Журналы «Работница» и «Крестьянка» в решении «женского вопроса» в СССР в 1920–1930-е гг.

Бросьте, девки, хороводиться,В посиделках толку нет.Вы ступайте делегаткамиВ деревенский свой Совет[447].

Призыв стать делегаткой, чтобы защититься от рукоприкладства мужа, легко найти и в «Работнице»:

Лучше ты меня не трожь,Стану делегаткою»[448].

Частушки были очень популярны в «Работнице» и «Крестьянке» – этот жанр был хорошо знаком аудитории журнала. Частушки написаны с юмором, героиня частушек – уверенная в себе, ловкая и веселая, хорошо ориентированная в новых реалиях женщина. Вот, например, как в частушке обыгрываются названия новых органов власти, мало понятные неграмотной аудитории: в соседних куплетах фигурируют и женотдел, и «бабком». «Бабком» – творчество автора частушки, слово-гибрид, составленное из слов «баба» и «комитет» – комитет по женским вопросам. Героиня грозит мужу женотделом, а муж пьет и рвется «поучить жену».

Муженек прошел в фабком,А я в женотделе,И как силен наш «бабком»Покажем на деле.Начал муж было ругаться(С русской горькой одурел),Я сказала: «Будешь драться –Пожалуюсь в женотдел[449].

Пресса приводит примеры ожесточенной борьбы, которая разворачивалась в семьях женщин, решившихся на участие в общественной работе. Вот типичный пример: крестьянин Федор Смеюхов решил «не пускал свою жену на делегатские собрания и стал ее бить». Делегатки вызвали его и оштрафовали на 30 руб., он стал «пускать жену на собрания, а теперь опять не пускает. Агафья говорит ему: «Ты меня хоть убей, я все равно ходить на собрания буду». А он вдобавок и самогонщик»[450]. На вопрос депутаток, что делать, чтобы защитить Агафью, редакция советует принять резолюцию местного Совета или подать на мужа в «нарсуд, т. к. по закону он не имеет права запрещать жене ходить на собрание и тем более бить ее». Сопротивление мужей вызывало также желание жены учиться грамоте или профессии. Новый путь женщины во многих рассказах и очерках начинается с овладения грамотой[451].

Почему общественная работа или учеба женщины вызывала гнев мужа? Потому что он «не хочет уступить своей власти над женой»[452], потому что «мужчинам страсть не нравится, когда женская власть верх берет»[453]. Нельзя сказать, что женская печать совсем не отражала представления мужчин. Отражала, но с маркировкой «отсталый взгляд», «от темноты», «как в былые времена». Или сопротивление мужчин включению женщин в общественную и производственную сферу подавалось в печати как заведомо проигрышная позиция: в многочисленных рассказах женщины выходили победительницами в борьбе с мужским миром. Мужик заявлял: «Што за новый режим, мужиков бабам в подначалие отдавать? Где это видано, штоб баба в общественном деле умней мужика была?»[454], но вынужден был признать достижения героини. Женская печать активно убеждала, что совмещать общественную работу с семейной жизнью можно и нужно, однако ломка сознания шла очень медленно. Вот какие цифры приводит В. Мойрова: «в 1923 г. в СССР среди крестьянок – делегаток 55 тыс., членов Советов – более 2 тыс., членов волисполкомов по 4 губерниям – 84. В партию вступили: в Рязанской губернии – 9 крестьянок, в Пермской – 9, в Тверской – 3, в Киевской – 15, в Тульской – 17»[455]. Женская печать отвечала на такие показатели усилением агитации и пропаганды, подсказками путей изменения статуса женщины в деревне и в городе. Идеалом представлялось время, когда «быт уже не ограничен тесными стенами семейной ячейки, когда личная жизнь тесно переплетена с жизнью общественной, – женщина переносит свои хозяйственные навыки, свою внимательность и заботы к станку, в цех, в клуб, на любой участок общественной жизни»[456].

Вот типичный пример того, как строилась пропаганда нового образа жизни женщины, решившейся изменить свою жизнь: очерк Н. Алексеева «Мертвый хватает живого»[457] в рубрике «Старый враг в новом быту».

Очерк состоит из двух частей, в которых противопоставлены положительные и отрицательные примеры из быта рабочих Иванова. Объединяет эти части описание города: «Хорошо в Иванове, когда синими огоньками сверкает белая пелена снега…». Одна часть очерка озаглавлена «Революция родила новое», в ней собраны положительные примеры новой жизни работниц. Работница с красильной фабрики (фамилия ее не названа) «отучила мужа от пьянства, сама пошла в делегатки, создала образцовый порядок дома и… купила детям шашки. – «Теперь у меня ребята заняты, а я на собрании», – светло улыбается она»[458].

Таким судьбам противопоставляются другие – о них речь идет во второй части очерка с заголовком «Теперь революция, и чужих дел нет». В ней рассказывается о том, как мужнин «кулак опускается на плечи женщины, идущей к новой жизни». Примеры описаны без фамилий: работница, член совета, мать двоих детей. «У нее пьяный озорной муж, который нещадно бьет ее за общественную работу. Часто, придя с собрания, вместе с ребятишками она ночует по соседям». Автор очерка описывает два пути, которые есть у женщин: отступить, «горько сжав губы», или выйти победительницей «после жестокой борьбы, принося часто ей в жертву свое здоровье». Слово «развод» не упоминается, но этот вариант описан тоже: «Имея даже ребят, они разрывают навсегда с тем, кто попытался преградить их победный путь». В Иванове пока не было смертельных исходов этой борьбы, а приведен пример из «Рабочей газеты», когда в Донбассе муж убил общественницу, делегатку второго съезда работниц и крестьянок. «Зверство старого проклятого быта, который мстит за то, что гибель его уже записана на страницах истории». Посыл очерка – и рабочие коллективы, и профсоюз, и другие органы недостаточно активно вмешиваются, плохо помогают женщинам в их борьбе за новую жизнь.

На самом деле в очерке речь идет не о старом быте, а о старом укладе, о прежнем распределении ролей в семье и обществе. Ведь работающая женщина, всячески побуждаемая властью и партийными органами к общественной работе, обязательно начинает тяготиться бесправным положением в семье.

Почему мужья так агрессивно реагировали на участие жен в собраниях? Да, они не хотели помогать в домашних хлопотах, но ведь наверняка не в этом причина. Раскрепощение, о котором так много говорили в печати, могло означать неподчинение, неуважение и т. д. В траурной рамке помещена заметка о том, как на Дальнем Востоке, в селе под Владивостоком муж убил и себя, и жену – делегатку Марфу Ковальчук. Драма семьи описана подробно. Муж стыдил, ругал и бил Марфу, когда, уже имея двоих детей, она активно занималась общественной работой. Почти месяц добиралась она до Москвы на съезд работниц и крестьянок. После этого съезда муж избил ее и выгнал из дома. Марфа уехала во Владивосток, нашла работу, вернулась за дочкой, а муж убил ее и себя. Марфе было 33 года. Наследием «проклятого прошлого, грубым, звериным, мужским своеволием и произволом, что до сих пор живет в глубинах нашей темной и отсталой русской деревни» называет автор эту драму. «Погибла в борьбе за новую жизнь»[459] – так называлась заметка о том, как «зверь-муж» зарубил топором Лизу Куркину, коммунистку и делегатку, члена сельсовета. Можно еще найти подобные примеры[460], они напоминают о том, что в реальной жизни социальные реформы велись методами революций и Гражданской войны.

В «Бабьей песне», опубликованной в «Работнице» в 1925 г., высказано типичное для женского журнала убеждение, что свободу в первую очередь надо завоевать от мужчин. И хотя пропагандисты разъясняли советским женщинам, что главный враг у них с мужчинами общий – это мировой капитализм, с которым надо сообща бороться, в сознании большинства женщин идея освобождения и раскрепощения все же связана с тем, что ближе и понятнее – изменением отношения к женщине в обществе, с ее новым социальным статусом.

Ну-ка, бабы, при вперед. Напирай-ка!Наша сила, знать, берет: мы – хозяйки.Уж довольно мужику править бабой,Хошь цени, а хошь бракуй, да не лапай!Тьфу теперь на мужнин гнев, на бесчинства,Нынче с женским наравне пол мужицкий.Есть теперь у нас Совет – наш заступник,Если муж по голове бабу стукнет.В кабале у мужиков долги годыЖдали красных мы деньков да свободы.Ой, спасибо Ильичу! Дал нам волю!Ну теперь уж карачун горькой доле!Чуть что – мы и в исполком мужиков-то:Не гордися пиджаком перед кофтой[461].

Тезис «Мы – хозяйки» означает победу в многовековой борьбе с мужчиной за лидерство. Иногда эта победа утверждалась силой: героини публикаций могли пустить в ход и молоток, и вилы; «наскочит когда, я сама скалку в руки: смотри, так вот и тресну!.. Присмирели мужики наши»[462]. «Неужели равноправие бабы в том, чтобы она угощала ухватом мужика», – жалуется пострадавший муж в женотдел[463]. В дискуссии о женщинах на постах руководителей деревни высказано такое мнение о мужчинах: «Голова у них крепка да ума-то меньше нашего. Падки они на всякие соблазны, на пьянку, на разврат, на растраты»[464].

Н. К. Крупская с иронией писала о том, что «часто у нас бывают разделения на «две нации». Раз как-то приехали колхозницы и говорят: «У нас колхоз только женский, мы в колхоз мужчин не пускаем». Я их, смеясь, спрашиваю: «Что у вас две нации, что ли: мужчины и женщины?». Засмеялись и они»[465].

Пропагандистские приемы классовой борьбы (агрессивные нападки, создание негативного образа, навешивание ярлыков) переносятся на пропаганду идей женского равноправия. «Женский вопрос» часто превращался в борьбу против мужчин – ведь нужен был образ врага, который мешает равноправию. Казалось бы, что плохого в равенстве? Но ситуация борьбы, конфронтации не предполагает взаимоприемлемого решения, а требует победы одной стороны и поражения другой. Агрессивная пропаганда способствовала более быстрому разрушению патриархальной семьи, отношений между супругами, поколениями, вела к негативным последствиям, которые сказывались и спустя десятилетия.

Подход к мужчинам как к врагам не соответствовал задачам партийной пропаганды сплотить пролетариат и крестьянство без разделения по половому признаку. Однако женская пресса постоянно возвращается к этой теме, трактуя тему борьбы женщин с мужским миром под лозунгом «Победить любой ценой».

Супружество часто называется в печати «горькой долей» работницы, неволей, от которой женщин спас Ленин – «дал волю». Так же рисуется жизнь крестьянки в замужестве: «И мужу грубому веками ты отдавалась в кабалу», «прозябала в неволе – в неволе был родимый край». Октябрьская революция названа «грозовой», женщина «потянулась жадно к свету, с мужчиной равная в правах», она уже пять лет дышит «грудью полной» и собирается править «советским кораблем»[466]. Свобода, воля – без расшифровки, что вкладывается в эти понятия – превращаются в метафору. Борьба за свободу – одна из транслируемых в печати новых ценностей. Причем оба понятия равноценны по важности: нужна и «борьба», и «свобода».

В женской прессе активно формировалось негативное отношение к традиционным семейным отношениям. Внедрение в сознание женской аудитории образа «семья как кабала» активно шло в начале 1920-х гг. Этот образ поддерживался в многочисленных публикациях в различных аспектах. Публикации в рубрике «Почтовый ящик» в журнале «Работница» позволяют проследить отклик аудитории на такую трактовку семейной жизни. В 1923 г. в подборке писем опубликовано письмо, про которое редакция пишет, что «читательница рассуждает правильно»: «При капиталистическом строе работница, кроме работы на фабрике, за станком несет добавочный каторжный труд по уходу за детьми и за хозяйством. Она не только рожает и кормит, она стряпает, стирает, штопает и пр.»[467]. Семейная жизнь часто описывалась в таком ключе: жена терпит побои изверга-мужа «с тупой и унизительной покорностью», «в нашей семье еще живы самые отсталые, старые, рабские привычки»[468], семья – это побои и издевательства и т. д. Чаще всего избавлением от такой семьи становится развод.

В печати укоренялось представление, что «не от хорошей жизни уходит она от мужа, который и сам бьет, и свекрови позволяет измываться над женой»[469]. Этой картине противопоставляется жизнь женщины после развода: «Наша семья преобразилась и сама я почувствовала себя человеком! …Я не сижу сложа руки: подрабатываю стиркой белья и взялась за общественную работу. Теперь я всем женщинам буду советовать не хныкать, не бояться разводов: ведь у нас, женщин, есть огромная поддержка – это советские законы»[470].

Вопросы семьи обсуждались на совещании работниц и домохозяек, созванном редакциями «Рабочей газеты» и «Работницы» в 1929 г., читательниц просили высказаться по следующим вопросам:

• Отчего происходят семейные неурядицы?

• Кто виноват в этом: мужчина или женщина, или виноваты старые формы семейного уклада, несовместимые с новой жизнью?

• Как изжить семейные неурядицы? Достаточно ли только организации быта на новых началах, как предлагается в статье, или нужны еще какие-либо меры для укрепления семьи. Какие именно?[471]

Женщины обсуждали рост разводов, обвиняли в этом «большую свободу брака», говорили о несходстве характеров, приводили в пример свои семьи. В рассказах работниц описан конфликт их представлений, сложившихся под влиянием публикаций журнала, и реального положения дел в семье. Работница тов. Ф. рассказывает: «Раньше больше нужды было, а жили мы душа в душу, всегда вместе, вместе ходили в церковь. Во дворе нас семь лет считали примерными супругами, а на восьмой – разрыв. Я занимаюсь общественной работой, а муж кричит: «Ты стала неряхой, тебя дома никогда нет». Ему приходится готовить обед, вести хозяйство. Мне некогда с ним гулять, ходить в театр. В будни я занята, в праздники стирка, уборка, шитье. И вот: обедаем – ругаемся, идем куда – ругаемся, ложимся – ругаемся. Теперь вопрос стоит так – или я должна отдаться семье, что понизит мой культурный уровень, или же я должна расти, а это значит, что моя семья разобьется».

Еще один пример: работница Зорич рассказала, что поступила на фабрику, вступила в партию, втянулась в общественную работу. А муж «от общественной жизни отошел, ничем не интересуется, газет не читает». Дома начались скандалы, муж требовал, чтобы она ушла из партии. Но работница говорит: «Партия меня многому научила, научила быть человеком, поэтому она мне дорога. Дорог и муж …Но все-таки я лучше мужа оставлю, а из партии не уйду…».

Журналист пишет, что «вырвавшись раз из домашней кабалы женщина не вернется в эту кабалу снова, как бы ни тяжело было расстаться с мужем»[472]. Все семейные конфликты сводятся к выбору «домашняя каторга» или общественная (партийная) работа. О проблемах в отношениях, в сексуальной жизни журналисты и читательницы не пишут никогда. Выход для всех конфликтов предлагается в создании общественных столовых, прачечных и пр., в разделении домашних обязанностей поровну. Семейные конфликты решаются в духе классовой борьбы: «перевоспитание» мужа или развод. Целью таких публикаций было поддержать женщин в их стремлении «сбросить ярмо» бытовых проблем, а не «укрепление» семьи.

Дискуссию в «Работнице» вызвало письмо[473] читательницы-коммунистки А., которая не знала о том, что ее муж был осужден в годы войны за растрату. Героиню исключили из партии и обвинили в том, что она «засоряла партию», ей «предлагают развестись с мужем», но она не хочет «отнимать у детей хорошего отца». Вопрос читательницы к журналу: можно ли «продолжать совместную жизнь с мужем и отцом моих детей»? Комсомолка Гаганова высказала мнение, что «комсомолка и партийка, вступая в брак, ответственна не только за себя, но отвечает и перед организацией»[474]. Работницы решили, что дальше А. должна «стараться мужа своего держать под строгим надзором и направлять его работу и мысль по правильному руслу». Вот наглядный пример того, как в семейном укладе пропагандировались неравноправные, изломанные отношения мужа и жены, один из которых должен контролировать и изменять «мысли» другого.

Особое отношение к семье формировалось у женщин – членов партии: партия для них стояла на первом месте, как и обязанности коммуниста, а не жены. В пример можно привести очерк «Выше»[475]. Член партии, следователь нарсуда в Качуге Алексеев после работы едет в соседний городок, «кутит там в компании чужих людей-торговцев, спекулянтов». У Алексеева два лица: одно – партиец, другой – «разложенец». «Жена…, нет, член партии Алексеева» спорила с мужем, уговаривала, требовала прекратить гулянки.

Журналист пишет: «Мы не знаем, сколько ночей не спала Алексеева, думая о муже-коммунисте, мы не знаем о ее переживаниях, мы можем лишь догадываться, как в Алексеевой боролись женщина и коммунистка». И жена решила «побороть в себе чувства жены-друга, побороть в себе женщину». Она выступила на заседании пленума райкома партии и разоблачила своего мужа-коммуниста: «Разложение, болезнь мужа вскрыла твердыми и острыми словами… Коммунистка обличала, бичевала мужа – настоящая работница и коммунистка!..Алексеева своим шагом показала, что жизнь общественная для новой женщины непоколебимо выше личной привязанности и семейной жизни». Эта история рассматривается журналистом как пример для подражания. В нем, помимо всего, проявлено и отношение к семье как к второстепенной и далеко не личной сфере жизни человека. Подобные примеры позволяют говорить о деконструкции семьи в этот период.

Идея, что супруга или супругу можно и нужно «перевоспитывать», активно пропагандировалась в печати. Типичным можно считать рассказ «Егор и Матрена»[476]. Муж замахнулся на жену, назвал ее «шишига» и «фефела», а она решила больше не терпеть побои и оскорбления, не быть больше «его псом». С помощью сельсовета она разделила имущество и переселилась к сестре. Противостояние продолжалось и в труде: Матрена стала звеньевой, ударницей, а Егор – передовым пахарем. Слава к Матрене пришла «как яркая, цветистая и радостная весна». Егор «понял» свои ошибки и попросил прощения у жены за то, что «зверь был лютый и изверг»[477]. Таков счастливый финал рассказа о перевоспитании мужа путем угрозы развода и трудового соревнования.

В женской печати антирелигиозная пропаганда логично встраивалась в тему семьи и реформы уклада. Отдельное тематическое направление представляет антирелигиозная агитация среди женщин. Женская аудитория требует особого подхода, ее интересуют темы «не отвлеченного характера», «верующая женщина ни капельки не расположена относиться к мужу своему так, как учат всякого рода «отцы церкви», – пишет В. Сарабьянов в «Практических указаниях агитатору»[478]. Постоянное присутствие антирелигиозной пропаганды в том или ином виде в «Крестьянке» и «Работнице» отмечается на протяжении 1920-х гг. В 1930-е гг. эта тема появляется в журналах значительно реже, ее актуальность снижается.

Женская пресса рассказывала о новых праздниках, об октябринах детей, противопоставляя их привычным церковным[479] праздникам и обрядам. Часто антирелигиозная тематика присутствовала в частушках:

Не ходи, Матреш, к попу,Мы теперь не дети,А влюбилася в кого,Распишись в Совете[480].

Все, что связано с религиозными обрядами, позиционировалось как «отсталость», «суеверие», «косность». Новые традиции и даже новые имена для детей активно обыгрывались в частушках:

Одурела ты, Арина,Дочь назвала Октябрина,Взгляд твой что ли ослеплен?Разве в святцах нет имен?Отвяжись ты, Парасковья,И по святцам, на здоровье,Называй своих ребят:Куплий, Савва или Панкрат,Мокродула, Секлетея,Фекла, Дарья иль Матрена…Я ж свободе ОктябрюСвою девочку дарю[481].

Рассказ В. Полянского «Кто виноват?»[482] с подзаголовком «Уральская быль» – пример наиболее показательной публикации на тему борьбы с религией, дающей, кроме того, и представление о различных аспектах деконструкции семьи в 1920-х гг.

Рабочий Глазырин, коммунист с 1917 г., убил собственную новорожденную дочь потому, что жена ее окрестила. Рассказ ведется от лица Глазырина, который «два года тому назад начал выписывать газету «Безбожник», и до того времени человек нерелигиозный, я стал углублять свое безбожие и, самое главное, – стал пропагандировать безбожничество среди рабочих завода»[483]. Он устраивал октябрины и настоял, чтобы сына его друга назвали «Великий Труд», хотел назвать своего сына «Вил» в честь В. И. Ленина. Но родилась девочка, жена не хотела давать ей «нечеловеческое имя» и крестила ее. На крестинах Глазырин напился, потому что «понял, что старый рабочий, твердый коммунист, ярый безбожник Глазырин умер, вместо него стал жить гадкий, плесневелый слизняк»[484]. Когда гости ушли, он подошел к печке, где лежал ребенок, и ударил его кулаком. Ребенок умер, Глазырин решил похоронить его тайно, бросил «трупик в реку», а утром пошел на работу. В последнем слове на суде Глазырин сказал: «Гадкий я человек, преступный… Но может не один я виноват в этом страшном преступлении, может быть, часть вины лежит и на тех, кто сейчас стоит за моей спиной и проливает крокодиловы слезы». Суд вынес приговор – 5 лет лишения свободы, но понизил срок наказания до одного года.

Журнал «Работница» задал читательницам такие вопросы:

1. Почему Глазырин убил ребенка?

2. Как должен был поступить Глазырин?

3. Виновна ли жена, ее родственники и «кумушки» в преступлении Глазырина?

Рассказ очень заинтересовал читательниц, они активно участвовали в обсуждении. Работницы фабрики «Розы Люксембург» даже инсценировали суд над рабочим Глазыриным и провели его в своем фабричном клубе. Обзоры писем публиковались в журнале несколько раз.

Что написали работницы в обвинение Глазырина[485]:

• Глазырин безвольный человек, не сумел воспитать в себе борца с бытовыми предрассудками.

• Работница Никульшина (Москва) считает Глазырина плохим коммунистом: «Если с женой трудно было справиться, он должен был развестись с ней или заявить в комячейку о том, что пока он бессилен бороться с женой».

• Работница Скорупская из Нежина считает, что Глазырин прилагал мало усилий, чтобы перевоспитать жену, «ведь перевоспитываются же у нас тысячи и десятки тысяч работниц и крестьянок», нужно было не перед рождением ребенка взяться за воспитание жены, а постоянно руководить ею.

• Ученица техникума Солорова думает, что Глазырину нужно было прогнать пьяных родственников и октябрить ребенка даже после крещения. А потом разойтись с женой, которая не понимает его, …самому воспитать ребенка.

• Работницы удивляются, как сознательный рабочий-коммунист не разошелся с такой мещанкой-женой[486].

Что пишут работницы в оправдание Глазырина:

• «Ошибка Глазырина в том, что он женился не на комсомолке или коммунистке, которая была бы ему товарищем и другом, а на мещанке…».

Что пишут работницы в оправдание жены:

• «Она не поборола того, что с детства было ей привито. Жена – жертва темной, несознательной среды. Наша задача – вывести таких из темноты и суеверий на правильный путь, воспитать их, а тогда и обвинять».

Что пишут работницы в обвинение жены:

• «На преступления, на взяточничество толкают жены-мещанки своих мужей, в которых видят не друга и товарища, а толстый карман. Нельзя гладить их по головке и оправдывать, ссылаясь на несознательную окружающую среду»[487].

Итоги этой дискуссии подвела С. Н. Смидович[488], одна из руководительниц Женотдела ЦК партии. Она высказала именно ту точку зрения редакции и Женотдела по широкому кругу проблем семейных отношений, которая представлена в многочисленных публикациях женской печати:

• «Преступление Глазырина явилось следствием его неправильного, некоммунистического отношения к женщине. Жена – мещанка, полюбившаяся ему как женщина-самка, в которой он даже и не постарался разобраться, как в коммунисте и товарище».

• «Правы те работницы, которые в своих письмах отмечали, что Глазырин слишком мало внимания уделял настоящему, глубокому перевоспитанию своей жены».

• «Не надо было пролетарию Глазырину уподобляться истеричной барышне: нервы, мол, не выдержали в серьезную минуту».

• «Глазырин говорит, что любил и сейчас любит жену. А позвольте спросить, за что же вы ее так крепко любите? Друг она вам, товарищ по борьбе? Что привлекло вас так сильно к ней, несмотря на все случившееся, на ее склонность к мракобесию, к попам, к кумушкам? Загляните в себя поглубже и сознайтесь: любите вы в ней самку. Самку, жену, домашнюю хозяйку искали вы в ней, а не человека, друга, товарища».

• «Не коммунист, а мещанин Глазырин в своей личной жизни… Не хватает у него настоящего пролетарского, коммунистического чутья».

• «Рассказ называется «Уральская быль», значит Глазырин – живое лицо, не герой рассказа. Большую, глубокую коммунистическую работу придется проделать ему над собой, чтобы изжить все некоммунистическое, мещанское, что держит его в своих цепких лапах»[489].

Тема разводов часто обсуждалась на страницах женских журналов. Читательницы активно высказывались на эту важную для них тему. Чаще всего они предлагали:

• Не давать развода без согласия второй стороны.

• Выявить причины развода, они должны быть уважительные.

• Найти сторону, виновную в разводе, и сурово наказать.

• Развод давать только там, где регистрировали брак.

Понятно, что цель женщин – усложнить развод и обеспечить свои экономические интересы. Журналист разъясняет, что эта позиция неправильная, т. к. «когда женщина наравне с мужчиной вовлекается в строительство, рассматривать женщину только как жену при муже… мы не можем. Женщина не только на словах, но и на деле должна быть равноправной мужчине и идти с ним в ногу. Тех, кто гнусно поступает с женщиной, бросая ее на произвол судьбы с ребенком, советское государство сумеет одернуть»[490]. Наряду с подобными дискуссиями женщинам показывали положительные примеры. Молодая женщина, счастливая в браке, подала в суд на бывшего сожителя, который бросил ее, узнав, что она беременна. В очерке нарисована новая советская семья, построенная на любви, других мотивов нет и быть не может. Муж рассказывает: «Мы ведь любим… У нее нет …расчетов. Мы живем просто, хорошо… Она работает, я работаю. Мы делим все: и труд и жизнь. И мы ничего не ищем»[491]. Суд затеян, чтобы показать «истинное» лицо отрицательного героя и обязать его платить алименты в наказание за «несоветское поведение».