- -
- 100%
- +
Лежали в тени, ждали, пока жара чуть отступит. Молча. Каждый со своими тенями.
К вечеру, когда солнце сползло ниже и воздух стал не горячим, а просто тёплым, вышли к развилке. Прямо – открытая дорога, просматривается на километры. Влево – холмы, заросли гуще, темнее. Справа – мост через реку. Река обмелела, но вода блестела в последнем свете – тусклая, мутная, но вода.
Тихий треск. Не рация – костёр. За холмами.
Костёр – люди. Возможность или опасность.
– Тим. Стой здесь. За камнем. Не высовывайся.
– Куда ты?
– Разведка. Пять минут.
Мальчик побледнел:
– Не уходи. Пожалуйста.
– Пять минут. Если не вернусь за десять – иди прямо. По солнцу. К городу. Не сворачивай.
Тим сжал губы. Кивнул.
Винсент двинулся к холмам – тихо, пригнувшись, используя кусты. Тело вело: перебежка, остановка, слушать, перебежка. Автоматика. Чья-то школа.
За холмом – поляна. Костёр. Двое.
Один – крупный, бородатый, ел из банки. Второй – помоложе, нервный, крутил головой.
Между ними – рюкзаки. Три. Один – розовый, с детскими брелоками.
Мамин. Тима.
– Ты охранника видел? – спросил молодой, хрипло.
– Какого?
– У склада. На западе. Люди набирают. Порядочек у них.
– А баба? Которая к колодцу шла?
Винсент замер.
– Убежала. Быстрая. Рюкзак бросила. Нам же лучше – жратвы на два дня.
– А если вернётся?
– Не вернётся. Одна она. С пацаном. Пацана видел на дороге – тощий, на остановке. Не опасен.
Мать Тима жива. Убежала от этих двоих. Бросила рюкзак. Потерялась или прячется.
А эти – мародёры. Не агрессивные, не безумные. Обычные. Человеческие. Те, кому не нужен вирус, чтобы отнимать чужое.
Вернулся к Тиму.
– Жива?
– Двое за холмом. У них мамин рюкзак. Она убежала, они не догнали.
– Надо найти маму!
– Сначала рюкзак. Потом маму. По порядку. Доверяешь?
Тим смотрел снизу вверх – десять лет и глаза старика.
– Да.
– Ждём ночи.
Костёр угас до углей. Бородатый захрапел первым. Молодой ворочался ещё двадцать минут, потом затих.
Винсент двинулся.
По земле, низко, на четвереньках. Колени в мокрой траве. Каждый шаг – бесшумный: стопа с пятки на носок, перекат, вес переносить медленно. Это не импровизация – это навык, отточенный сотнями повторений. Чья-то школа. Чья – не помнил.
Но вот что странно: красть в темноте было привычнее, чем бить на лестнице. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Как будто тело знало – это его стихия. Не бой, а тень. Не удар, а тишина.
Кто я – если в темноте мне спокойнее, чем при свете?
Розовый рюкзак – у бородатого под боком. Ремень под рукой.
Нож. Открыл беззвучно. Срезал ремень одним движением. Подцепил рюкзак. Потянул – медленно, миллиметр за миллиметром.
Бородатый повернулся во сне, пробормотал что-то.
Замер. Десять секунд. Двадцать. Храп вернулся.
Подтянул. Прижал к груди. Отполз – метр, два, пять.
Встал за деревом. Выдохнул.
Тим раскрыл рюкзак, зарылся лицом – нюхал, искал мамин запах. Вытащил свитер, прижал. Потом фотографию. Мятую, потёртую. Женщина и мальчик. Улыбаются.
– Это мы. Она помнит меня.
Винсент отвернулся. Где-то в темноте его пустой памяти тоже была фотография. Которую он не помнил. Но знал, была.
Утром мать нашлась сама.
Шла навстречу по дороге – хромая, с рассечённой бровью, грязная, живая. Увидела Тима – побежала, упала на колени, обхватила, рыдала, не стесняясь.
Тим рыдал тоже.
Винсент стоял в стороне, смотрел на солнце – опять белое, злое, невыносимое. Горло сжимало.
– Спасибо, – сказала женщина, подняв мокрое лицо. – Как вас зовут?
– Винсент. Идём вместе? На запад, к городу. Там порядок.
Написал на камне у обочины:
«Свет ведёт. – В.»
В голове – голос из рации: «город открыт… регистрация…»
– Дядя Винсент! Спасибо!
Кивок с прищуром.
– Береги родных!
Глава 3. Лиза. Собаки
Очнулась на обочине.
Первое: жара. Давила на грудь, на веки, на мысли – как если бы кто-то положил на лицо горячую мокрую тряпку и забыл убрать. Воздух пах асфальтом и чем-то сладким, растительным – цветущим сорняком, разросшимся в щелях дороги.
Второе: одежда. Серые спортивные штаны, обвисшие на бёдрах. Грязная куртка – не её размер, плечи свисают. Кроссовки дешёвые, левая стоптана, правая жмёт.
Третье: имя. Лиза Миллер. Или не Миллер – фамилия сидела в голове непрочно, как наклейка, которую уже подцепили ногтем.
Четвёртое: карманы.
Руки полезли сами – привычка, не решение.
Телефон мёртвый, экран в паутине трещин. Бесполезен. Хотя если бросить в кого-нибудь – увесистый.
Помада – тёмно-красная. На колпачке – остатки надписи: «Bur…» Бесполезна. Хотя… нет. Бесполезна.
Расчёска – сломана пополам.
Бутылка воды – треть. Тёплая.
Батончик. Один. Протеиновый, судя по обёртке.
Лиза откусила ровно половину. Жевала медленно, закрыв глаза, считая каждую крошку – не зубами, а чем-то глубже: ощущением, что каждый грамм на счету и впереди – не ресторан, а неизвестность. Вторую половину завернула, спрятала во внутренний карман, застегнула молнию.
На чёрный день.
Посмотрела вокруг. Дорога. Поле за канавой, заросшее в непроходимую зелень. Тишина – не мирная, а пустая, как комната, из которой вынесли всё.
Встала. Ноги держали. Голова мутная, но рабочая. Наклонилась к луже на дороге – лицо незнакомое: худое, скуластое, без макияжа, без ничего. Ногти обломаны.
Раньше были ногти. Длинные, ухоженные, с покрытием, которое держалось три недели. Кто-то платил за них – она сама? Кто-то другой? Дыра.
Приоритеты. Вода. Еда. Укрытие. Всё остальное – роскошь, которую этот мир не продаёт.
Пошла по дороге. Направление – случайное. Или нет: тело тянуло вперёд, уверенно, и спорить с единственным компасом, который работал, было глупо.
Деревня показалась через час – пять домов, покосившиеся заборы, огороды, заросшие до полной непроходимости, тишина, в которую можно было упасть.
Первый дом – пустой. Дверь открыта. Внутри перевёрнутый стол, битая посуда на полу. Кто-то был, ушёл или вынесли – разницы для неё не было.
Прислонилась к стене, переводя дух.
Рычание.
Тихое. За спиной. Очень близко.
Обернулась медленно. Тело замерло раньше, чем голова успела испугаться – старая программа, запущенная без пароля. Без резких движений. Знала, что голос нужно держать ровным, а руки – на виду. Инструменты, которые остались после того, как исчезло всё остальное.
Собака. Одна. Тощая – рёбра наружу, шерсть клочьями. Глаза жёлтые, неподвижные, сосредоточенные.
Из-за угла – вторая. Справа – третья. Слева – ещё две. Из канавы – шестая. За сараем – седьмая.
Семь.
Стая. Не лают. Молчат.
Молчаливые собаки – хуже лающих. Лай – предупреждение, разговор. Молчание – работа. Охота.
Ближайшая оскалилась. Жёлтые клыки, бледные дёсны – голодные, больные, терять нечего. Шаг вперёд.
Лиза потянулась к карману. Батончик. Половина. Семь собак. Арифметика, в которой любой ответ – неправильный.
Не бежать. Побежишь – догонят. Догонят – конец.
– Тихо, – сказала Лиза. Голос ровный, низкий. Руки дрожали, но голос – нет.
Голос – инструмент. Контролируй голос – контролируешь ситуацию. Откуда эта фраза? Переговорная комната? Совещание? Чей-то голос: «Лиза, ты сейчас единственная в комнате, кто не паникует. Используй это.»
Осколок. Бесполезный и спасительный одновременно.
Вторая собака зарычала. Третья. Круг сжимался – медленно, уверенно, как петля.
Лиза отступила – нога наткнулась на камень, колено подвернулось, и она упала на спину.
Стая дёрнулась вперёд.
И замерла.
Из-за сарая вышел он.
Огромный. Чёрный. Грудь как бочка, лапы – каждая с блюдце, морда квадратная, спокойная, без суеты. Шёл не быстро и не медленно – шёл так, как ходят те, кого не нужно торопить. Все и так подождут.
Стая расступилась. Без звука. Без борьбы. Просто отошли – по одной, опуская головы, поджимая хвосты. Иерархия, понятная без слов.
Пёс прошёл мимо них, подошёл к Лизе. Сел. Посмотрел на батончик. Потом на неё. Спокойно, без угрозы. Просто: «Ну?»
Лиза дрожащей рукой протянула батончик.
Пёс взял аккуратно – губами, не зубами. Сжевал. Облизнулся. Не отошёл. Прислонился боком к её ноге – тяжёлый, тёплый, пахнущий пылью и псиной.
Стая ушла по одному, молча, растворяясь в зарослях.
Лиза сидела на земле, прижавшись спиной к стене, рука на жёсткой шерсти пса, и чувствовала, как отпускает: не страх, а одиночество. Впервые за всё время, которое помнила (и которое не помнила тоже), рядом было что-то живое и не враждебное.
– Ты теперь со мной, – сказала тихо. – Не обсуждается.
Пёс не возражал.
– Лютик. Будешь Лютик.
Голову поднял. Посмотрел. Как будто всегда так звали.
Колодец нашёл он. Встал и пошёл – уверенно, не оглядываясь, как будто знал дорогу. Лиза – за ним. Другого плана не было. Доверять шестидесятикилограммовой собаке было проще, чем собственной дырявой памяти.
Колодец – за третьим домом, старый, каменный, ведро на цепи. Тянула долго, тяжело – руки дрожали, плечо хрустнуло. Вода мутная, холодная, с привкусом железа и земли.
Кипятить бы. Но огня нет, зажигалки нет, спичек нет.
Отпила. Вкус – как пить сам мир: грязный, живой, настоящий.
Лютик пил из ведра – жадно, громко, разбрызгивая.
Дом – последний в деревне. Печка, стол, сервант. В серванте – книги. Пыльные, жёлтые, пахнущие мышами и забвением.
Лиза вытащила первую попавшуюся. Обложка – зелёная, потёртая.
«Грибы и съедобные растения средней полосы.»
Открыла. Листала – сначала без интереса, по инерции, как листала бы журнал в приёмной.
«Бледная поганка: кольцо на ножке, вольва у основания. Яд – аматоксин. Смертельная доза – 30 граммов. Симптомы через 6—24 часа: рвота, диарея, ложное улучшение, затем некроз печени. Лечение: промывание, активированный уголь, немедленная госпитализация.»
Немедленная госпитализация. Смешно. Какая госпитализация, когда ближайший врач – вероятно, труп или не помнит, где у стетоскопа какая сторона.
«Подорожник – природный антисептик. Содержит аукубин, подавляющий патогенную флору. Размять свежие листья, приложить к ране, менять каждые 3—4 часа.»
«Сыроежка жгучеедкая – условно съедобна. Горький вкус. Варить не менее 20 минут.»
«Прополис: мощный природный антибиотик. Спиртовая настойка прополиса – для обработки ран и полоскания. Сочетание с мятой усиливает противовоспалительный эффект.»
Лиза остановилась на этой строке. Перечитала. Ещё раз.
Прополис. Спирт. Мята.
Три слова, которые пока ничего не значили. Но мозг зацепился – как зацеплялся за цифры в отчётах, за паттерны в графиках, за несовпадения, которые все пропускали, а она нет.
Запомнить. На потом.
Читала до темноты. Страница за страницей, впитывая жадно, цепко – как раньше впитывала что-то другое, важное, нужное. Квартальные отчёты? KPI? Что такое KPI?
Дыра. Но навык – цел: выделять главное, отсекать лишнее, систематизировать. Мозг работал, как машина, которую пересадили из одного автомобиля в другой – двигатель тот же, а корпус чужой.
Каждая страница – оружие. Каждое растение – патрон. Разница между сыроежкой и бледной поганкой – разница между жизнью и смертью. Раньше такие разницы стоили чьей-то карьеры. Теперь – чьей-то жизни. Прогресс, если подумать.
Легла на пол. Плед – найденный в спальне, пыльный, но тёплый.
Лютик дышал ровно рядом, прижавшись боком. Грелка весом в шестьдесят кило и с зубами, которые могут перекусить палку в два сантиметра. Идеальный сосед.
Посмотрела на свои руки. Грязные, ободранные, ногти сломаны до мяса.
Раньше был маникюр. Кресло, музыка, кофе. Тонкие пальцы, гель-лак, мастер по имени… дыра.
Сжала кулаки. Эти руки сегодня тянули ведро, рвали подорожник, держали книгу, которая стоит больше любого маникюра.
Закрыла глаза. Лютик вздохнул – тяжело, по-стариковски. Последнее, что слышала, обнимая книгу.
Глава 4. Лиза. Мёд и кровь
Утром разбудил голод.
Не тот вежливый голод, который напоминает о себе урчанием и решается бутербродом, а другой – властный, требовательный, скручивающий живот, как мокрую тряпку. Организм вёл бухгалтерию строже любого аудитора: половина батончика вчера, до этого – неизвестно. Баланс отрицательный. Счёт просрочен.
Лиза встала, свернула плед, убрала книгу в найденную сумку – холщовую, с оторванной ручкой, которую перевязала верёвкой от занавески. Проверила бутылку: полная, набрала вчера из колодца.
Лютик ждал у двери. Стоял, смотрел, не скулил – просто ждал. С достоинством существа, которое знает, что его подождут в ответ.
– Еда, – сказала Лиза вслух, и слово прозвучало как приказ. – Всё остальное – факультативно.
Вышли.
Лютик обнюхивал кусты методично – остановка, вдох, фырканье, дальше. Система. У пса была система, и Лиза шла за ним.
Поляну с ульями нашёл он.
Шесть штук – покосившиеся, потемневшие от дождей, заросшие по основание бурьяном. Жужжание – плотное, густое, вибрирующее, как будто воздух сам гудел. Запах – сладкий, восковой, живой.
Мёд. Калории, антисептик, консервант. Книга говорила: хранится вечно. Одна рамка – еда на три дня. Если взять. Если не убьют.
Подошла медленно. Один улей приоткрыт – крышка сбита ветром. Соты видны: золотые, тяжёлые, мерцающие на солнце, как что-то драгоценное, чем они и были – в мире, где золото не стоило ничего, а сахар стоил жизни.
Пчела вылетела навстречу. Покружила у лица. Села на щёку.
Лиза не дышала.
Лапки щекотали. Пчела ползла по скуле, деловито, как инспектор. Взлетела.
Медленно протянула руку. Пальцы коснулись сот – тёплые, липкие, мягкие. Потянула рамку. Вытянула —
Рамка в руке… Улей качнулся. Пчёлы вылетели все разом – не по одной, а стеной, гудящей, яростной.
Лиза рванула назад. Лютик – впереди, умнее, не ждал.
Жалили: шея – огонь, рука – игла, ухо – раскалённый гвоздь. Лиза влетела в кусты, перекатилась, закрыла голову руками. Лежала, вжимаясь в землю, пока гудение не отступило к ульям и не стихло до прежнего ровного гула.
Десяток укусов. Каждый пульсировал отдельным сердцем.
Посмотрела на руку. Соты – целы. Прижала к груди.
Раньше за обед платила картой. Теперь – кожей. Курс изменился.
Откусила. Мёд заполнил рот – густой, тёплый, цветочный, настоящий. Не из банки, не из магазина – из мира, в который она попала и в котором всё было настоящим: и еда, и боль, и цена.
Дала кусок Лютику. Тот проглотил мгновенно, не жуя. Уставился.
– Нет. Моё. Я за это страдала.
Лютик отвернулся – медленно, с таким выражением морды, что Лиза, несмотря на горящие укусы и пустой желудок, и пустую память, засмеялась. Хрипло, больно, но засмеялась. Первый раз.
Его нашёл Лютик.
Свернул с тропы, зарычал тихо – и тут же заскулил. Опасность и жалость одновременно: комбинация, которую Лиза уже научилась читать.
Мужчина лежал у ручья лицом вниз. Левая рука под телом, правая – в воде по запястье. Не двигался.
Подошла. Присела. Пальцы на шее – пульс: слабый, быстрый, нитевидный.
Жив.
Перевернула. Мужчина застонал, открыл глаза – серые, мутные от боли и жара.
– Вода…
Зачерпнула из ручья, поднесла к губам. Пил жадно, давился, кашлял.
– Медленно. Не торопись.
Послушался. Или не мог быстрее.
Осмотрела – быстро, цепко.
Лицо: загорелое, осунувшееся, щетина недельная. Плечи широкие – когда-то спортивный или просто генетика. Одежда: рубашка порвана на груди, джинсы, один ботинок. Второй потерял.
Руки. Его руки.
Длинные пальцы, аккуратные, даже сейчас – в грязи и крови – видно: привыкшие к чему-то точному. Не к лопате и не к топору. К клавиатуре? К рулю дорогой машины?
И запах. Под потом, под грязью, под болезнью – что-то. Знакомое. Не «кажется знакомым» – знакомое, как звук собственного имени, произнесённого чужим голосом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.