Гроссмейстер

I.Дебют

Любая партия начинается с момента, когда кто-то делает первый ход. Обычно люди думают, что дебют — это про осторожность. Про правила. Про подготовку. Это ложь. Дебют — это момент, когда ты впервые понимаешь, насколько далеко готов зайти ради победы. Именно тогда я впервые подошёл слишком близко к ΚΡΑΤΟΣ.

Власть никогда не приходит с шумом. Она не стучит в двери и не просит разрешения. Она просто однажды оказывается в комнате — и ты вдруг понимаешь, что воздух стал тяжелее. Что каждый звук теперь имеет цену. А каждый взгляд — срок.

Меня учили действовать быстро. Учили делать так, чтобы противник не успел ни подумать, ни вдохнуть. В нашей семье скорость считалась достоинством, а сомнение — ошибкой. Решения должны были быть взвешенными, обдуманными. Но приниматься — мгновенно. Я знал одну простую истину. Истину, которую однажды мой дед сказал мне, когда я был ещё ребёнком:

«Миром правят не сильные. Миром правят терпеливые. Те, кто умеет смотреть на шахматную доску и не трогать фигуры, пока остальные уже ломают ногти, пытаясь сорвать чужого короля с места. Те, кто понимает: иногда лучший ход — не ход».

Я научился этому задолго до того, как понял цену такого терпения.

В двадцать лет это звучит смешно. В двадцать лет у тебя должно быть другое лицо: ярость, подростковое геройство, вера в себя, как в огонь. Но я видел слишком много людей, которые сгорали быстро — и красиво. А потом их имена произносили тихо, как будто боялись разбудить тех, кто ещё жив.

Отец любил такие истории.

Он рассказывал их без эмоций — как сводку погоды. Говорил, что в нашем мире выживают не лучшие. Выживают те, кто умеет быть полезным.

И каждый раз, когда он произносил это «полезным», я слышал подтекст.

Ты — ещё нет.

Он не говорил этого прямо. Отец вообще почти ничего не говорил прямо. Ему не нужны были слова. Ему хватало пауз.

Соломон всегда был тем, кого слушали с первого раза.

Я — тем, кого замечали позже.

Пауза после моей идеи.

Пауза после моих слов.

Пауза после моих попыток доказать, что я не ребёнок, который играет в силу.

Пауза — как нож, который не режет сразу, но ты уже чувствуешь, что крови будет много.

Я не ненавидел его за это.

Я боялся.

Боялся, что однажды он окажется прав.

Соломону не нужно было ничего доказывать.

Люди сами шли за ним.

Отец никогда не говорил этого вслух, но рядом с братом я всегда чувствовал одну простую вещь: он был будущим семьи. А я — вопросом без ответа.

И тогда появляется самое уродливое чувство на свете — жажда доказать.

Она лишает сна. Убивает вкус еды. И превращает каждый день в войну — даже когда вокруг тишина.

Я слишком рано понял, что сила — это не кулак. Сила — это доступ.

Доступ к людям. К словам. К информации. К страху. К двери, которая открывается не потому, что тебя любят — а потому что тебя боятся не впустить.

Так устроена любая система.

Особенно та, название которой взрослые предпочитали произносить вполголоса.

ΚΡΑΤΟΣ.

Я услышал это слово не из разговоров.

Из тишины.

Из того, как взрослые мужчины перестали двигаться, когда кто-то произнёс его.

Из того, как мой отец впервые за долгое время посмотрел не на человека, а куда-то дальше.

Будто увидел контур будущей войны.

Я не захотел быть тем, за кем приходят.

Я захотел быть тем, кого боятся.

Мы как-то сидели за ужином всей семьёй. Тихо. Почти спокойно.

Мать разливала чай. Соломон листал что-то в телефоне, периодически переглядываясь с отцом. Эмилио рассказывал про поставки, но даже он говорил вполголоса — будто дом уже заранее чувствовал надвигающуюся бурю.

Телефон отца завибрировал.

Он посмотрел на экран и сразу взял трубку.

— Да.

Тишина.

Мы продолжили ужинать, но атмосфера за столом изменилась мгновенно. Даже мать это почувствовала — её рука замерла над чашкой.

Отец долго слушал. Очень долго.

Ни одной эмоции на лице.

Только пальцы медленно постукивали по столу.

Потом он спокойно спросил:

— Где тело?

Соломон медленно поднял голову.

Эмилио перестал жевать.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

Отец снова замолчал, слушая ответ.

— Понял, — сказал он наконец.

И положил телефон.

Просто взял вилку и продолжил ужинать, будто ничего не произошло.

Я смотрел на отца несколько секунд.

— Что это было?

Он спокойно отрезал кусок мяса.

— Димитрикус.

Пауза.

— Консильери Дона Леона передал привет.

Мать медленно закрыла глаза.

— Господи… — выдохнула она почти беззвучно.

Эмилио выругался себе под нос на испанском.

Я почувствовал, как воздух за столом стал тяжелее.

— Убили? Наших? — спросил я.

Отец кивнул.

— Двое мертвы.

Пауза.

— Один в больнице.

Соломон отложил телефон.

— Они всё ближе подходят, — сказал он тихо. — Уже даже не пытаются скрывать.

Отец ничего не ответил.

Мать нервно сжала салфетку в руках.

— Иллая… — она посмотрела на него. — Это никогда не закончится?

Он поднял на неё взгляд.

Усталый.

Очень взрослый.

— Закончится, дорогая, — сказал он спокойно. — Когда одна из сторон исчезнет.

Тишина.

Только приборы тихо касались тарелок.

Я смотрел на отца, пытаясь понять, как он может сидеть так спокойно.

Он будто почувствовал это.

Поднял на меня глаза.

— Вот поэтому, Джоно, — сказал он тихо, — с такими людьми не играют в героев. Они всегда отвечают. Вам ли это не знать. Они убили моего отца, вашего деда. Этого было достаточно. Но я решил не идти на них войной.

Соломон молчал.

Он всегда понимал цену слов. И силу молчания тоже.

В отличие от меня.

Он поднял взгляд на отца и спокойно спросил:

— Мы будем отвечать?

Отец покачал головой.

— Нет.

Просто нет.

Без объяснений.

Без эмоций.

Словно речь шла не о наших людях, а о плохой погоде за окном.

И вот тогда во мне вскипело по-настоящему.

Я смотрел на него и не понимал, как можно снова проглотить это.

Снова промолчать.

Снова сделать вид, что терпение — это сила, а не страх.

Мне казалось, что ΚΡΑΤΟΣ медленно душит нас, а отец продолжает считать это дипломатией.

Самое страшное в ΚΡΑΤΟΣ — люди начинали бояться их ещё до того, как те что-то делали.

Я сжал вилку так сильно, что побелели пальцы.

Отец заметил.

Конечно заметил.

Он всегда всё замечал.

— Ты хочешь что-то сказать, Джоно?

Сердце ударило сильнее.

Я поднял на него взгляд.

— Да.

Иногда я ловил себя на том, что начинаю говорить его интонациями.

И в такие моменты мне хотелось замолчать.

— Я думаю, они перестали видеть в нас угрозу.

Мать напряглась.

Соломон медленно посмотрел сначала на меня, потом на отца.

Эмилио закурил сигарету, будто заранее готовился к взрыву.

Отец откинулся на спинку стула.

— И что ты предлагаешь?

— Перестать быть удобными.

Тишина стала ледяной.

Отец смотрел на меня долго. Очень долго.

А потом тихо сказал:

— Вот поэтому ты ещё слишком молод.

Он взял бокал.

— Ты всё ещё думаешь, что власть любит шум.

И он замолчал.

Я понял: ждать больше нельзя.

Терпение — это не смирение.

Терпение — это умение выбрать нужный момент.

Я выбрал.

Мы часто спорили с отцом. Я не боялся споров. Я боялся тишины после них.

Той самой, когда каждый остаётся при своём — и молчание выглядит как согласие. Когда слова уже ничего не меняют, а воздух между нами становится плотным, как бетон.

Иногда у нас бывало мирно. Но чаще — мы ругались.

Не громко. Не театрально. Мы просто сталкивались лбами — взглядами, смыслами, тем, как видим мир. И каждый раз он ждал, что я отступлю. Что сделаю шаг назад. Что пойму правила игры и приму их.

С братом ему было проще.

Соломон понимал правила быстрее меня.

Ему не нужно было спорить с отцом.

Он видел систему — и находил в ней своё место.

Я видел систему — и сразу искал, где её сломать

Он был похож на отца. Холодный. Расчётливый. Собранный.

А я пошёл в деда.

Во мне всегда было слишком много несогласия. Слишком много внутреннего «почему». Я не умел принимать порядок только потому, что он существовал. Мне нужно было понять, кто его придумал — и зачем.

И именно это отец мне не прощал.

Я не хотел быть правой рукой Соломона. Не хотел ждать, пока весь бизнес перейдёт к нему, а мне останется роль — рядом. В тени. В функции.

Я хотел что-то своё. Независимое. Отдельное.

И кусок, на который я собирался укусить, был слишком большим, чтобы его прощали. Это была не доля. Не направление. Это был масштаб. Если мой план сработает — я всем докажу. Себе. Отцу. Брату. Этому чертову миру.

Докажу, что они ошибались на мой счёт. Что я не приложение к системе. Не младший вариант. Не ошибка расчёта.

Эта мысль не давала мне покоя. Она не кричала — она грызла изнутри. Медленно. Упрямо.

Это была не амбиция. Это была месть.

Тихая. Долгая. И очень личная.

Я думал о том, как разрушить ΚΡΑΤΟΣ.

Чтобы вы понимали: мы живём в опасном мире. Если ты — мелкая точка на карте, без имени и веса, — это почти счастье. Тебя не замечают. Тебя не считают. Тебя не включают в расчёты.

Но если твоя фамилия говорящая — как моя, — у тебя нет выбора.

Тебе придётся выживать. Бороться за место под солнцем. За право на собственную жизнь. Не за комфорт — за возможность дышать, не оглядываясь.

Я хотел перевернуть саму доску.

И я решил не ждать.

В конечном итоге, когда дед умер на руках отца от пули киллера, ΚΡΑΤΟΣ вернулся в нашу жизнь.

Уже не к нему — к отцу. К тому, кто унаследовал всё: бизнес, людей, фамилию и старые долги, которых у нас никогда не было, но которые нам всё равно пытались предъявить.

Предложение звучало иначе. Взрослее. Холоднее. Без намёков.

Отец выслушал — и отказался.

Так же спокойно, как когда-то дед. Без вызова. Без бравады. Просто дал понять: мы не входим в их баланс. И входить не собираемся.

ΚΡΑΤΟΣ не простил отказа во второй раз.

После этого нас перестали уговаривать.

Нас начали учитывать вне системы.

Отец это понимал. И всё равно выбрал отказ.

С этого момента вопрос перестал быть теоретическим. Это больше не была история про свободу или принципы. Это была история про выживание. Про то, сколько ты готов заплатить за право оставаться собой — и кто заплатит вместе с тобой.

Я вырос внутри этого напряжения. Внутри ожидания удара, который не наносили. Внутри тишины, за которой всегда что-то следовало. Мы не воевали с ΚΡΑΤΟΣ. Мы просто жили так, будто он однажды обязательно придёт.

И он пришёл.

Не с оружием. С расчётом.

ΚΡΑΤΟΣ не мстит в лоб. Он не наказывает показательно — это слишком шумно. Он просто начинает отнимать воздух. Медленно. Почти вежливо.

Сначала исчезают возможности. Контракты, которые должны были случиться, вдруг откладываются. Партнёры перестают брать трубку. Люди, которые вчера улыбались, сегодня говорят правильные слова и смотрят мимо.

Люди тоже меняются. Не все. Только те, кто не готов платить вместе с тобой. Кто-то уходит тихо, сославшись на семью. Кто-то начинает сомневаться. Кто-то ждёт, на чью сторону качнётся маятник.

Отец это видел. Он никогда не говорил об этом вслух, но я замечал: как он дольше смотрит на цифры, как чаще молчит за ужином, как аккуратнее выбирает слова. Он не боялся. Он считал.

Иногда КΡΑΤΟΣ делал шаг ближе. Напоминал о себе — через третьих лиц, через совпадения, через слухи. Не угрозы. Намёки. Самый чистый вид давления: когда тебе не говорят «мы можем», потому что ты и так знаешь.

Мы платили не деньгами.

И именно тогда я понял главное.

КΡΑΤΟΣ не про власть. Он про терпение.

Он умеет ждать дольше, чем ты. Дольше, чем твои принципы. Дольше, чем твоя уверенность в себе. Он рассчитывает не на слабость — на усталость.

Отец выдержал. Но я видел, сколько это стоило.

И я знал: в какой-то момент платить придётся уже мне.

Потом ΚΡΑΤΟΣ перешёл границу.

Он убил людей семьи Стоун.

Не показательно. Не сразу. Без подписи. Просто однажды несколько имён исчезли из разговоров. Несколько телефонов перестали отвечать. Несколько домов опустели слишком быстро, чтобы это было случайностью.

Официально всё выглядело иначе.

Мексиканцы. Разборка. Контрабанда, которая вышла из-под контроля.

Газеты получили удобную версию. Полиция — знакомый сценарий. Те, кто хотел верить, поверили сразу. Те, кто не хотел — сделали вид, что поверили. Так всегда проще.

Но мы знали.

Слишком чисто. Слишком точно. Слишком вовремя.

Мексиканцы не работают так. Они шумят. Они оставляют следы. Они хотят, чтобы их боялись. А здесь был порядок. Паузы. Правильные совпадения. Людей убрали не потому, что они мешали — потому что они были примером.

Никто не сказал вслух, что это предупреждение. В этом не было нужды. Система не разговаривает — она демонстрирует. И после этого разговоры о независимости стали короче. Осторожнее. Тише.

Отец тогда долго молчал. Не злился. Не спорил. Просто смотрел на пустой экран телефона, как будто ждал, что он загорится сам.

Я понял: следующий пример могут сделать из нас.

Не из-за денег. Из-за принципа.

И именно тогда моя мысль оформилась окончательно.

Если систему нельзя победить силой — её нужно заставить ошибиться.

Учёба в университете закончилась.

Последний экзамен я сдал досрочно, как и всё остальное в своей жизни.

Быстро. Холодно. Без особой радости.

Люди вокруг фотографировались, обнимались, строили планы на лето, напивались прямо у кампуса.

Будто впереди у них действительно была нормальная жизнь.

У меня — нет.

Телефон завибрировал, когда я уже выходил с территории университета.

Бьянка.

«Сегодня клуб. И без тупых отмазок, Джоно».

Я усмехнулся.

Наверное, она была единственным человеком, который ещё разговаривал со мной так, будто я обычный парень, а не сын Иллаи Стоуна.

Я написал Санни.

Санни Скорсезе.

Мой друг детства.

Его мать была итальянкой, отец — американцем. Их семья давно работала с нашей.

В нашем мире это называли доверенные люди.

В обычном — почти нормальная семья.

Через минуту пришёл ответ.

«Если ты снова будешь сидеть с лицом вдовца, я уеду домой».

Я впервые за день тихо рассмеялся.

С Бьянкой было проще.

С ней не нужно было думать о власти, следить за словами, просчитывать последствия.

Мы просто учились вместе.

Она была вне семьи, вне криминального мира, вне всей той грязи, в которой я вырос.

Наверное, именно поэтому рядом с ней я иногда вспоминал, как выглядит нормальная жизнь.

Однажды она притащила щенка прямо на лекцию.

Профессор выгнал нас обоих.

А она потом полчаса доказывала, что собака усвоила материал лучше половины аудитории.

До сих пор не уверен, что она шутила.

Будто весь мир можно было спасти, если просто вовремя заметить того, кому плохо.

Меня это всегда смешило.

И почему-то нравилось.

К вечеру мы встретились у клуба.

Музыка уже долбила даже через закрытые двери.

Очередь. Дорогие машины. Дым. Смех.

Бьянка сразу обняла меня за шею.

— Ого. Ты всё-таки пришёл. Мир определённо катится к черту.

— Я тоже рад тебя видеть.

Она прищурилась.

— Ты опять выглядишь так, будто мысленно хоронишь человечество.

— Только половину.

— Вот. Уже прогресс.

Санни подошёл сзади, затянулся сигаретой и покачал головой.

— Клянусь, когда-нибудь я узнаю, как вы вообще терпите друг друга.

— Мы и не терпим, — сказала Бьянка. — Мы просто привыкли.

Мы прошли внутрь.

Люди вокруг смеялись, танцевали, целовались прямо у бара, снимали сторис, будто это и есть вершина жизни.

А я сидел в углу дивана, крутил стакан со льдом и чувствовал только странную пустоту внутри.

Санни плюхнулся рядом.

— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от богатых людей.

— Меня тошнит от скуки.

Он усмехнулся.

— Нормальные люди в нашем возрасте радуются, что могут бухать за чужой счёт и трогать моделей.

— А я чувствую себя статистом в плохом сериале.

Санни внимательно посмотрел на меня.

Слишком внимательно.

— Тебе всё ещё мало, да?

Я промолчал.

Потому что он был прав.

Я проводил Санни взглядом.

Он ушёл к барной стойке, сразу затерявшись среди людей и дыма.

Бьянка уже танцевала с каким-то парнем, смеялась, запрокидывала голову назад, будто в этом мире вообще не существовало ничего страшнее похмелья и разбитого сердца.

Бьянка была красивой.

Но не той холодной, вылизанной красотой моделей из рекламы, рядом с которыми люди боятся лишний раз вдохнуть.

Светлые волосы почти всегда лежали немного небрежно, будто ветер успевал добраться до неё раньше зеркала.

Загорелая кожа.

Тонкие золотые кольца на пальцах.

И смех, который невозможно было не услышать даже через музыку клуба.

И глаза.

Слишком внимательные для человека, который делал вид, что живёт легко.

Она задавала неудобные вопросы.

Слишком быстро замечала ложь.

И каждый раз удивлялась, почему люди предпочитают красивые ответы честным.

Наверное, поэтому рядом с ней мне всегда хотелось говорить правду.

Когда Бьянка танцевала, люди вокруг начинали смотреть на неё почти инстинктивно.

Она двигалась свободно. Без пошлости. Без попытки кого-то соблазнить.

Просто чувствовала музыку.

Медленно вела бёдрами в такт, запрокидывала голову назад, закрывала глаза и будто исчезала внутри этого ритма.

В такие моменты она казалась человеком, который вообще не знает, что такое страх.

Она была слишком живой для мира, в котором вырос я.

А я сидел и смотрел сквозь толпу.

Мысли о ΚΡΑΤΟΣ разъедали меня изнутри.

Словно я уже стоял одной ногой там.

В этой системе. В этих людях. В этой войне.

И чем больше я думал о них, тем сильнее понимал одну ужасную вещь.

Часть меня уже хотела туда попасть.

Не из-за денег.

Не из-за власти.

А потому что рядом с ними моя жизнь наконец начинала казаться настоящей.

Санни вернулся со стаканом в руке, сел рядом и толкнул меня ногой.

— Ау, Джонотан.

— Да, да. Я просто задумался.

— Про что?

Я поднял на него взгляд.

— Про ΚΡΑΤΟΣ.

Санни мгновенно перестал улыбаться.

Огляделся по сторонам и тихо сказал:

— Тише. Не здесь, Джоно.

Музыка продолжала долбить по ушам.

Люди вокруг смеялись, кто-то целовался прямо у танцпола, бармены разливали алкоголь, будто мир никогда не знал страха.

А я вдруг впервые по-настоящему понял.

Я уже был не с ними.

Я уже уходил туда, куда нормальные люди добровольно не идут.

Санни несколько секунд молчал, потом медленно выдохнул дым в сторону.

— Ты ведь серьёзно думаешь влезть в это дерьмо, да?

Я усмехнулся краем губ.

— А когда я шутил?

Он покачал головой.

— Господи, Джоно. Иногда мне кажется, что тебе просто скучно жить как все остальные. Я посмотрел в сторону танцпола.

На Бьянку. На людей. На чужую лёгкость.

И вдруг понял, что он прав.

Мне действительно было скучно.

Будто вся эта жизнь: университет, вечеринки, дорогие машины, разговоры ни о чём — слишком маленькая для того, что кипело у меня внутри.

— Ты никогда не думал, что нормальная жизнь переоценена? — тихо спросил я.

Санни хмыкнул.

— Нет. Я как раз очень хотел бы дожить до старости, купить домик у моря и бесить соседей итальянской музыкой.

Я впервые за вечер нормально рассмеялся.

Потом снова посмотрел на толпу.

И чем дольше смотрел, тем сильнее чувствовал себя чужим среди них.

Будто я уже сидел здесь призраком человека, который через несколько недель исчезнет окончательно.

Мы кивнули Бьянке и вышли на улицу.

Она махнула рукой и снова растворилась в музыке.

Музыка всё ещё глухо долбила через стены клуба.

Санни закурил уже у заднего двора, прислонился к кирпичной стене и внимательно посмотрел на меня.

Ночной воздух был холоднее, чем я ожидал.

— Так. Что за мысли, дружище?

Я молчал несколько секунд.

Потом забрал у него сигарету и затянулся.

— Ты же знаешь, отец тебя не отпустит.

— Да, знаю. Попробовать можно.

Санни тихо усмехнулся, но как-то без радости.

— Один поедешь?

— Да.

Он покачал головой.

— Самоубийца.

Я усмехнулся.

— Возможно.

Санни смотрел на меня долго. Слишком долго для обычного разговора.

Будто пытался понять, в какой именно момент его лучший друг начал превращаться в человека, который добровольно идёт в пасть монстру.

— Ты реально хочешь туда попасть?

Я выдохнул дым в сторону.

— Я хочу понять, почему все их боятся.

— И ради этого готов сдохнуть?

— Если надо.

Санни выругался себе под нос.

Мне действительно было скучно.

Словно вся эта жизнь — университет, вечеринки, дорогие машины, разговоры ни о чём — слишком маленькая для того, что кипело у меня внутри.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказал я.

Санни нахмурился.

— Ну?

— Я ведь даже не уверен, что еду туда ради мести.

Он молчал.

Я усмехнулся и опустил взгляд на сигарету в своих руках.

— Часть меня просто хочет оказаться рядом с чем-то по-настоящему большим.

Санни медленно покачал головой.

— Ты псих.

— Возможно.

— Нет. Серьёзно, Джоно. Нормальные люди мечтают заработать денег, купить дом, жениться.

— А я?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— А ты смотришь на монстров так, будто хочешь стать одним из них.

Несколько секунд между нами стояла тишина.

Только музыка долбила за стеной клуба, да машины проезжали где-то совсем рядом.

Я вдруг понял, что Санни — единственный человек, который сейчас говорит со мной честно.

Не как с сыном Иллаи Стоуна.

Не как с будущим наследником.

А как с другом, которого боится потерять.

— Если всё пойдёт плохо, — тихо сказал он, — я всё равно прилечу за тобой, идиот.

Я впервые за вечер улыбнулся по-настоящему.

— Знаю.

Я ехал домой на такси.

Санни остался в клубе с Бьянкой.

Наверное, они всё ещё танцевали, смеялись, пили что-то дорогое и вредное, жили так, как должны жить люди в нашем возрасте.

Без мыслей о смерти. Без войн. Без ΚΡΑΤΟΣ.

Я смотрел в окно машины на ночной Лондон и думал о том, что где-то прямо сейчас существует целая система, о которой обычные люди даже не подозревают.

Люди едут домой после вечеринок, целуются на светофорах, выкладывают фотографии ужинов, ругаются из-за измен, строят планы на отпуск.

И даже не понимают, что в это же самое время кто-то где-то решает, кому жить, а кому исчезнуть.

Меня всегда поражало именно это.

Насколько близко могут существовать два разных мира.

В одном люди переживают, что им не ответили на сообщение.

В другом — тело могут никогда не найти.

Я откинул голову на сиденье и закрыл глаза.

Меня тянуло туда не только из-за мести.

Нет.

Месть была удобным оправданием.

Правда была хуже.

Я смотрел в окно машины и понимал: рядом с такими системами всё остальное начинает казаться ненастоящим.

И именно это пугало меня больше всего.

Потому что нормальный человек не должен смотреть в сторону монстров с таким интересом.

Я вдруг вспомнил Бьянку.

Как легко она смеялась сегодня. Как танцевала. Как смотрела на меня, будто во мне ещё осталось что-то живое.

И Санни.

Он ведь правда пытался меня остановить.

Только мы оба понимали — уже поздно.

Я слишком долго стоял рядом с краем, чтобы однажды не захотеть заглянуть вниз.

Машина остановилась на светофоре.

Я посмотрел на своё отражение в окне и вдруг поймал себя на странной мысли.

Мне было страшно не то, что я могу погибнуть рядом с ΚΡΑΤΟΣ.

Нет.

Меня пугало другое.

Что рядом с ними я наконец почувствую себя на своём месте.

И тогда уже никогда не смогу вернуться обратно.

Я собирался на этот разговор два дня.

Мать сразу поняла — что-то не так. Соло уехал в Нью-Йорк, и я остался с отцом и матерью один. Она знала: это ненадолго. Либо умела меня читать слишком хорошо, либо материнское сердце снова опережало события.