Овод

Город, сотканный из серости заводов и смрада безысходности, стал сценой для его игры. Молодой поэт, чьи рыжие кудри, словно пламя, развевались на ветру, а голубые глаза впитывали, как губка, всю боль этого мира, бродил по его улицам. Он был высок, среднего телосложения, хорош собой – само воплощение мрачной романтики в чёрном пальто, чёрной водолазке, чёрных брюках и сапогах, облачённый в чёрные перчатки, словно для того, чтобы не оставить следов на холсте этой грязной жизни.

Он спускался в самое чрево города, туда, где гудели станки, словно исполинские механические звери, а лица рабочих были высечены из камня усталости и отчаяния. Туда, где день сливался с ночью в нескончаемом гуле машин, где трудились все – от мала до велика. Мужчины, их спины согнуты под тяжестью непосильного труда, с лицами, изборождёнными морщинами усталости и копоти, поднимали тяжести, управляли станками, вдыхали едкие испарения. Их руки, мозолистые и сильные, были единственным инструментом, которым они владели, единственным способом заработать крохи на пропитание. Их пот, смешиваясь с машинным маслом и пылью, становился частью этого отчаянного производства.

Женщины, их плечи поджаты от вечной заботы и усталости, несли на себе двойную ношу. Днём они стояли у конвейеров, собирая детали, выполняли монотонную, изнурительную работу, требующую точности и терпения. Их пальцы, изящные, но тоже покрытые мозолями, порхали над деталями с поразительной скоростью, отбивая ритм уходящей жизни. А вечером, едва переступив порог дома, они снова принимались за работу – готовка, уборка, уход за детьми. Их глаза, часто потухшие от бессонницы и забот, всё ещё сохраняли искорку нежности, но всё чаще в них мелькало отчаяние.

Даже дети, чьи дни должны были быть наполнены играми и смехом, здесь были обречены на труд. Маленькие, худенькие, с большими, всё понимающими глазами, они выполняли поручения. Бегали по цехам. Приносили инструменты. Помогали взрослым там, где требовались ловкие, маленькие пальцы. Их смех звучал редко, приглушённый общей атмосферой, и чаще напоминал вспышки света в кромешной тьме. Они учились не буквам, а расписанию смен, не сказкам, а историям о пролетариате.

А старики, чьи силы были на исходе, тоже не находили покоя. Те, кто ещё мог держать в руках инструмент, продолжали работать, медленно, но упорно, чтобы не лишиться крошечной пенсии. Те, кто уже не мог, сидели у окон, глядя на дым заводских труб, вспоминая времена, когда, возможно, всё было иначе. Они были живыми свидетелями истории этого города, носителями памяти о прошлом, которое теперь казалось таким далёким и несбыточным. Их морщинистые руки, покрытые пигментными пятнами, тихо лежали на коленях, но в глазах ещё тлели угольки былой жизни, угасая вместе с последними лучами солнца, пробивающимися сквозь грязные окна.

Парень разгуливал легкой походкой. На лице его было спокойствие, но и блестели хитро глаза. Все, от стариков до детей, жаловались ему, выговаривали всё то, что накопилось у них на душе, будто этот парень – Бог, ангел хранитель и единственный свет в окне.

«Эх, парень… не дай бог тебе так работать. Это ведь не жизнь, а каторга. Каждый день одно и то же: подъем до темноты, в цеху – смрад, грохот, пот льет градом. Руки уже не чувствуют, но всё равно крутишь, тащишь. А зарплата? Ты бы видел, сколько мы получаем. На хлеб и то не всегда хватает. А начальство? Им лишь бы план гнали. О людях никто не думает. Вчера Иванов упал. Так его тут же заменили, будто и не было человека. Вот такая у нас тут жизнь», – выдыхал тяжело мужчина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.