Эхо сквозь века

Марк промолчал. Оправдываться перед человеком, который читает тебя по дыханию, по движению мышц, по ритму моргания, бессмысленно. Фома был солдатом. Даже став монахом, он остался наблюдателем поля боя. Он видел то, что другие не хотели видеть.

— Я не знаю, что с тобой случилось после лихорадки, брат, — продолжил Фома. Он поставил плошку на пол. Свет метнулся по стенам, исказив его лицо, сделав глаза глубокими провалами, полными тьмы. — Но я знаю, что ты пойдёшь вниз. К карцеру. Я видел твои глаза. В них не было страха наказания. В них была боль потери. Боль, которую я узнаю. И если ты пойдёшь один, тебя схватят до того, как ты ступишь на первую ступеньку лестницы. Тебя убьют. Или сожгут вместе с ней. Как еретика. Как пособника дьявола.

— Почему ты… — начал Марк. Голос вышел хриплым, сухим, как шелест сухой листвы.— Потому что я трус, — перебил Фома. Слово упало между ними, как тяжёлый камень, брошенный в колодец, вызывая эхо, которое расходилось кругами. — Я говорил тебе заткнуть рот. Говорил, что Игумения права. Говорил, что огонь очистит нас. Но моя мать была травницей. До того, как её сожгли в моём родном селе, когда мне было десять лет. Она лечила людей корой ивы. Лечила детей от лихорадки. Лечила стариков от боли в суставах. А они сказали, что она пила кровь младенцев. Что она заключила pactum с дьяволом, чтобы урожай был лучше, чтобы скот не дох. Я стоял и смотрел. Из толпы. Мне было страшно. Я боялся, что если заступлюсь, сожгут и меня. И я ничего не сделал. Я стоял и молчал. И этот молчание горит во мне каждую ночь.

Фома опустился на корточки рядом с Марком. Его большие, узловатые руки легли на колени. Руки, которые знали, как держать меч, как копать землю, как ломать кости.— Я не спасу её ради тебя, Матвей. И не ради Бога. Бог молчит уже месяц. Бог отвернулся от нас. Я спасу её, потому что если сегодня снова буду стоять и смотреть, то завтра сам лягу в эту сырую землю. И мне будет нечего сказать Ему, когда Он спросит: «Почему ты молчал? Почему ты позволил сжечь невиновную?». Одевайся. У нас мало времени. До рассвета два часа. Два часа, чтобы успеть туда и обратно. Или умереть.

Он бросил Марку связку ключей. Тяжёлых, железных, покрытых ржавчиной, связанных грубой верёвкой, которая пахла потом и страхом.— Откуда? — выдохнул Марк, глядя на холодный металл, который блестел в тусклом свете плошки.— Ключник мёртв уже два дня. Чума. Я снял их, пока его тело ещё не остывало и не начало разлагаться, пока мухи не успели отложить яйца. Идём. Пока я не передумал. Пока мой страх не стал сильнее моей совести.

Они вышли в коридор. Вязкий, давящий ритм монастырской ночи обволакивал их. Шаги гасли в толстом слое пыли и соломы, разбросанной по коридорам, чтобы впитывать грязь и запахи больных. Воздух становился плотнее с каждым пролётом лестницы. Если наверху пахло ладаном и болезнью, то здесь, спускаясь в брюхо здания, царил запах сырой земли, крысиного помёта, плесени и древнего, застоявшегося страха. Этот запах был физическим. Он лип к коже, забивал ноздри, вызывал тошноту, желание выблевать всё, что было в желудке.

Фома шёл впереди. Широкая спина заслоняла тусклый свет плошки. Он двигался не как монах, привыкший к тишине и плавности движений, а как солдат — точно рассчитывая каждый шаг, проверяя доски пола на скрип, прислушиваясь к эхо своих сандалий, к каждому шороху в темноте. Марк следовал за ним, цепляясь за влажные стены. Камень был мокрым, покрытым скользкой слизью мха и грибков, которые жили здесь веками, питаясь сыростью и смертью.

Они миновали кухню, где в остывших очагах мерцали красные угли, похожие на глаза зверей в темноте, наблюдающих за ними. Миновали винный погреб, откуда тянуло кислым, перебродившим запахом пролитого вина и гниющих яблок, запахом праздника, который давно закончился. Спускались всё ниже. Лестница сузилась, превратившись в узкую щель в камне, где двум людям было тесно идти рядом. Потолок опустился так, что Фоме приходилось пригибать голову, чтобы не удариться макушкой о свод, чтобы не поднять шума.

Внизу, перед тяжёлой дверью с узким зарешеченным окном, сидели двое. Послушники. Совсем мальчишки, лет пятнадцати, закутанные в старые, дырявые одеяла. Они дремали, привалившись друг к другу, головы склонены на груди, руки безвольно лежали на коленях. Рядом с ними лежали дубины — простые, грубо обтёсанные палки, которыми можно было сломать череп одним ударом.

Фома остановился. Обернулся к Марку. Приложил палец к губам. Затем достал из-под рясы маленький глиняный кувшинчик. Открыл пробку. Запах ударил в нос — резкий, одурманивающий, сладковато-терпкий. Сонное зелье? Валериана? Мак? Смесь трав, которые знала мать Фомы. Травы, которые усыпляли боль, усыпляли страх, усыпляли совесть.

Фома смочил тряпку жидкостью из кувшина. Подошёл бесшумно, как тень, как призрак, к спящим мальчикам. Положил мокрую ткань им на лица. Те дёрнулись во сне, вздохнули глубоко, втягивая пары, и обмякли окончательно. Их дыхание стало ровным, тяжёлым, глубоким. Они не проснутся часами.

Фома махнул Марку. Руки Марка дрожали, когда он выбирал ключ из связки. Первый — большой, ржавый, похожий на паука — не подошёл. Второй, поменьше, вошёл в скважину с трудом, со скрипом, как будто металл сопротивлялся. Марк повернул его. Замок провернулся с противным, сухим скрежетом металла о металл, от которого Марк зажмурился, ожидая криков сверху, шагов стражи, шума, тревоги. Но тишина осталась вязкой, нетронутой. Только эхо скрежета пробежало по каменным стенам, затихая в темноте, как последний вздох умирающего.

Замок поддался. Дверь качнулась внутрь, открывая чёрный прямоугольник проёма, из которого пахнуло холодом и чем-то ещё. Чем-то живым.

Карцер был не комнатой. Это была дыра в земле, выложенная грубым, неотёсанным камнем, высотой не больше четырёх футов. Стоять в полный рост невозможно. Нужно было согнуться, стать меньше, незаметнее. Пахло здесь иначе, чем в коридорах. Не смертью. Не болезнью. Живым, горячим, испуганным телом. И травами. Даже сквозь смрад сырости, плесени и человеческих экскрементов пробивался слабый, почти неуловимый аромат — полынь, мята, зверобой. Запах жизни, которая сопротивляется. Запах надежды, которая ещё не умерла.

В углу, на голом каменном полу, свернувшись в тугой ком, лежала фигура. Маленькая, хрупкая, кажущаяся беспомощной в этой каменной клетке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.