ОТВАЖНАЯ СЕМЁРКА и призрак старой пристани

Глава 3. Список подозреваемых

— Так, — сказала Маша. — Все в сарай. Быстро.

— А обед? — спросил Гриша.

— Обед в сарае.

— Это меняет дело.

Они шли по улице гуськом: Маша впереди, за ней Тимка с блокнотом, за Тимкой Лёшка с развязанными шнурками, за Лёшкой Гриша с кульком сухарей, за Гришей Поля и Вера, а Севка замыкал шествие и по дороге считал заборные столбы.

Бублик бежал рядом и по дороге пописал на все столбы, до которых мог дотянуться. До большинства не мог, но старался.

В сарае было душно и пахло нагретым деревом. Маша открыла обе створки двери, встала у стола и хлопнула ладонью.

— Итак. Собрание по делу. — Она вытащила из-под стола большой потрёпанный блокнот. На обложке было написано печатными буквами: «ЖУРНАЛ НАХОДОК». — Тимка, пиши.

— Я всегда пишу, — сказал Тимка и устроился на подоконнике.

— Начнём с того, что мы знаем. Знаем мы вот что. — Маша загибала пальцы. — Первое: из склада пропали два фонаря. Второе: склад заперт, окно с решёткой, в решётке новый гвоздь. Третье: следы ходили туда-обратно дважды. Четвёртое: под полкой, где стоял фонарь, белая крошка, похожая на гипс. Пятое: у пристани по ночам видят огонёк, и люди говорят про призрака.

— Про призрака говорят люди, которые ничего не видели, — сказал Лёшка.

— Про призрака говорят люди, которые боятся, — сказала Поля.

— Это одно и то же.

— Не одно!

— Тише. — Маша подняла руку. — Теперь список. Тимка, пиши список подозреваемых.

Тимка перевернул страницу и написал сверху:

«ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ».

— Первый, — сказала Маша. — Митрич.

Все замолчали.

— Ну, потому что у него ключ, — сказала Маша. — И потому что он сказал «пропал один», а пропали два. И потому что он ворчит.

— Ворчит не значит ворует, — сказал Гриша.

— Я не говорю, что он вор. Я говорю: надо проверить.

— Он нам яблоки дал, — сказала Поля тихо.

— Яблоки не оправдание, — сказал Лёшка. — Но и не обвинение.

— Второй, — сказала Маша. — Дядя Гоша.

— О! — Вера подняла палец. — Наконец-то.

— Почему Гоша? — спросил Гриша. — Он сухари дал.

— Он слишком добрый, — сказала Вера. — Знаешь, кто так улыбается? Тот, кто хочет, чтобы его не подозревали.

— Так можно сказать про любого, — возразил Лёшка. — Вон, Пал Палыч тоже добрый.

— Пал Палыч не улыбается, — сказала Вера. — Пал Палыч хмурится. Это честнее.

— Третий, — сказала Маша. — Кто-то чужой. Приезжий. Кто угодно.

— Это не подозреваемый, — сказал Лёшка. — Это

«кто-то».

— Это тоже подозреваемый. Просто мы его не знаем.

— Тогда добавь ещё призрака, — фыркнул Лёшка.

— Добавляй, — сказала Маша спокойно. — Пусть будет.

Тимка аккуратно вывел:

1. Митрич

2. Дядя Гоша

3. Кто-то приезжий

4. Призрак (на всякий случай)

— С призраком глупо, — сказал Лёшка.

— А вдруг? — сказала Поля.

— Поля, призраков не бывает.

— А вдруг?

— Не бывает!

— А если бывает и мы его не написали в список? Тогда что?

Лёшка открыл рот, чтобы ответить, и не нашёл что.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет призрак. Хотя это стыд.

Бублик в это время влез под стол и что-то там грыз. Гриша заглянул под стол и застонал: Бублик грыз его кроссовок.

— Бублик! Это же левый!

Бублик посмотрел на него с любовью и продолжил.

— Он у тебя правый уже сгрыз, — сказала Вера. — Он коллекционер.

— Он не коллекционер, он вредитель!

Гриша вытащил кроссовок из-под стола, осмотрел его и очень аккуратно поставил на полку, повыше. Бублик проводил его взглядом, полным надежды.

— Ладно, — сказала Маша. — Теперь версии. По-настоящему. Кто-то, Тимка, пиши.

Тимка уже прикусил карандаш.

— Версия первая, — сказала Маша. — Митрич сам всё это делает. У него есть ключ. Он старый, ему тяжело, ему нужны деньги, а фонари старинные. Он выносит их по одному и продаёт.

— Но зачем ему говорить, что пропал один, если пропали два? — спросил Севка.

— Потому что он хитрый. Он прячет второй пропавший. Чтобы никто не догадался, что он ворует сразу по два.

Севка подумал и кивнул.

— Логично, — сказал он. — Но неправильно.

— Почему неправильно?

— Потому что он расстроился. По-настоящему. — Севка пожал плечами. — Когда человек врёт, он смотрит не туда. Митрич смотрел на крюк. И он крякал.

— Он всегда крякает.

— Не всегда, — сказал Севка. — Но часто. Я посчитал: за десять минут — семь раз. Из них три — когда говорил про второй фонарь.

Все уставились на Севку.

— Ты считал, сколько раз старик крякнул? — спросил Лёшка.

— Ага.

— Ну ты и... — Лёшка поискал слово. — Ну ты и Севка.

— Спасибо, — сказал Севка серьёзно.

— Версия вторая, — сказала Маша. — Дядя Гоша.

— Почему? — спросил Гриша.

— Потому что он первый сказал про призрака, — сказала Маша. — Я подумала: зачем человеку пугать весь посёлок призраком? Чтобы никто не ходил ночью к пристани. А если никто не ходит, можно спокойно делать что хочешь.

— Так это же он просто болтает, — сказал Гриша.

— А Бублик на него рычал, — сказала Поля.

— Бублик рычал на почтальона.

— Почтальон ему один раз на хвост наступил. Это навсегда.

— Версия третья, — сказала Маша. — Кто-то приезжий. Например, из города. У него есть ключ, который он подобрал, или он вскрыл замок и закрыл обратно. И он вывозит фонари на лодке.

— На лодке? — заинтересовался Тимка. — Это интересно. Если на лодке, то где он её ставит?

— У пристани.

— У пристани все лодки на виду.

— Ночью не на виду.

— Ночью тоже на виду, если ты стоишь на мостках.

Маша задумалась.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда ночью на мостках будет стоять кто-то из нас. — Она посмотрела по кругу. — Ночная вахта. Вера, ты самая быстрая. Если что — бежишь за помощью.

— Ясно, — сказала Вера. — Я побегу.

— Я пойду с Верой, — сказал Лёшка.

Все удивились. Лёшка никогда не вызывался первым.

— Почему? — спросила Маша.

— Потому что я не верю в это дело, — сказал Лёшка. — И хочу убедиться, что там ничего нет.

— А если там что-то есть?

— Тогда я первый скажу «я был неправ».

— «Нам придётся тебя спасать» — так ты хотел сказать? — уточнила Вера.

— Я хотел сказать «я был неправ».

— Хорошо. — Маша кивнула. — Я тоже иду. Тимка, Гриша, вы остаётесь у сарая, вы будете в резерве. Севка...

— Я пойду считать лодки, — сказал Севка.

— Что считать?

— Лодки. Сколько их у пристани вечером и сколько ночью. Если одна лишняя — вот тебе и вор.

Наступила тишина. Такая, что стало слышно, как в дальнем дворе лает чужая собака.

— Это, — медленно сказала Маша, — вообще-то гениально.

— Это просто считать, — сказал Севка.

— А что с Полей? — спросил Тимка. — Полю с собой брать?

Поля вся сжалась.

— Я... я могу. Я могу стоять на мостках. Я не буду бояться.

— Ты будешь бояться, — сказал Лёшка.

— Ну и что! Это не значит, что я не пойду!

— Поля, — сказала Маша, — ты останешься в резерве. Вместе с Бубликом.

— С Бубликом?

— С Бубликом. Он на тебя садится, значит, ты за него отвечаешь.

Поля посмотрела на Бублика. Бублик посмотрел на Полю. Поля вздохнула и согласилась.

— Только это не потому, что я трусиха, — сказала она.

— Это потому, что ты нужна в резерве, — сказала Маша.

— Вот именно.

— Голосуем, — сказала Маша. — Фасолины!

Гриша вытащил из кармана два кулёчка. В одном была белая фасоль, в другом — чёрная. У клуба было правило: белая фасолина — «за», чёрная — «против». Брали по одной, держали в кулаке, потом одновременно выкладывали на стол.

— Вопрос первый, — сказала Маша. — Начинаем расследование. Официально.

Семь кулаков поднялись над столом. Семь фасолин легли на доски.

Все семь были белые.

Бублик, конечно, попытался съесть одну и был отогнан.

— Вопрос второй, — сказала Маша. — Ночная вахта сегодня. Я, Вера, Лёшка. Севка считает лодки. Тимка и Гриша в резерве. Поля с Бубликом в резерве.

Шесть белых фасолин. Одна чёрная.

Все посмотрели на Гришу.

— Не хочу ночью, — сказал Гриша. — Ночью холодно. У меня в карманах не бесконечные носки.

— Ладно, — сказала Маша. — Принято. Остаёшься днём.

— Спасибо.

— И вот ещё что, — сказала Маша и обвела всех глазами. — С этого момента всё, что мы видим, записываем. Всё, что слышим, — тоже. Даже если кажется ерундой. Особенно если кажется ерундой.

Тимка поднял руку.

— У меня идея. — Он вытащил из-под стола коробку, а из коробки — велосипедный звонок, привязанный к проволоке. — Клубный звонок! Если кто-то из нас попадает в беду, он дёргает за проволоку, звонок звонит, и все бегут.

— А где проволока?

— Пока только тут, в сарае.

— То есть если ты попадёшь в беду в лесу, ты будешь бежать в сарай, чтобы позвонить?

— Ну... — Тимка задумался. — В лесу это будет версия два. Он будет у меня в кармане. — Он подумал ещё немного. — Но звенит он громко. Я проверял.

Бублик при слове «звенит» немедленно заинтересовался. Тимка звякнул. Бублик подпрыгнул, залаял и попытался отобрать звонок.

— Вот! — гордо сказал Тимка. — Видите? Собака откликается. Значит, сработает.

— Значит, съест, — сказала Вера.

Вечером ребята разошлись по домам, а когда стемнело, снова собрались у пристани.

Сначала всё было хорошо. Река шла медленно, вода блестела, где-то на том берегу мычала корова, и это было так обыкновенно, что становилось почти приятно.

Лёшка сидел на перевёрнутом ящике и болтал ногой. Вера стояла, потому что не умела сидеть спокойно. Маша ходила по мосткам, считая шаги.

Время тянулось ужасно медленно. Поля бы сказала, что оно ползёт на брюхе.

Лодок у пристани вечером было одиннадцать. Севка записал в блокнот. В одиннадцать ночи он пришёл, посмотрел, тихонько сказал «одиннадцать» и ушёл спать, потому что уже собирался стать космонавтом и знал, что космонавтам нужно спать.

В двенадцать лодок стало десять: уехал старик с огорода.

В час ночи Валера, дядя Поли, подогнал свою надувную огромную лодку и привязал у мостков. Стало одиннадцать.

— Это дядя Валера, — сказала Поля, которая тоже пришла, хотя должна была быть в резерве. Она сказала, что просто не может. Маша сказала ладно.

В два ночи ничего не произошло.

В три ночи тоже ничего не произошло. Лёшка сказал, что пора домой, потому что настоящие воры тоже спят.

В половине четвёртого на пристани что-то было.

Не шаги. Что-то другое. Сначала далеко, где-то у склада, тихо-тихо скрипнуло. Как несмазанная дверь, только очень медленно.

Потом скрип повторился ближе.

— Слышали? — прошептала Поля.

Все слышали.

Поля схватила Машу за рукав и вцепилась так, что Маша ойкнула. Бублик прижался к Полиной ноге и тихонько заворчал.

На тропинке вдоль берега появилось белое пятно.

Оно двигалось. Плавно, медленно, беззвучно, и над ним было что-то тёмное.

— Это... — сказала Поля.

— Тише!

Пятно остановилось, покачалось и поплыло дальше, к складу. Скрип шёл за ним, будто кто-то тянул за собой ржавую цепь.

Бублик залаял — три раза подряд, громко, во всю мочь.

Пятно застыло.

А потом раздался звук, который никто из ребят не ожидал: тихое, дребезжащее шипение, как от старого радио, и голос — не человеческий, тянущий, тяжёлый:

— У-у-у-хо-о-о-ди-и-ите... у-у-у-хо-о-о-ди-и-ите...

Поля взвизгнула и спряталась за Севку, который ещё не ушёл.

Маша стояла, как вкопанная, и смотрела на белое пятно.

А белое пятно опустилось и исчезло.

Совсем. Как будто его не было.

Тишина. Только вода бьётся о мостки и где-то вдалеке лает собака.

Вера первая пришла в себя.

— Ясно, — сказала она.

— Да что тебе ясно? — прошипел Лёшка. — Там что-то было!

— Вот именно, — сказала Вера. — Было. И ушло. Пешком, а не растворилось. Пойдём посмотрим.

— Ты с ума сошла!

— Я пошла.

И пошла.

Они все пошли за ней. Даже Лёшка, хотя он подождал, пока все пройдут мимо, и пошёл последним.

На той тропинке, где стояло белое пятно, никакого пятна не было. Была трава. Были лужи. Была сломанная ветка.

И на влажной земле был след.

Не человеческий. Не собачий.

Два тонких круглых следа рядом, потом два других, на расстоянии шага.

— Это палки, — сказал Севка.

— Это не палки, — сказала Маша. — Это копыта.

— Это палки, — повторил Севка. — Копыта не оставляют ровных кружков. И палки скользят. Смотри, вот тут след съехал, тут человек чуть не упал. — Он посмотрел на них. — Кто-то ходил на ходулях.

Все уставились на кружки.

И тут Маша посветила фонариком ниже, на куст у самой воды. Среди веток висела нитка.

Оранжевая. Толстая. С узлом.

Узел был аккуратный, крепкий и очень странный: верёвка обвивала саму себя, как цифра восемь.

— Как это называется? — спросила Поля.

Гриша, которого все привыкли считать спецом по верёвкам, подошёл и присел.

— Восьмёрка, — сказал он. — Прямой узел, только петлёй. Моряки так вяжут. Или те, кто у моряков подсмотрел.

Маша достала из кармана платок, аккуратно сняла нитку с куста и положила в платок, как настоящий сыщик.

— Улика, — сказала она.

— Вот теперь, — сказал Лёшка, — вот теперь это уже даже не смешно.

Глава 4. Кто вяжет восьмёрки

Утром клуб собрался у ларька.

Не внутри — внутри было нельзя. Снаружи, у прилавка, как обычные покупатели.

Прилавок у Гоши был красивый. На полках стояли деревянные лодочки с бумажными парусами, свистульки в форме птиц, кружки с надписью «Сосновка», ложки, брелоки, магнитики и целая армия маленьких деревянных рыбок.

А ещё на каждом сувенире была верёвочка.

Оранжевая.

— Смотрите, — тихо сказала Вера. — Лодочка с восьмёркой. Свистулька с восьмёркой. Кружка с восьмёркой. Даже ложка!

Гриша взял ложку, повертел в руках и положил обратно.

— Это не улика, — сказал он. — Это товар.

— Гриша!

— Ну это же правда. Он эти восьмёрки, может, полгода вяжет. У него их двести штук.

— Вот и прекрасно, — сказала Маша. — Значит, оранжевая верёвка — его почерк. Как подпись.

Гоша вышел из подсобки, вытирая руки тряпкой, и заулыбался так, что Поля невольно отступила на шаг.

— О! Мои любимые покупатели! — сказал он. — Что берём? Свистульку? Или вот, смотрите, новая лодочка. Крашеная.

— Мы не покупаем, — сказала Маша. — Мы смотрим.

— Смотреть — пожалуйста. Смотреть бесплатно. — Гоша облокотился на прилавок. — Ну как там ваше расследование? Поймали призрака?

— Работаем, — сказала Маша.

— Работаете, — повторил он. — Молодцы. А знаете что? — Он понизил голос. — Между нами: Митрич вчера в магазине был. Купил бутылку... ну, эту, свою. И у него деньги были. Пятитысячная.

— Может, пенсия, — сказала Маша.

— Пенсия у нас в четверг, — сказал Гоша и поднял брови. — А сегодня среда.

Он засмеялся и пошёл к другому покупателю.

Ребята отошли к забору.

— Вот гад, — сказала Вера.

— Он не гад, — сказала Маша. — Он... — она поискала слово, — он слишком каждому ласковый.

— Это и есть гад, — сказала Вера.

— А что такое пятитысячная? — спросила Поля.

— Это бумажка, — сказал Гриша. — Большая. У мамы такая бывает в день зарплаты, и потом сразу не бывает.

— Почему?

— Потому что жизнь.

Тимка всё это время молчал. Он стоял у забора и смотрел на ларёк.

— Ребята, — сказал он вдруг. — А что если... А что если я зайду в подсобку?

— Нельзя, — сказала Маша.

— Я не говорю, что можно. Я говорю: а что если?

— Тимка, у нас есть план.

— У нас всегда есть план, — сказал Тимка. — Мне интересно другое: у нас есть план, а что мы по этому плану сделали?

Все замолчали.

— Ну, мы нашли нитку, — сказала Поля.

— Мы нашли нитку, — согласился Тимка. — А Гоша нашёл ящик яблок от Митрича, а Пал Палыч нашёл пирог. Все что-то находят.

— Чего ты хочешь? — спросила Маша.

— Я хочу внутрь, — сказал Тимка. — В подсобку. Там всё.

— Как ты туда попадёшь?

Тимка посмотрел на Гришу. Гриша посмотрел на Тимку.

— Нет, — сказал Гриша.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты посмотрел. Я такие взгляды знаю. — Гриша покачал головой. — Я не буду вскрывать замок. И не проси.

— А если я придумаю такой способ, где не надо вскрывать замок?

— Тогда я выслушаю.

— Ладно, — сказала Маша. — Пока — по местам. Гриша, узнай, сколько у Гоши в ларьке ящиков и как они стоят. Вера, посмотри, куда он ходит, когда закрывается. Севка...

— Я уже, — сказал Севка.

— Что «уже»?

— Посчитал. — Севка вытащил из кармана бумажку, сложенную вчетверо. — У Гоши в ларьке тридцать две лодочки, двадцать одна свистулька, восемь кружек и сорок ложек. Плюс брелоки, я их не считал, они мелкие.

— Как ты это посчитал? — изумилась Поля. — Ты же был снаружи!

— Там стены стеклянные и есть щель между полками, — сказал Севка. — И ещё он каждый день уносит из ларька какую-то большую коробку. Вчера унёс в двенадцать тридцать. Позавчера в двенадцать сорок. Сегодня, наверное, унесёт около половины первого.

— Куда уносит?

— Не знаю. — Севка пожал плечами. — Но коробка тяжёлая. Он её несёт двумя руками и немного боком.

— Боком?

— Когда тяжёлое — всегда боком.

Маша хлопнула себя по колену.

— Значит, так. Вера — беги, посмотри, куда он унесёт коробку. Тимка — иди, придумывай свой способ без замка. Гриша — постой у ларька и поспрашивай про фонари. Только осторожно.

— А я? — спросила Поля.

— А ты со мной.

— Куда?

— К Митричу, — сказала Маша. — Мне не нравится, что Гоша про него говорит. Значит, надо узнать, что он делает со своими деньгами.

— А если это правда?

— Что правда?

— Что Митрич ворует, — сказала Поля.

Маша помолчала.

— Тогда, — сказала она, — я очень ошиблась. И я первая об этом скажу.

Вера уже не слушала. Она натянула кепку, поправила воротник и ушла с такой скоростью, будто у неё за спиной включился мотор.

К обеду все собрались в сарае.

— Ребята, — сказала Вера, влетая в дверь. — Ребята!

Она даже не могла отдышаться.

— Гоша понёс коробку, — сказала она. — И я пошла за ним. Он сначала шёл по улице, потом по тропинке, потом вдоль берега. А потом... — Она глотнула воздуха. — Потом он встал под водокачкой.

— Это где? — спросил Гриша.

— Ну где старая водокачка! За мостом, перед лесом. Она высокая, рыжая, вся ржавая!

— А, это, — сказал Гриша. — Её ещё обходят, потому что там кирпич падает.

— Во-от. Он туда вошёл. В дверь на первом этаже. У неё нет замка, только щеколда.

— Он вошёл, — сказала Маша, — а что с коробкой?

— И коробку унёс.

— А вышел с ней?

Вера замотала головой.

— Не вышел. Я ждала. Двадцать минут ждала. Он вышел пустой. Руки в карманах. Я спряталась в бурьяне, а он мимо прошёл и пел. — Она передразнила: — «Ой ты, речка, ой ты, Быстринка...»

— Значит, коробка осталась в водокачке, — сказала Маша.

— Или он её там спрятал, — сказала Поля.

— Или он её там не прятал, а просто оставил, — сказал Лёшка, который вошёл последним и сел на перевёрнутый ящик. — Там же у него, может, склад.

— Лёшка, — сказала Маша, — ты сегодня такой скучный.

— Я сегодня трезвый.

— Ты в прошлые годы тоже был.

— Ладно, — сказал Лёшка. — Я скажу то, что думаю. Мы полдня следили за человеком, потому что он улыбается. Это не дело, это шпионская игра. Может, у него в водокачке старые коробки. Может, он там свой ларёк в порядок приводит. Мы влезем, а нам потом скажут: вы чего?

Гриша, который всё это время молчал, вдруг поднял руку.

— У меня есть, — сказал он.

— Что есть?

— То, что было под ларьком. — Он полез в карман и вытащил бумажку. — Я подобрал, когда у прилавка стоял. Ветер нёс, она к моей ноге прилипла.

Это был обрывок газеты. Мятый, грязный, с краю след от сырости.

Лёшка взял его осторожно и расправил на столе.

— Это газета, — сказал он.

— Гениально, — сказала Вера.

— Это газета, — сказал Лёшка, — и на ней дата. — Он поднёс обрывок к окну. — Двенадцатое августа. И год... — Он прищурился. — Ребята. Тут год. Прошлый год.

Тишина.

— Это ничего не значит, — сказал Лёшка. — Газеты лежат годами. В газету заворачивают рыбу, кружки, гвозди.

— Ну, — сказала Маша. — Гвозди.

— Гвозди.

Тимка уже что-то чертил в блокноте.

— А что если, — сказал он, — бумага лежала в ларьке не просто так? Что если её кладут под мокрое? Когда что-то красят или... или из чего-то лепят?

— Из чего лепят? — спросила Поля.

Тимка поднял голову.

— Из гипса, — сказал он. — Гипс сохнет, и под ним должна быть бумага, чтобы на прилавок не капало. Или чтобы от пола не отдирать.

— Тимка, откуда ты знаешь?

— У меня брат гипсовал стену в ванной. Он всё в газету застилал. Потом полдня отдирал.

— И что?

— И ничего. Целый вечер отдирал.

Лёшка медленно положил обрывок на стол.

— То есть, — сказал он, — в ларьке что-то делают из гипса.

— Или что-то из гипса там лежит, — сказал Тимка. — Но зачем?

Вера выпалила:

— Фонари!

— Что фонари?

— Фонари! — Вера вскочила. — Вас же двое отправили за белой крошкой. Под полку. Тимка, ты сам сказал: похожа на гипс! А что если фонари не просто воруют? А что если их подменяют?

Маша встала очень медленно.

— Подменяют, — повторила она. — Значит, в складе стоят не фонари. А гипсовые фонари, покрашенные.

— И их шесть, — сказал Севка. — А седьмого нет.

— Потому что седьмой ещё не сделали! — крикнул Тимка.

— Или потому что седьмой уже продали, — сказала Вера.

Бублик, почувствовав общее волнение, забегал под ногами и попытался принести кому-нибудь палку. Палку ему никто не дал, и он принёс с полки кроссовок Гриши. Гриша забрал кроссовок и спрятал его за пазуху.

— Ну что, — сказала Маша. — Голосуем. Мы идём к водокачке за коробкой?

Фасолины легли на стол: шесть белых, одна чёрная.

— Всё понятно, — сказала Вера.

— Лёшка, — сказала Маша, — а можно вопрос? Ты против, а ходишь.

— Я хожу, — согласился Лёшка. — Потому что если вы без меня полезете, вы же влезете не туда. Или через крышу. Или ещё как-нибудь.

— Спасибо, — сказала Маша.

— Это не спасибо, это ответственность.

— Всё равно спасибо.

Они вышли из сарая, когда уже смеркалось. Над рекой стоял розовый свет, и комары висели над тропинкой таким плотным облаком, что его было видно.

До водокачки было около двадцати минут быстрым шагом. По дороге они прошли мимо ларька — закрытого, с железным ставнем и навесным замком.

А у самого поворота Поля вдруг остановилась.

— Смотрите, — сказала она.

На двери ларька, мелом, кто-то написал цифру.

«6».

Большую, кривую, косую шестёрку кверху ногами.

— Как у нас на сарае, — сказала Поля. — Только у нас семь.

— Это не наша, — сказала Маша.

— Знаю. — Поля смотрела на шестёрку. — Но кто-то её написал сегодня. Тут только что было пусто. Я видела утром.

— Может, ребята играли, — сказал Гриша.

— Нетипично, — сказал Севка.

— Ты теперь всё непонятное будешь называть нетипичным? — спросил Лёшка.

— Я буду называть так то, чего не встречалось раньше.