Кумир
- -
- 100%
- +
На лес опускались неистовые потёмки, высвеченные кострами, перевитые свистом и гуляньем. Яша заплутал. Он уже успел погадать на жабе, хлебнул ягодного вина и теперь собрался к реке, чтобы пустить по воде венок. Гайтана29 с роду не носил, то-то мило и потешно было забавиться с бесовским людом.
Река расцвела майским ночным цветком – столько костровищ по берегу развели, что водяная гладь будто была усеяна красным самоцветом, сердоликом аль янтарём каким.
Яшу пьянил один этот вид реки, осоловелых людей. Его переполняло счастье и сознание своей мизерной значимости, которая всё-таки составляла какую-никакую значимость. Пьянило от мысли, что всё здесь было по-настоящему, без обмана и прикидки. Никто не притворялся друг перед другом. Панна тоже не притворялась с ним в разговорах…
Стоило об этом вспомнить, как река вздыбилась, положенные на воду венки вздернулись, приподнялись на тонкогубых волнах. По Тупихе плыла ладья. Маленькая, несмышленая ладьюшка.
Никогда такого чуда он не видывал. Судёнышко точно не плыло, а летело, волны от него расходились мягкие и едва заметные. До этого Яша едва мог представить, что по такому мелководью можно пустить хотя бы бревенчатый плотик.
На ладье в кумачовой рубахе, красивая, до святости бледная, восседала панна. Истинно царица посреди подружек-хохотушек. Такая же вернулась, какой в прошлый раз являлась. Только хвост сменили ноги.
– Панна! – заголосил Яша, махая руками.
Неуж он втюхался? От одного взгляда на Василису у него даже глаза помокрели. Хотя это уж, от костров, должно.
Ладья подплыла-подлетела к берегу, вперилась в заросшее дно. Мальчишка в одних портянках тут же ухватил нос кораблика и взялся подвязывать к тонкому стволу ивы.
– Ну, здорово, родная! – Яша кинулся к ладье, но его быстро окружили гибкие девчата, соскочившие с судна.
– Не пойдёт так, – вразнобой твердили они, обнимая его ласково и трепетно, как змеи.
От эдакой катавасии у Яши все потемнело перед взором, накрыло туманом, как будто под водой.
– Как же так? – спрашивал он у кокеток-ундин30. – Я стокмо сделал, шоб её найти… Панна, пог’овори со мной, – сурово потребовал он.
– А мы чем негоже? – улащивали ундины, блестя рыбьими глазами.
– Ток её надо мне. – Яша закрыл глаза, а они поволокли его дальше от берега.
– Сидит наш Яша
На золотом стуле,
Ладу, ладу, ладоньки,
На золотом стуле, – запели девицы, усадив его на траву.
«Динь-Дон» – вперемежку с песней куролесил звон.
– Щёлкает наш Яшка
Калёны орешки…
Калёны-калёны,
Девушкам дарёны…
Вилам посулёны…
«Динь-Дон», – был он намертво влюблен. Беспутен, неумён.
– Сиди, сиди, Ящер,
В ореховом кусте,
Грызи, грызи, Ящер,
Каленые ядра!
Где твоя невеста, в чём она одета?
Яша всё еще держал глаза закрытыми. По правилам игры он протянул ладони и стал касаться рук девиц, выбирая наугад. Смеялись они диковинно: такой звук точеный, мелкий и дробный, точно камешки сыпались и о другой камень ударялись.
Яша ощупал их ладошки, но не выбрал ни одной.
– Где твоя невеста, в чём она одета?
– Её здесь нет, – вымученно прохрипел Яша. Он хотел открыть глаза, но сильные, липкие, как клей, ладони закрыли ему веки.
– Моя панна рядом, – тогда стал отвечать он. – Одета по-диковинному. А обычно она в костюме ходит. Вежливостью красится да ишо строгостью причёсывается. И добротою прихорашивается.
– Как её зовут?
– Панна. Василиса бишь.
– Откуда привезут?
– З миру мертвых, – пересилив судорогу в горле, ответил Яша. Ладошки отнялись от его глаз, и он прозрел. Панна стояла перед ним. По пояс в воде. В отливах красного света костров и самоцветных бликах.
Яша чуть не задохнулся от волнения. Живот словно чем подпоясало, и стало ему совсем туго идти, и воздух вдыхать, и жизнь бытовать.
Он кинулся к ней. Припал к руке, обрызгался речной водой и смехом вилохвостых русалок. Его так и подмывало сказать что-нибудь, но вышло только полновесное «панна». И он, засыпанный и рекой, и солнцем, и огнём ослеплённый, и Василисой очарованный, плакал, раскаиваясь и горюя.
Его существо переполнилось до краёв и растворилось в маленькой скромной Василисе. Берегине.
– Мы свидимся на мосту, – прошептала она и поцеловала его хрустальными влажными губами в лоб.
Всё завращалось, и Яша стал раздуваться. Он словно бы увидел себя со стороны, беспомощного, окруженного змеями и змеёнышами. Его прислужниками. Его хитростями. Его спутанными отговорками.
И не сказать, что было то, да только Яшка обернулся ящером, какого и в краях тех не бывало. Спинка зеленая – малахитом вощёная. Обернулся ящером и был таков.
Встретились они под землей или на мосту звездном Калиновом – неизвестно, но ящеру всяко спокойней живётся да не лютуется.
Правду уж и не выманишь, да говорят, что нашли его тело в реке. А другие, что повесился он прямо у хатки той учителки.
Посолонь
Игорь Петрович Непокорнев.
Одним росчерком. Веско. Метко. Размашисто. Председатель поставил подпись на увольнительной. Сумерки ставили точку в дне за окном. В высоких зарослях жаворонок ставил концерт. Люда, бухгалтерша, ставила чайник за стенкой.
Игорь Петрович выглянул в окно, поправил очки. Предславы не было. Последние дни она стала неразрывным элементом пейзажа у сельсовета. Чутко и бесхитростно она пыталась разделить тоску Игоря Петровича. Вязала, читала, вглядывалась вдаль. И всё это делала, сидя на скамеечке у замызганного штакетника. Сейчас её не было, и тревога вновь принялась резать душу председателя.
Игорь Петрович словно потерялся. Он хезнул и чах на глазах, утрата и поражение обтёсывали боль изнутри, не давали спать спокойно и жить пристойно.
Всё какая-то неземная мистика будоражила голову, подчиняла сны. С суеверным ужасом он впервые подумал, что Бога нет. Что вообще ничего нет. Жизнь и Смерть – единственные боги, которые могут править миром, если только мир этот есть.
– А жаль так-таки, Игорь Петрович, – куршивая головка бухгалтерши показалась в проёме. – Как мы без вас-то? И куда вы пойдёте?
– Не знаю, Люда. Не знаю. Но уйти – уйду. Может, окуню тоже в сетях не сидится, а его вот посадили, вишь ли. Не могу я больше. Надо из сетей выпутываться. Чайник готов? – отвлекающим манёвром спросил Игорь Петрович, и Людочкина куршивая головка исчезла.
Игорь Петрович проверил пачку в кармане и побрёл по немому гнойному коридору на улицу. Предславы не было видно. Только ворон о чём-то кумекал тут же, сидя на крыше и тыкая в председателя непроглядным глазом.
– Ну, чего, друг? – спросил Игорь Петрович. – Я вот, уходить собрался. Сказал бы тебе, куда да сам не раздумал.
Ворон всё – молчок в мирок. И разгадывай – что на умишке да в учёном глазишке.
«Яшу пойду искать», – смаковал идею долго. Не за ради мести найти хотел. А чисто потолковать, что с сестриным телом стало – узнать. Так ведь с похорон и не видали стервеца. И Василису тоже.
Игорь Петрович затянул сигарету. Глядь, а ворона и нет уж. Размечтался, кабы птаха, словно щука там чудесная или рыбка небесная, бросился выполнять желание. И когда Игорь Петрович повернётся, за спиной очутится Яша. С Василисой. Или одна Василиса. Живая…
Но обернувшись, ещё более приятно взволновался и разлучисто разулыбался. Там стояла Предслава. И никого другого не надо было.
– Что ты, девочка? Домой собралась и не попрощалась.
– А я не собиралась домой. Я прогуляться ходила. Ноги размять, себя в округе показать. А там Михаил Степанович приехал.
Председатель подивился да делать нечего, пошёл встречать участкового. Может, вороняга желание таки исполнил, и участковый нашёл Яшу? Не зря же Игорь Петрович наговор на поиск убивца прочитал…
За еловой рощей такала фабрика, на созревших полях гудел ветер, под ногами стелился зернистый гравий. Болтались бантики на косичках Предславы. Словно цветочек – Аленький иль какой ещё хрупенький – качалась девичья фигурка…
Около престарело скрипящих ворот председатель заприметил Ниву Михаила Степаныча.
– С вестями я, Петрович, – объявил участковый, вывалившись из машины.
– Коль с хорошими, заходи, чаем напою. А коль с плохими, так прости, у меня дел много.
– Ну, тут как посмотреть, – хохотнул Михаил Степаныч, по-хозяйски открывая калитку. – Со всякими вестями. Веришь ли, Хозяйку горы медной нашли. Потолковать надыть с глазу на глаз.
Игорь Петрович с намёком посмотрел на Предславу. Девочка сжала свой синенький клубочек и отошла к ясеню, поиграться вроде как. Но Игорь Петрович решил, что она сейчас должна бы навостричь ушки на макушке и с интересом прислушаться к говору взрослых дядек. Ничего, он сам так делал.
– Это твоё, как видно. – Михаил Степаныч передал председателю гладкие бумаги, попахивавшие официозом.
– Это что?
– Доверенность. С твоей подписью.
Игорь Петрович вздрогнул, поправил очки, отгоняя наползшие дурные предчувствия.
– Доверенность на что?
– На передачу тебе от Яшки капитала огроменного. Капитал мы тоже нашли.
– Как это? Где это?
– Обыскали хату Рубановых. Яшку не нашли. А вот мамашу его… Кхм. Хоть стой, хоть падай. Наткнулись на её тело в погребе. Как видно, переломила шею, пока спускалась, замотался её шарф за лестницу и придушил бабёнку. Зрелище то ещё. Лежит баба на зеленой куче денег, красивая, хоть и мертвая. Вот и говорю, Хозяйка медной горы, етить её. То-то она и в сказке та еще жадюга. Никогда мне не нравилась эта сказка.
– Страсти какие… – прошептал Игорь Петрович, рассматривая подпись на доверенности. С точностью до последнего завитка такую же подпись он сегодня ставил в увольнительной… Или же у него от переизбытка впечатлений совсем ум поплыл. Изробился он смертельно.
– Когда ж это ты успел подпись поставить? И откуда такие деньжищи? – допытывался Михаил Степаныч, мизюкая и без того узкими, как у крота, глазами. – Когда эт ты снюхался с гадом этим?
– Да уж после того, как ты успел с ним на охоту дюжину раз сходить, – отпарировал председатель. – Поставил подпись я. Не сомневайся, видишь, дата стоит вчерашняя? Прислал он мне доверенность с адвокатом, а за что деньги передал, сам догадаешься. Могила-то Василисы пустует. И тела нет больше.
Игорь Петрович сам до конца не знал – привирал он больше или правду расписывал. Как-то сама собой картинка сложилась.
– Вот ведь какие времена пошли, – задумался участковый, – мертвых теперь не отпевают, а продают. Смотри, как бы к тебе сестра неупокоенная не явилась. Не думал, чтоб ты на такую дикость повёлся. Мало ли что этому некрофилу взбрело.
Игорь Петрович не ответил, отвёл взгляд и задумался. Ишь ведь, забедно ему стало от этих слов. Но он нутром чуял, что разгадка рядом. Прямо в письме, которое было прикреплено к доверенности.
– Ну, бывай, Петрович. Твоё дело все-таки. Мог бы только голову не морочить своей заявой на Яшку.
– Заявление я заберу. Да только не так все просто, ты пойми, Михаил.
– Я это каждый раз слышу, как какая-нибудь чертовщина творится. И не сказочная, а бытовуха обычная. В соседнем селе дед забил внучку и говорит, что она ему пирожки слишком холодные подала, а значит, черту душу продала. Вот ещё мужик один в январе месяце посреди ночи бабу свою разбудил, сказал, что пошел двенадцать месяцев искать и замёрз насмерть в лесу. Еле откопали. Кто бы хоть раз рациональную причину привёл, довод какой логичный.
– То-то и оно, что рациональный довод твой найти просто, а может, истине как раз иррациональный довод соответствует.
– Или его найти проще. Да дело твое. Тебе с твоей иррациональной совестью жить, а мне рациональные протоколы заводить. Ты завтра не уезжай никуда, я как раз с протоколом заеду.
– Завтра я ещё тут буду, так что заходи. Чаем же обещался угостить.
По гравиевой дорожке зашоркали тяжелодумные ботинки участкового. Сверху требовательно заголосил ворон.
Игорь Петрович прочёл надпись на записке: «Председателю от ящера и золотых кур на овладение лесом». Неужто яйца и впрямь золотые были?
Игорь Петрович хотел заныкать письмо, чтобы опосля прочесть. Но любознательная Предслав уже была рядом и не могла не заметить этого.
– Читайте же, Игорь Петрович, – потребовала она.
Он послушно развернул конверт, достал исписанный лист. Буквы дрожали и складывались в синие прожилки.
Помучнел31 с лица Игорь Петрович. Противно и больно читать стало, голову закружило, сердце закололо.
– Прочти ты, пожалста, – попросил Предславу. Маленькие белёхонькие ручки обхватили синие строчки.
Начну сразу, по делу. Никогда не бывал я так шибко близко к воротам райским желанным, как когда панна, Василиса Петровна, рядом со мной бывала. «Насильно мил не будешь», – ненька мне говаривать дюже любила, когда я вокруг девчат калачом ходил. Только знай, батька мой наоборот говорил: что всего добиться можно. Было бы желаньице, а там и судьбы приданьице. Всё это неразбериху мне в голове состряпало. Насильно вот мил не будешь, но добиться же можно. Так всего и всех я и добивался сам, не прося милости у бога. Все сами да не с усами, а с силами своими. Василиса дюже приглянулась мне. Хотя бы тем, что не давалась так легко, как давалось всё остальное. Своего я быстро привык добиваться, а тут стена упёртая. Как не взыграть мужескому, от рождения положенному? Покедова панну не повстречал, мучно32 жилось, всё легко в руки шло, и всё получал без лишних хлопот.
Меня часто называли безответственным. Это неправда. Ответственность я готов нести за свои поступки. Но я бессовестный, так бабка моя говорила, это правда. Меня никогда не совестило, к чему ведут мои поступки, и могут ли они кому навредить. Никто не жаловался, а недовольство выражали напрямую. Без слов, кулаками. Но стыда я не знал. Ни за браконьерство, ни за «сношания беспутные». Должно, родился бессовестным, потому что родичи были божески совестливые. Но если бы я перенял и это от них, то навряд стал бы хорошим охотником. Охотник, добытчик, завоеватель. Все это про меня. Безрассудная храбрость и жестокая бездумность. А панна была бы противовесом мне.
Я не больно верую и за грешника себя не почитаю, но каюсь. А только панна хучь и не сделала ничего, а часть вины несёт за собой. Знаю, и теперь точно знаю, что и я ей глянулся. Себя же мучила, в руки не шла, душу себе заломила, вилы воткнула и чувства заткнула. Подвизалась, молитвы читала, хваталась за веру. Ну, как не грех себя мучить и другого заодно? И ей услады мало, и мне не шибче легче. Но я каюсь, вину свою признаю и на суде любом подтвержу. Я толкнул панну у реки нашей, на пришибе33. Но грех не чувствую за собой. Потому что делал без злого умысла, без обиды на сердце. Случайно экая гадость вышла. Ненарочно. Но виноват я. И покоя мне это не даёт. Обрыдло всё. До корней волос всё обрыдло.
Вину, как мог, искупил. Лес ваш спас. Достал деньги с высшей помощью. Ненавидь, кори, костери, председатель, но сделанного не воротишь, только маслом покроешь и добром перекроешь. Вот я и крою. Накроил себе судьбину хорошую. Может, в чужих глазах нечестную, зато мне всласть. Жалею только о судьбе паневой. О своей – ни единожды.
О сестре не таи волненья. Похоронил я её, как следует. Никогда не была она по-настоящему православницей. Это всё родом навязанное. В том мы и похожи. И ей семья свое навязала, и я во взглядах да смыслах родичей заплутал. Поэтому вместе мы с панной и уйдём. Как полагается, по всем законам мирским и высшим. Как хошь думай: что это сон был, что морок Тупики оплёл, что силы предков восстали, но что имеем, то имеем.
Должно, все мы суеверные и одной верой скреплённые, раз силу нечистую в напастях виним. А я уверен, что сила нечистая не такая уж не чистая, а вполне себе чистая, потому что пакостных намерений не таит. Всё зараз делает, нашими раздумьями питаясь. Пожелал соседу тройню от всей души – и сила чистая услышит, помилует. Пожелал соседу смерти – сила нечистой оборотится. Так и с людьми. Плохой, хороший, всех делим, а забываем, что и камень природный с грязью примешан бывает. Вот и хочу, председатель, чтобы и ты меня за плохого не принимал. Ты сам не так невинен, если признаться. Уповаю только, что любовь твоя к маленькой княжне так же чиста, как и моя к панне Василисе.
Всего тебе добрэ. Страстей к сердцу не подпускай и сам хорошечно поживай.
Ящер
Тишина цедила задумчивое молчание. Невмочь было говорить Игорю Петровичу. Вот он какой зараза, хохол этот, вышел. Выкрутился. Покаялся. И был таков. Вышел сухоньким из воды и грехи с себя снял. И сестру невесть где в доски положил… А глядишь, и вовсе без досок. Сжёг, может. Мало ли что умалишённому придет. Кур как-то же заставил золото нести. И что он мог знать о Предславе?..
– Почему он подписался ящером? – заинтересовалась девочка. В одной руке у неё был клубок, во второй – письмо. Как есть, божок правосудия.
– Ящерицей он всегда был. Подлой и скользкой. Хотя я…
– Не можете ненавидеть его? – сняла с языка Предслава. Над головой захлопали крылья, и друг-вороняга в муфте уселся на столб ворот.
– Как ты надела на него кофту?
– Он умный. Сразу понял, что я вязала для него. И одела я его легко и быстро. Он был не против.
– Знаешь, моя сестра говорила, что в Древней Руси была такая княжна. Звали её прям как тебя, Предславой. Она была очень мудра и «известна исключительно за свой ум», как говорила Василиса. Её братом был Ярослав Мудрый.
– Я знаю эту историю, – с горечью сказала Предслава. – Когда напал Болеслав, польский князь, и забрал сестёр и жену Ярослава, то князь Ярослав не стал их вызволять. Хотя Предслава помогла ему в усобице с братьями, чтобы он Киев занял. Так и осталась она в наложницах. А Ярослав женился заново.
Игорь Петрович пожалел уже, что вспомнил об этом, но Предслава улыбнулась, и вечер стал как-то светлее.
– Как же вы деньгами распорядитесь? Лес выкупать будете?
– Это перво-наперво. Похожу ещё в председателях какое-то время. А как с лесным участком решим, так и уйду.
Всё-таки есть на свете вечные вещи, размышлял Игорь Петрович. Вечно текут реки. Вечно шумят леса. И вечно трудятся где-нибудь люди. Так это воодушевило его, что и жить снова захотелось и работать, и любить…
Но заслышав мерно такающую фабрику, председатель передумал. Всё это показалось ему младенческим неразумным лепетом. Реки исчерпают. Леса порубят. И всё положат к ногам производства. Если бы время было вещью, то было бы фабрикой. Станки – стрелками, дробящими час на минуты. Конвейеры – циферблатом, стягивающим минуты в дни.
Впервые Игорь Петрович с отвращением и омерзением взглянул на сосняковый бор, за которым работала фабрика. А когда-то, в юность, он там робил. И радовался, что тратил время разумно. Всё и везде время. Жизнь – ходьба времени.
Усталость надавила на плечи, Игорь Петрович ощутил, что начал горбиться и стариться на глазах.
– Пойдём, – потяжелевшим хрипом позвал он Предславу. Юная, бьющая жизнью, как молодой источник, она подала ему руку. Окинула хрустальным взглядом синих глаз. Видно, всё она знала и обо всём догадывалась давно. Но председателя не оттолкнула. Сердцу стало жарче, а голова как будто сильнее посеребрела от седины.
Игоря Петровича начала толить жажда отойти скорее подальше, раствориться во времени. И Предславе ничего объяснять ненужно было. В руке у нее, словно монаршая держава34, покоился синий шар. Похожий на мир. Впереди, уже далеко, к полыхающему горизонту, улетел ворон, ни проронив ни гарканья, ни карканья.
Так вдвоём шли они вдоль просёлочной песочной дороги. Посолонь. За синей ниткой судьбы.
Меж перелогом и лядиной
Вопленица. «Вопленица, истово горе толкующая». Так себя окрестил Лёха, оправдывая своё поведение на похоронах. Он же и объяснил, что вопленицы – это такие преосвященные народные старухи, которые оплакивают чужое горе. «Дурёхи ославленные, одним словом», – ёмко присовокупил Лёха. После этого они с Гришкой какое-то время не разговаривали. И хорошо даже.
Круговерть недавних событий сбила Гришку с привычного хода жизни. Всё у него в голове поперепуталось-поперемешалось. Необъятная печаль, обрамлённая злобой, билась в сердце. Почему-то с новой силой всколыхнулась обида за деда… Тот пропал, не умер вроде бы, но ведь уже три года прошло. А его так никто и не отпамятовал и не отпоминовал. Вот почему взбрело Гришке найти какую-никакую вопленицу, чтобы хоть она память о дедушке справила, а то у него сил горевать не осталось, чтобы как следует оплакивать.
Спросил он бабушку, где искать вопленицу.
– Легче найти живую утопленницу, – отшутилась Галина Степановна. – А вопще. Аксютка у нас та ещё горлистая плакальщица была. Не знамо, как теперича у нее всё. Справиться бы. А почто спрашиваешь?
– Хочу по деду отвопеть, – честно ответил Гришка.
– Ка-ак? Грех же великоденный! Нельзя, никак нельзя. Знамо, шо грех великий. Дяд-то твой ещё живой может, а ты его!.. Да где ж в тебе вера и любовь сыновья?
Бабушка всплеснула руками и прямиком к образам – молиться. И не поведала, где эту вопленицу Аксютку искать.
Странно выходило: скорбеть по деду не грех, а поминать – грех, хотя одно из другого вытекает. Бестолковое умопостроение. Гришку это не усмирило. Как держал в уме отпеть деда, так и сохранил и решил Лёху к делу приурочить. Раз уж назвался вопленицей, будь добр, повопи, как чествуется у верных слову.
«Отчего б и не повопеть?» – единственное, что ответил Алексей. И если б он сказал то со своей завсегдашней ухмылкой спесивой, Гришка бы молча ушёл, но Алексей ответил проникновенно, без зазнайства, с серым выражением лица.
Больше ничего не обговаривали, а в тот же день, как свиделись, пошли на перелог35, подальше от пожни, куда люд не особо забредал. Гришке здесь не нравилось. Отдавало пребыванием цивилизации: отпечатался здесь след человека в виде мелкотравной полосы посреди густозаросшего леса. Как если бы покосили траву, и она еле-еле без охоты каждый год вырастала на дюйм, затаив глубокую обиду на людей. Ту же обиду и Гришка испытывал. Потеря деда оставила такой же глубокий след в душе. Хотелось заровнять прогал, засеять новыми чудесными воспоминаниями. Потому-то бережную символику заточил Гришка в этот перелог, и хоть ему не нравилось это место, но было совершенно под стать задаче.
Терзала только смутная тревога за Лёху. Ещё устроит комедию, посмеётся над Гришкиной сумасбродной просьбой, плюнет и уйдёт. Но Алексей шагал сурово и как-то не по-своему: молчал, сырыми рифмами не сыпал, вообще был угрюм.
Вышло же всё наоборот, шиворот-навыворот вовсе. Не комедия, а трагедия неудобоваримая.
Лёха аккуратно сел перед линией перелога и вдруг так завыл, что Гришка подумал, кабы с ним падучая не приключилась. Да только то явственно не болезнь, а какое-то искупленное озарение было. Гришка думал, что они поговорят здесь, поплачут вместе, всё обтолкуют и деда проводят молитвой, а тут настоящее светопреставление. Слишком даже серьёзно Алексей внял его просьбе. Сел он, подмяв покрывало из венчиков осоки, и начал что ни на есть причитать. И ничто, казалось, не могло остановить Лёху в его превозвышенном плаче.
– Тяжко мне, смрадно мне, горемычно мне,
Горы высокие, в выси одинокие.
А и быть мне таким же одиноким в горе моём,
В кручине моей, невмоготу преходящей,
Сердце желчной гадью томящей.
Баяли бабки, что жить буду долго,
Да не учуяли, как тошно и пакостно.
Не ведал я страшных мук сына божьего,
Не знал угрюмых невзгод Иуды грешного,
Да сморила мя печаль суетная,
Новым веком воспетая.
Не стало ни матери, ни отца, ни одного лица,
Кое бы пригрело, лаской утешной согрело,
И притворов небесных обзор
Не сеет надо мной боле призор.
Потому я на другу́ сто́рону иду,
Древним заветам знамя кладу.
Оттого и в душе веет вешнее,
Ясно забрезжило
Солнце бога приспешного.
Я ему поклонюсь,
К ветхим знакам вернусь,
Дворового 36 почту, друга деда мово любимого.
Поднесу ему дар лестный
На алтарь его поднебесный,
Святой Троицею стаще́нный,
Пращурами освяще́нный.
На одном дыхании, невесть откуда перенятым речитативом набрасывал Лёха свои нескладные вирши. Закончив, тихо заплакал, не поднимая головы от груди. Гришка сперва почувствовал себя неуютно, как если бы какой запрет священный нарушил. Он ведь сознательно позвал Лёху, понимая, что это будет полезно им обоим: скинуть насевший на плечи тяжёлый груз переживаний да объединить друзей единым моментом. Но единения не вышло. Гришка смотрел, как Алексея прорвало на надрывный жгучий плач, а самого его нисколько не проняло.
Он только глядел на лесные кущи, и было ему хорошо и вольготно. Слушая многомерный напев леса и рубленые, редкие всхлипы друга, Гришка погрузился в отрешенное небытие. Исчезло всё из поля зрения. Остался он сам с собой. Один на один.