Воспоминания о польской войне 1831 года

I. Приготовление к походу и поход до границы

Новгород. – Корпусный штаб Гренадерского корпуса. – Холера. – Расставление карантинной линии. – Поездка в Петербург. – Слухи о возмущении в Польше. – Представление Клейнмихелю. – Возвращение в Новгород и выступление в поход. – Псков. – Граф Шадурский. – Динабург; бал в Динабурге. – Свенцияны. – Вильно; бал в Вильне. – Пустая тревога. – Барон Зальца. – Генерал Полуэктов и его штаб. – Поездка в Гродно. – Главная квартира. – Нейдгарт. – Толь. – Дибич. – Пребывание в Гродне. – Белосток. – Розен. – Цесаревич Константин Павлович. – Прибытие в Белосток главной квартиры и выступление за границу.

В октябре месяце 1829 года меня прикомандировали к части Генерального штаба Гренадерского корпуса, и я приехал в Новгород. Занятия по службе в продолжение зимы ограничивались черчением планов с 11 часов утра до 2 пополудни или дежурством у корпусного командира князя Шаховского вместо его адъютантов, бывших в то время в отпуску. Проведя все свое младенчество и первые годы юности в деревне, потом, при поступлении на службу, скитаясь по курным избам в старорусском поселении или просиживая по целым дням в юнкерской школе за книгой, я в первый раз увидел себя в городском обществе и отдался всем удовольствиям с полной к ним любовью; старался со всеми знакомиться, везде быть и не пропускал ни одного бала, ни одного вечера.

Гренадерским корпусом командовал генерал от инфантерии князь Иван Леонтьевич Шаховской. Он пользовался доверенностью Государя, общим уважением и любовью своих подчиненных. Довольно строгий и взыскательный по службе, он являлся добрым и ласковым хозяином у себя дома. Всегда был приветлив, внимателен; самые замечания его имели более вид наставления, совета, нежели выговора. Никогда даже самый выговор не заключал в себе ничего оскорбительного. Князь не ограждался недоступностью, всякий мог с ним говорить просто, прямо и откровенно. Любил он похлопотать, но никогда эти хлопоты не были утомительны для его подчиненных. Он ценил усердие по службе, знание дела, но ценил, вместе с тем, благородный и прямой характер, воспитание и образованность; старался узнавать каждого из окружающих себя сам, не доверял много рекомендациям и умел каждому отдавать должную справедливость и каждого держать так, как он того заслуживал. Он любил, чтобы молодежь собиралась повеселиться у него и был доволен, если встречал нас в домах хороших своих знакомых. Он не только интересовался знать, кто как и где проводит время, но какие имеет средства для жизни, где живет, и из кого состоят его родные; словом, входил во все частные мелочи и давал при этом добрые советы.

Начальник штаба, генерал-майор Владимир Осипович Гурко 2-й показывал необыкновенное уважение к князю, но, как нам тогда казалось, управлял всеми делами довольно самостоятельно. Держал себя гордо, редко награждал своею улыбкою или приветствием, всегда размерен, всегда строг, он не был при этом недоступным, и тот, кто имел уже случай приобресть его внимание и расположение, пользовался его полною доверенностью и любовью.

Полковник барон Зедделер, обер-квартирмейстер корпуса, был человек умный, с прекрасным светским и военным образованием, отличался любезными манерами, умел привязать к себе подчиненных.

Дежурный штаб-офицер, подполковник Родионов, был человек сухой, холодный, довольно исполнительный по службе и соразмеряющий свое обхождение с расположением в то время к тому лицу высшим начальником.

Адъютанты князя, Золотухин и Толстой, были добрые ребята, светские люди и хорошие товарищи. Адъютант Гурко, подпоручик Дайнезе, человек и умный, и образованный, знал восточные языки, но был хитер и искателен. Старшие адъютанты, майор Граббе и штабс-капитан Сунцов, подобны были начальнику своему, Родионову.

Офицеры Генерального штаба состояли из: штабс-капитана Цеймерна, педанта, но человека доброго, поручиков: Брунова и Розенберга и подпоручика Бенгенстроле. Все они были и добрые товарищи, и хорошие офицеры; но Розенберг превосходил их и умом, и образованием, и высоким благородством своего характера. Прикомандированные к Генеральному штабу были: поручики Брадке и Печковский, подпоручики Петровский и я.

Лето 1830 года я провел на съемке Вяжицкой слободы, в восьми верстах от Новгорода, в заведывании работами, производившимися в округе полка императора Франца I, и потом в заведывании частью работ по устройству постоянного лагеря при Княжьем Дворе, которому только что тогда положено было основание. По окончании лагерного сбора я был произведен в подпоручики и возвратился опять в Новгород. Вскоре появление холеры заставило учреждать карантинные линии. Генерал Гурко, взяв с собою Розенберга и Брадке, сделал осмотр местности и учредил линию от Крестцов до нижнего Волхова. По возвращении Гурко отправился Зедделер для учреждения такой же линии от Пскова до устья Шалони и взял Печковского и меня. Мне досталось снять берега Шалони и раcставить 3-ю бригаду 3-й гренадерской дивизии. Не будучи вовсе знаком с глазомерной съемкой, я не надеялся исполнить своего поручения, но подробные наставления, данные Зедделером, пояснили мне дело, и работой моей остались вполне довольны. По приезде в Новгород мы застали там начальника штаба военных поселений, генерал-адъютанта Клейнмихеля, присланного, по Высочайшему повелению, для общего расположения линий, ограждающих военное поселение. Клейнмихель, рассмотрев планы и отчеты, представленные генералом Гурко, и сравнив их с планами и отчетами полковника Зедделера, отдал предпочтение последним и попросил Зедделера собственно для него отметить карандашом, в чем именно состояли недостатки распоряжений генерала Гурко. Зедделер, увлекшись мелочным самолюбием и не взвесив могущего произойти от этого неудовольствия, принялся делать отметки, не слыхал, как приехал Гурко, и уже заметил его только тогда, когда Гурко, введенный нарочно Клейнмихелем в кабинет, остановился перед ним с изумлением. Оскорбленный Гурко сделался с этой минуты врагом Зедделера, и это обстоятельство, по-видимому, ничтожное, оказало впоследствии весьма неблагоприятное влияние на первоначальное действие Гренадерского корпуса в польской кампании.

Вскоре начали носиться сначала темные и неопределенные слухи о близкой войне с Францией, но потом эти слухи мало-помалу получали более и более вероятия. Бельгия решилась отделиться от Голландии, Франция приняла сторону Бельгии и объявила войну Голландии, отказывавшейся признать независимость Бельгии. Россия, как по крайней мере писали в то время в журналах и говорили, намеревалась, по родственным отношениям царствующих домов, принять сторону Голландии. Говорили, что русская армия выступит в поход в Германию и составится из корпусов: Гренадерского, 1-го пехотного, Литовского и Польского; что Польский корпус будет составлять авангард, и что для этого он уже совершенно приготовлен к походу, войска его снабжены всеми военными запасами в большом изобилии. Полковник Зедделер, говоря с нами о разных распоряжениях правительства, находил, что хотя польские войска и хороши, но на них нельзя было много нам надеяться, и что правительство приняло совершенно ошибочное правило переводить всех поляков, служивших в русских войсках, в войска польские и литовские. «Два корпуса сформировать из одних поляков, всегда враждебных к нам, – это значит давать средства Царству Польскому для восстания, точить на самих себя ножи; припомните господа, – прибавлял он, – что это к добру не поведет».

Слухи о походе в Германию подтверждались; князь Шаховской, когда мы пришли поздравить его с праздником, шутя советовал нам чинить карандаши и запастись бумагою, прибавя, что скоро, может быть, будет работа более серьезная. На другой день были получены из Главного штаба подробные карты Северной Германии, при предписании генерал-квартирмейстера к барону Зедделеру, чтобы офицеры Генерального штаба старались ознакомиться заблаговременно по картам со свойствами главных продольных путей, и через несколько дней получено князем Высочайшее повеление, чтобы господа полковые командиры приготовили к сдаче поселенные и резервные батальоны командирам поселенных батальонов и озаботились бы скорейшею постройкою по следующим срокам одежды и амуниции для действующих батальонов, приняли бы от артиллерии полное количество боевых патронов и привели в порядок обозы, для того чтобы, с получением первого повеления, иметь возможность сдать в несколько дней поселенные и резервные батальоны и выступить в поход по назначению. Мы были в восторге: идти в поход в Германию, снова война и война с французами – Сколько блестящих надежд роилось в душе у каждого! Сколько расспросов у старых офицеров, делавших наполеоновские кампании, какою особенною занимательностью дышали тогда их рассказы и как много говорили они юному воображению! Новгородское общество еще более оживилось; военных принимали еще с большим радушием, предвидя с ними скорую разлуку, и мы проводили время как нельзя приятнее. В конце ноября мне вздумалось съездить в Петербург, чтобы познакомиться с дядей, жившим в Царском Селе, взглянуть на Северную столицу и сделать себе обмундирование. Мне дали 28-дневный отпуск, и я отправился с поручиком Лебле, полковым адъютантом императора Франца полка. Из Ижоры, чтобы избегнуть карантина, мы должны были поворотить вправо на Колпино и въезжать в Шлиссельбургскую заставу. День был ясный, солнечный; ряды бесконечных и роскошных дач, Невский проспект со своими громадными зданиями и толпою гуляющих, – все это произвело на меня самое приятное впечатление. Петербург казался мне чем-то волшебным.

Мы остановились близ углового дома у Казанского собора, где жили мои двоюродные братья; квартира их была в четвертом этаже, довольно тесная, и надобно было взбираться по узкой и грязной лестнице. Дома я застал только старшего брата; был уже вечер, мы напились чаю, вышли на Невский проспект и зашли в кондитерскую Амбиеля. Первая газета, которая попалась мне в руки, была «Северная пчела», и первое известие, которое я прочел, было описание возмущения в Варшаве. Я показал эту статью брату.

– Да, это уже известно, – сказал он.

– Государь был нынче в разводе, – начал один человек в черном щеголеватом фраке, подсаживаясь ко мне, – рассказывал сам об этом возмущении и объявил гвардии поход.

Я было хотел его расспросить, но брат толкнул меня ногой, мы встали и вышли из кондитерской.

– Что это вы говорите о таких вещах в публичном месте? – заметил брат. – Может быть, это шпион.

На другой день я отправился в штаб военных поселений; генерал-майор Насакин, обер-квартирмейстер военных поселений, принял меня тотчас же и приказал поспешить явиться к Клейнмихелю. В приемной Петра Андреевича ожидали его выхода человек десять офицеров и несколько чиновников. Вышел Клейнмихель и подошел прямо ко мне.

– А! Здравствуйте! Зачем вы здесь?

– В отпуску на 28 дней.

– Нельзя, любезный Неелов. Ваш корпус выступает на днях в поход, вы должны находиться при полку, отпуски запрещены.

– Я состою при штабе, как известно вашему превосходительству.

– Тем более, там теперь много работы и вы необходимы.

– Но мне крайняя нужда.

– Извольте, на две недели.

Потом он обратился к другим офицерам, и те, которые приехали на два и на три месяца в отпуск, получили разрешение пробыть не более пяти дней, несмотря на все их просьбы.

Через два дня приехал в Петербург Зедделер, и я узнал от него, что прикомандированные офицеры будут назначены помощниками дивизионных квартирмейстеров, что на место штабс-капитана Цеймерна, который останется в поселении, будет назначен дивизионным квартирмейстером капитан барон Зальца, а я буду состоять при нем его помощником. Успокоенный с этой стороны, я поехал в Царское Село, пробыл там дней восемь и возвратился в Новгород. Это было в первых числах декабря. Многие полки уже выступили в поход. Корпусный штаб должен был выехать через неделю.

В Новгороде встретили меня довольно неприятными новостями: Гурко решил оставить меня в Новгороде при штабе поселенных войск. Всем офицерам Генерального штаба и прикомандированным были уже розданы из сумм корпусного штаба на подъем деньги. Я решился во что бы то ни стало все это переделать и непременно идти в поход, если не со штабом, то просить возвращения в полк и отправиться с полком. Гурко, против обыкновения, принял меня довольно сухо и заметил с улыбкой, что в Новгороде оставаться покойнее и что заслужить внимание Зедделера не значит еще быть достойным внимания. Меня это оскорбило, и я, не зная, что отвечать на подобное замечание, просил только его содействия о назначении меня в действующие войска, и если я не могу оставаться при штабе, отправить меня в полк.

Гурко с удивлением посмотрел на меня и отвечал мне несколько мягче, но холодно и отрывисто, что я более принесу пользы, оставаясь при штабе поселенных войск, нежели даже сделав кампанию как фронтовой офицер, и что в штабе нет уже теперь денег для выдачи мне вспомоществования, необходимого для похода.

Я заметил, что хотя я и не имею денег, но согласен обойтись без всякого вспомоществования, и прошу об одном, чтобы мне позволили находиться при действующих войсках.

– Это уже кончено, – возразил Гурко, – вы останетесь в Новгороде; князь решил и донесено начальнику военных поселений, графу Толстому.

– Позвольте мне просить князя?

– Как хотите, но это не поможет, – заметил Гурко, скрываясь за дверь.

Я не знал, что делать; все приготовлялись к походу, закупали вещи; одни жалели меня, другие, и в том числе Печковский, подшучивали над моим положением. Я, однако же, занял у адъютанта Быковского 100 рублей, потому что поездка в Петербург и обмундировка сделали меня совершенно без денег, и также тайком и понемногу готовился. Зедделер был еще в Петербурге, и на него возлагал я главную свою надежду. Но время между тем терять было нельзя; сряду два утра я ходил к князю, ожидая его в приемной, но все было бесполезно. Князь, думая, что я пришел с Гурко, или привыкнув видеть меня у себя за адъютанта, проходил мимо, не обращая на меня внимания; Гурко также проходил мимо, не докладывая обо мне и не говоря со мною ни слова. На третий день я пошел к князю вечером; он и вечером работал в кабинете с Гурко, но в приемной приготовляли чай; вскоре вошла в приемную княгиня с семейством; княгиня встретила меня ласково, пригласила за чайный столик, и через минуту вошли князь с Гурко. Ни тот, ни другой не удивились, найдя меня за чайным столом, потому что я очень часто бывал у князя запросто. Князь спросил у меня, почему я давно у него не обедаю, и занялся опять рассуждением о делах с Гурко; я не мог выбрать ни минуты, чтобы заговорить с ним; наконец, он встал и пошел к кабинету; но я уже вскочил, догнал его и объяснил свою просьбу.

– Да, братец, жалко, что ты с нами нейдешь… Владимир Осипович, а ведь можно бы, почему ж? Он молодой человек…

– Вы подписали, ваше сиятельство, донесение графу.

– Написать другое, что я нашел нужным…

– И сумм нет в корпусном штабе, а без денег собраться трудно. Я докладывал вашему сиятельству, что начальник 3-й гренадерской дивизии доносит, – начал Гурко, желая замять этот разговор.

– Да, да, пойдемте же в кабинет, прочтемте его донесение. Что, братец Неелов, делать нечего, – прибавил князь, обращаясь ко мне из дверей, – рад бы, да нет денег, а на нет и суда нет, – и скрылся.

Беспокоить его вновь я не смел и решился ожидать Зедделера. Зедделер приехал только за два дня до выступления штаба. Время, проведенное в ожидании решения своей участи, было для меня самым мучительным. Лишь только Зедделер вышел из саней, я был уже у него.

– Людвиг Иванович! Вы мне дали слово, но меня оставляют здесь.

– Не тревожьтесь, любезнейший! Вы пойдете с нами. Зайдите ко мне через два часа.

Я явился через два часа.

– Можете вы идти в поход без вспомоществования на подъем? – спросил Зедделер.

– Могу.

– Если так, хорошо! Вы идете, князь согласен. Собирайтесь.

На другой день потребовали меня к Гурко.

– Ну, любезный, – начал он, – если вы уже охотитесь идти в поход, так сослужите же нам службу, отправляйтесь завтра квартиргером для занятия квартир на станциях корпусному штабу, а по городам – квартир для меня и для князя.

– Мне выдадут прогоны, подорожную?

– Нет, ведь вы знаете, что все суммы розданы.

– Но это не вспомоществование.

– Знаю, но и прогоны вытребованы только на то число офицеров, какое было предназначено прежде.

– Позвольте хоть открытый лист, иначе я не достану нигде лошадей и за деньги.

– И этого не могу, почтеннейший. Губернатор жалуется и без того, что много берем подвод, надобно вам нанимать по вольной цене.

Я не мог ничего сказать более, так было мне досадно, и, не раздумывая долго, пошел сам к губернатору. Губернатором был действительный статский советник Демфер. Я нашел его в губернском правлении, объяснил ему, что еду квартиргером корпусного штаба, что мне необходим открытый лист на пару лошадей; но так как Владимир Осипович совестится просить еще открытых листов, то я решился просить его сам лично. Демфер позвонил в колокольчик, вошел чиновник, и он приказал ему тотчас же выдать мне открытый лист, прибавя: «Я этот лист не поставлю в счет взятых штабом подвод, а вы продиктуйте сами чиновнику, что нужно прописать, чтобы вам нигде не было ни малейшей задержки».

Вечером я пошел откланяться к Гурко.

– Ну, почтеннейший! Как же вы едете?

– С открытым листом, я выпросил его у губернатора, и этот лист не будет поставлен в счет подвод, взятых штабом.

– И прекрасно! Желаю вам счастливого пути; в Пскове увидимся.

Возвратясь на квартиру, я нашел у себя одного из родственников, Александра Петровича Савурского. Он принял поселенную роту, чтобы иметь более удобства для жизни, и как человек семейный, отказывался от честолюбивых замыслов. Мы любили друг друга искренно; это был человек и с умом, и с душою; с грустью он прощался со мною, думая, что я, может быть, уже не возвращусь более; наше свидание действительно было последнее, но я остался жив, а он сделался жертвою бунта поселян.

Вечером я объехал некоторых добрых знакомых, простился с ними, а наутро перекрестился, сел в сани и с каким-то радостным чувством выехал в Псковскую заставу.

С штабом ехал только дежурный штаб-офицер и адъютанты по дежурству; все другие отправились прямо в Псков. С подполковником Родионовым я сошелся несколько ближе, он рассыпался в похвалах мне и позволил, расписав квартиры по станциям, со станции Борович отправиться также прямо в Псков. В Пскове я остановился в гостинице Вельса; туда же вскоре приехали и мои товарищи по штабу. По улицам беспрестанно звенели колокольчики; Псков казался и оживленным, и многолюдным. Офицеры Генерального штаба, назначенные состоять при главной квартире, неслись из Петербурга в Динабург, и останавливаясь, большею частью, только в гостинице Вельса, знакомились с нами, говорили о предстоящей кампании, и все были одушевлены самыми занимательными мечтами. В Пскове квартиры для князя, Гурко и всего штаба были уже отведены по распоряжению начальника 3-й гренадерской дивизии, генерал-лейтенанта Набокова, и мне оставалось только осмотреть их. Квартира полковнику Зедделеру назначена была в доме у губернского предводителя дворянства, Яхонтова. Это мне доставило случай с ним познакомиться, и я нашел в нем человека и доброго, и приветливого. 22 декабря вечером приехал в Псков главнокомандующий граф Дибич и, пробыв в городе часа два, отправился в Динабург. Толпы народа теснились на улице перед его квартирой, и каждый нетерпеливо желал взглянуть на забалканского героя, который спешил на новое поле брани, чтобы увенчать себя новыми лаврами. Все имели полную веру в его высокие военные дарования, и псковитяне, припоминая, что он находился в 1812 году у Витгенштейна, рассказывали друг другу, что он уже и тогда был одним из первых советников Витгенштейна, и что Псков обязан и ему своим спасением от грозного нашествия французов. «Что же, видели графа?» – спросил я у расходившейся по его отъезде толпы. «Видели, как же! Неуклюжий, да маленькой, а голова должно быть».

23-го числа были уже в Пскове князь и Гурко; Гурко встретил меня ласковее и просил 24-го же снова отправиться вперед. Обывательские лошади попались мне предурные, и я выехал из Пскова в 11 часов утра, поспел в Остров только в 12 часов ночи, утомленный и измерзший. В Острове я едва отыскал себе квартиру. Мой хозяин, купец, весьма был недоволен постоем, в особенности на Рождество, и желая от меня избавиться, показал мне комнату нетопленную. Как мне ни досадна была подобная негостеприимность, но, не видя возможности отыскивать в такое позднее время новую квартиру, начал ложиться спать в холодной комнате, не сказав хозяину ни малейшего упрека за его невнимание. Это, казалось, его растрогало, он предложил мне комнату потеплее, а на другой день был до того обязателен, что дал лучшую свою комнату и угощал меня, чем только мог.

Витебская губерния представила для меня картину новую и грустную. Местоположение было более волнообразно; между холмами, довольно высокими, частью покрытыми лесом, виднелись обширные озера; снег застилал поверхность земли самым тонким слоем; и из-под него высовывались огромные каменья, которыми были усеяны все поля. Деревни были более бедные и часто состояли из дымных лачужек с небольшими двориками. Крестьяне, с унылыми и грустными лицами, некрасивые наружностью, прикрытые одними лохмотьями, показывали ясно всю бедность этой страны и тяготившую их нищету. Местечки и города были многолюднее наших великороссийских городов, но вообще отличались нечистотою. Большая часть жителей состояла из евреев, которые, в своем длинном наряде, с ермолками на головах и босиком, толкались по улицам и суетились, как будто занятые какими-то важными хлопотами. В городе Люцене сходились на дневку два полка. Городок этот бедный, нечистый, и потому я был в большом затруднении отыскать сколько-нибудь годные квартиры для князя и Гурко. Исправник предложил мне отправиться за шесть верст на мызу графа Шадурского, уверяя, что у графа великолепный дворец, и он не откажется принять у себя князя и корпусный штаб, тем более что он сам служит губернским предводителем. Я согласился, оставил человека в Люцене, и уже вечером поехал вместе с исправником к графу Шадурскому. Великолепный дом был ярко освещен, гремела музыка, в окнах мелькали танцующие пары, у графа был бал. Исправник, вместо того чтобы идти со мной прямо к графу, провел меня по узенькой и грязной лестнице в какую-то контору и пошел доложить графу, оставив меня в конторе, как будто бы для того, чтобы быть свидетелем участи бедных крестьян, принадлежащих польским магнатам. Граф пировал и веселился, а его приказчик отнимал у нищих почти людей последний рубль, пытая их розгами и побоями. Через полчаса возвратился исправник и попросил меня следовать за собою; мы прошли несколько темных коридоров и вступили в освещенные залы; исправник хотел меня взять под руку, чтобы представить графу, но я отказался от этой излишней учтивости и пошел опять за ним. Миновав обширные залы, мы вошли в большую гостиную, наполненную ломберными столами, за которыми сидели играющие. В стороне от гостиной была бильярдная и там раздавались удары киями, катанье шаров и смех. Мы остановились перед одним из столов, и исправник с подобострастными и униженными ужимками показал мне на графа Шадурского. Это был человек небольшого роста, с серыми и тусклыми глазами, худенький, с незначительной наружностью и с надменной миною. При моем приближении граф было привстал, но потом опять опустился, не пригласив меня сесть на близ стоящее незанятое кресло, и, выслушав мою просьбу рассеянно, продолжал играть.