившись в регистратуру, выразить частный протест и поговорить завтра после тренировки с командой.
А сегодня надо бы увидеть Марфи…
25
За завтраком Дональд вспомнил, что в регистратуре должен работать его знакомый – Стен Мильбен. Он когда-то играл за вторую команду «рейнджерсов». Потом окончил колледж и стал юристом. Дональд долго и лихорадочно листал старую записную книжку, пока нашел в ней телефон Стена.
В трубке упорно никто не отвечал. Потом раздался вкрадчивый голос:
– Да?
– Я бы попросил Стена Мильбена.
– Он у телефона.
– Доброе утро, Стен. Это беспокоит тебя Роуз, Дональд Роуз.
– Здравствуй, Дональд, рад тебя слышать. Но прости – я опаздываю в регистратуру и был уже в пальто, когда вернулся к телефону. У тебя срочное дело?
– Как раз нет. Ты не будешь возражать, если я загляну к тебе на службу? Ну, скажем, через часик?
– Конечно, милости прошу. Буду рад. Положив трубку, Дональд сел и задумался.
Собственно говоря, что он хочет от Стена? Прежде всего надо посоветоваться с ним, как с юристом. Каковы юридические пружины противодействующего механизма, как прочно стоит на ногах Мейсл? Ну, а дальше… Стоп, Дон, не забегай вперед! Не за-бе-гай!
Дональд так и не притронулся к завтраку. Поспешно одевшись, он вышел на улицу и решил прогуляться до площади и обратно, чтобы собраться с мыслями.
«Мейсл лишь прикрывается заботой о престиже английского футбола, а руководит им одно – боязнь упустить возможный куш. Каждый руководствуется своими страхами. Иногда страхом перед молвой. Боязнью ошибиться и оказаться осмеянным. Сгореть в пламени случайного пожара, быть забаллотированным на выборах. Боязнью лишиться того, что есть, и того, чего нет. О проклятье, сколько страхов в этом мире!
Ба, Дон, ты очень часто начал говорить о страхах. Что, сосет под ложечкой? Но страх – первый толчок к компромиссам. А у человека всегда, всегда должно быть мужество, чтобы сделать то, что он обязан сделать».
Дональд машинально повернул к дому. И так же машинально выгнал из гаража автомобиль. Когда Роуз приехал в регистратуру, Стен ждал его.
Мильбен сидел в просторном, но строгом кабинете. Он вышел из-за стола, радушно приветствуя Дональда. Во всяком случае, более радушно, чем позволяло их в общем-то шапочное знакомство. Стен знал Роуза как игрока сборной, как восходящую «звезду». Дональд относился к Стену как к обычному одноклубнику, к тому же без особого таланта.
Однако Роуз был приятно удивлен, когда Стен в двух-трех фразах показал, что довольно хорошо знает о его книгах и корреспонденциях последних лет, оставив в стороне времена клубного знакомства.
– Стен, я, конечно, пришел к тебе по делу. Дональд ждал вопроса. Но Мильбен не был бы юристом, если бы не умел ждать и слушать.
– По делу не личному, а клуба. У вас находится в производстве иск «Манчестер Рейнджерс» к авиационной компании БЕА?
– Как юрист, я должен был бы тебе ответить «нет». Поскольку оно еще в такой стадии, когда является профессиональной тайной. Как журналисту, я тебе должен бы сказать «нет» тем более. Но как Дональду Роузу могу сказать: «Да».
– Я не знаю твоего отношения к процессу. И мне, очевидно, не следовало быть столь откровенным, но я не могу иначе. Да и не хочу. Ты знаешь, я не посторонний человек в клубе. Я не случайный человек в футболе вообще. И я не могу допустить процесса, допустить надругательства над памятью моих товарищей. Это позор для английского футбола. Это деградация… Это… – Дональд задохнулся, с трудом подбирая слово пожестче. – Короче, я сделаю все, чтобы избавить Англию от позора в глазах спортивного мира. Мне жаль Мейсла. По-моему, он потерял чувство реальности. Человек, который идет на создание ситуации, в которой прав только на 10 процентов, когда другие правы на 90 процентов, достоин сожаления. Я не верю, что английский суд примет всерьез чудовищную профанацию, которую именуют процессом. Я ничего не смыслю в юриспруденции, поэтому и хотел услышать твой совет.
Стен молчал, как бы взвешивая, с какой степенью доверительности он может отвечать на столь чистосердечное признание.
– Видишь ли, Дональд. Первое и основное – процесс будет. Прецедент есть. Дело пойдет в соответствии с претензиями истца на основе общих законов о возмещении убытков в результате воздушных катастроф.
Конечно, в нашей регистратуре дело будет только оформлено и передано в верховный суд. Но, думаю, и верховным судом дело не закончится. Решать придется королевскому суду.
– Решать? Как решать? Сам факт судебного разбирательства кощунствен.
– Но Мейсл бросил в бой крупные силы. Аскор, Тремп и Вилард – юридические зубры – готовили документы. Игра для Мейсла стоит свеч. Подобного процесса английский суд еще не знал, хотя в его истории было немало нелепых процессов. Если не возражаешь, могу напомнить об одном деле, которым занимался во время студенческой практики.
Это произошло в Ливерпуле в августе 1947 года. Во время игры на стадионе «Читхем крикет», который клуб арендовал более восьмидесяти лет, один из игроков команды гостей случайным ударом послал мяч так, что он перелетел забор и, на беду, угодил в голову мисс Бетси Стоун. Та выходила из своего садика, расположенного через дорогу. Удар был несильным. Все обошлось потерей нескольких капель крови и легким испугом. Однако пострадавшая все-таки возбудила дело против трех руководителей клуба. Игрока, который непосредственно бил по мячу, она, обрати внимание, не обвиняла.
Такого не было в доброй старой Англии за двухсотлетнюю историю крикета. Первое судебное дело, возбужденное пострадавшей от мяча вне стадиона. И все же казус стал вскоре событием чуть ли не большой государственной важности. Первый раз дело слушалось, как сейчас помню, 15 декабря 1948 года судьей сэром Оливером. Один из свидетелей показал, будто мяч перелетал через стену раз двенадцать за время его тридцатилетней работы на стадионе. Другой – что лишь однажды за двадцать восемь лет его увлечения крикетом. Сосед пострадавшей уверял, что мяч раз шесть прилетал в его сад за три года, которые он здесь живет.
Дональд живо себе представил, как в полком соответствии с буквой закона взрослые, серьезные люди часами занимались тем, что пережевывали анекдотическую историю. И это называлось правосудием.
– Короче, судья вынес решение: «Удар не был сверхъестественным по силе и не носил характер злого умысла».
По мнению судьи, все необходимые условия безопасности на стадионе были созданы, ибо ни одного подобного несчастного случая до сих пор не было. Судья предлагал принести извинения пострадавшей и на этом дело закончить.
Но, естественно, пострадавшая пожаловалась в апелляционный суд. Дело слушалось уже в октябре 1949 года. Двое из трех судей опять решили, что прецедент для дела есть: «…защитная сторона знала, что рискует когда-нибудь послать мяч через забор и нанести ущерб людям на дороге. Она должна была что-то предпринять, но ничего не сделала».
Поскольку суд второй инстанции обязал ответчика материально компенсировать нанесенный истцу ущерб и оплатить судебные издержки, клуб обратился с апелляцией в высший трибунал палаты лордов. Там дело слушалось в присутствии уже пяти лордов.
Знакомство с документацией заняло два дня, и суд был назначен на май 1951 года, то есть спустя три года и девять месяцев после происшествия. Защитнику удалось убедить судей, что клуб ни в чем не виноват, поскольку вероятность попадания мячом в кого-нибудь на дороге ничтожно мала. Самым веским доводом оказалось утверждение, будто всякий идущий по общественной дороге подвергает себя определенному риску случайного происшествия. К тому же представители приехавшей команды не знали, что мяч может улететь через забор. Пять лордов решили: «клуб считался бы виновным, если бы бил по мячу представитель команды хозяев поля».
Мисс Стоун проиграла процесс, возместив все судебные издержки. Зато газеты кормились вокруг этого никчемного процесса почти четыре года.
– Теперь и я припоминаю что-то, – сказал Дональд.
– Но я рассказал все это не для забавы, а для того, чтобы показать: в нашем суде возможен любой, даже нелепый процесс. А когда дело касается таких денег – тем более.
– Что ты предлагаешь?
– Я – ничего. Я юрист. И к тому же ведущий дело клуба «Манчестер Рейнджерс». Конечно, чисто формально – только как служащий регистратуры. И все-таки я не имею права давать советов. Что касается меня лично, то затея с процессом возмутительна. Но лишь с точки зрения человечности. С точки зрения юриспруденции – буква закона соблюдена.
– А с точки зрения христианской морали? – Я не верю в бога, Дональд.
– И я тоже. Но Мейсл набожен.
– Тогда спроси об этом у него. Единственное, Дон, что я могу тебе посоветовать, – попытаться сформировать общественное мнение. Общий протест скажется на решении Мейсла, и он заберет иск назад. Но при любом исходе тебе придется уйти из клуба…
– Знаю…
– Тогда вот тебе моя рука. Если нужна будет юридическая консультация, заходи.
Они дружески распрощались. Дональд вышел из регистратуры. Оставалось одно – переговорить с командой. Где-то в глубине души он был уверен в ребятах, с которыми прожил бок о бок несколько лет.
После тренировки и горячего душа он попросил первых одиннадцать собраться в одном из холлов. Они охотно согласились.
Но когда он кончил говорить, изложив вкратце ситуацию и свое отношение к процессу, воцарилась тишина, заставившая его сжаться. Он ждал всего – возмущения, возражений, иронии, одобрения, но только не молчания. Одиннадцать ребят сидели и стояли перед ним. И молчали.