Диагност. Мощи Ворожея

Пролог

Марк Илларионович Шумилов ненавидел три вещи в своей жизни: декабрь, коттеджные поселки с пафосными названиями и цифру «семь».

Декабрь в этой области был не временем года, а приговором: сорокадневная агония света, когда мир сжимался до размеров лужицы грязного талого снега под фонарем. Коттеджные поселки вроде «Лесной Сказки» были памятником чужой, невнятной ему жизни, где счастье измерялось квадратными метрами фасада из финского клееного бруса. А цифра семь… Семь была его сроком. Семь лет, как он отгремел в «горячих точках», с тех пор отвык от тишины, но так и не привык к этому сытому, спящему покою. Семь лет ночных смен охранником.

Именно в седьмом часу вечера, в первые сутки декабря, он заступил на дежурство. Его «крепость» – пост номер три, будка из сэндвич-панелей с одним померзшим окном, выходящим на центральную аллею «Лесной Сказки». Внутри – стул с продавленным сиденьем, стол, рация, журнал обходов, монитор с шестнадцатью камерами и вечно гудящий обогреватель, от которого мерзли ноги, но пекло лицо. И чайник. Главный союзник в войне со сном. На стене, прилепленный на жвачку, висел отрывной календарь с медведями – подарок от прошлогодней ёлки. Все дни до первого декабря были аккуратно оторваны.

Шумилов протер ладонью запотевшее стекло монитора, хотя знал, что через пять минут оно снова покроется влажной дымкой. Свистнул кипяток в железном «армейском» чайнике, доставшемся ему ещё со службы. Борта чайника были в мелких вмятинах, на нём угадывался герб части, стёртый до призрачного рельефа. Он засыпал в литровую кружку с треснувшей эмалью три пакетика дешевого чая «со вкусом бергамота» – именно три, не два и не четыре, это был суеверный счет, талисман против ночных невзгод. Достал из рюкзака завернутый в фольгу бутерброд с колбасой и книгу – потрепанный том военных мемуаров, где война была героической и понятной, не то что эта тишина. Книга раскрывалась на привычной странице, но каждый раз он начинал читать заново, с начала, потому что к полуночи всё равно забывал, о чём шла речь.

Перед тем как сесть, он потянулся, и кости хрустнули протестующим кастетом – отзвук старых травм, контузии и промёрзлых окопов. Сел, поправил под собой телогрейку, которую использовал как подушку. Взял в руки журнал обходов – синюю потрёпанную тетрадь в клетку. Чётким, уставным почерком, каким когда-то заполнял рапорты, вывел: «01.12. 19:00. Заступил на пост №3. Шумилов М.И.». Осмотрелся. Всё на месте: рация на зарядке, фонарь в углу, ключи-брелки от электрощитков на гвозде. Рутина была его броней, единственной твёрдой землёй в этом море искусственного благополучия. Он закурил, стряхнув пепел в жестяную банку из-под тушёнки, и только после этого, с чувством исполненного долга, взглянул на монитор.

Шестнадцать квадратов. Инфракрасные камеры окрашивали мир в призрачные оттенки зеленого и черного. Он знал их все, как когда-то знал сектора обстрела. Провёл мысленную перекличку, шевеля губами. Дом №4, «Ломбардия»: в гараже не погашен свет, хозяин, наверное, забыл после вечернего ремонта своего «Мерседеса». Шумилов мысленно поставил галочку – отметить в утреннем рапорте о нештатной ситуации. Дом №7, «Венеция»: на втором этаже, в спальне, тускло светился экран телевизора – бессонница стариков Рудневых. Они ложились в десять, значит, опять уснули перед телевизором. Дом №12, «Лигурия»: идеальная тьма. Крутовы. Приветливые, но немного странные. Слишком уж приветливые. Улыбались как-то натянуто, будто играли в счастливую семью по учебнику. И дом их, угловой, рядом с огромной сосной, даже на экране камеры выглядел иначе – не просто темным, а плотным, как кусок ночи, вставленный в пазлы остального мира. Шумилов всегда задерживал на нём взгляд на секунду дольше.

Шумилов отхлебнул чаю, открыл книгу. Слова расплывались, прыгали перед глазами. Он прочёл один абзац три раза, но смысл ускользал. Его сознание, отточенное годами службы на пустынных заставах, где каждый шорох в кустах, каждый щелчок затвора могли стоить жизни, теперь бездействовало и скучало. Оно, как отставной пес, рыскало по знакомым тропам, не находя врага. И потому, из глухого протеста против этой сладкой, сонной безопасности, оно начало искать врага здесь, среди покоя и благополучия. Воображаемого. Он сам себя за это корил, называл «старой параноидальной развалиной». Но остановиться не мог.

Он водил взглядом по экрану. Дворы, засыпанные первым, еще не растаявшим снежком. Детские качели, раскачиваемые ветром. Пустые беседки. Всё как всегда. И всё не так. Воздух в будке был спёртым, пахнущим остывшим чаем, махоркой и пылью с обогревателя. Он проверил время – 20:28. До первого обязательного обхода – ещё полтора часа. До перекура – сорок минут. До звонка жене, которую он будил в полночь, чтобы та услышала в трубке его живой голос и снова заснула спокойно, – три с половиной. Вся ночь была разбита на эти маленькие, вымеренные отрезки. Так было легче.

Впервые он ощутил это в 20:45. Ровно в тот момент, когда потянулся за сигаретой…

Не звук, не движение. Изменение давления. Воздух в будке стал густым, тягучим, как сироп. Даже гул обогревателя будто утонул в нем. Шумилов оторвался от книги, почувствовав знакомое, давно забытое щемление под ложечкой – тревогу. Он уставился в монитор.

Камера №12, вид на фасад дома Крутовых. Ничего. Темные окна, гладкая стена из темного дерева, крыльцо. Но… тень. От высокой сосны, что росла прямо перед домом. Длинная, косматая тень от уличного фонаря. Она лежала на снегу и на части фасада. И она двигалась. Не так, как должна двигаться тень от качающейся на ветру ветки. Нет. Она ползла. Медленно, против ветра, от края стены к центральному окну первого этажа. Пульсация. Как будто черное пятно дышало.

Шумилов протер глаза. «Напрягся, старик, – прошептал он себе. – Глаза слипаются». Он сделал глоток холодного уже чая. Посмотрел снова.

Тень замерла. Она просто была там. Возможно, ему показалось. Игра света, облако, закрывшее луну. Он выдохнул, попытался вернуться к книге. Не вышло. Взгляд сам цеплялся за тот квадрат.

И тогда он увидел Первое.

На втором этаже дома Крутовых, в окне, которое, если он правильно помнил план, вело в спальню или кабинет, распахнулась форточка. Медленно, бесшумно. Никто не выглянул. Просто черный квадрат на фоне чуть более серого стекла.

Шумилов наклонился к экрану, почти уткнувшись в него носом. «Что за бред…» – подумал он. Кто открывает форточку на втором этаже в декабре, в мороз, и не выглядывает? Может, проветривают. Но ночью? В пустой комнате?

Он потянулся к рации, чтобы связаться с напарником на другом конце поселка, но рука замерла в воздухе. Из динамика монитора, настроенного на общий аудиоканал, донесся звук.

Не скрип, не вой ветра. Ритмичный, сухой, отчетливый.

Тук. Тук-тук. Тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук.

Звук шел не с улицы. И он был слишком четким, слишком ясным для микрофона. Он возникал будто прямо в динамике, а может, и в самой голове – сухой, пустой щелчок, проступающий сквозь фоновый шум системы, как навязчивая мысль. Шумилов знал все звуки «Лесной Сказки»: лай сторожевой собаки у №5, храп генератора у №9, скрип флюгера на беседке №2. Этого звука не было в его каталоге.

Он был похож на стук. Но не дерева о дерево. Более… хрупкий. Сухой. Пустой. Как будто кто-то постукивал костяшками пальцев – длинными, высохшими – по дубовой столешнице.

Тук. Тук. Тук-тук-тук.

Ритм был навязчивым, гипнотическим. В нем была какая-то древняя, первобытная четкость, как в ритуальном барабане. Шумилов почувствовал, как по спине пробежала ледяная мурашка, не имеющая ничего общего с холодом за окном будки. Это был страх. Чистый, животный страх перед чем-то, что нарушало не правила поселка, а правила самой реальности.

И тогда произошло Второе.

Тень от сосны, та самая, что лежала на фасаде дома Крутовых, оторвалась от своего источника.

Он замер, не веря глазам. Тень медленно отползла от ствола сосны, оставив его освещенным фонарем, и поползла по снегу прямо к крыльцу дома. Она была плотной, густой, чернее всей окружающей ночи. Она не отражала и не преломляла свет. Она его поглощала. Фонарь над крыльцом будто тускнел по мере ее приближения.

Сущность – другого слова Шумилов не находил – добралась до стены и, не замедляя движения, поползла вверх по бревну, как гигантская, лишенная формы гусеница. Она двигалась к тому самому открытому окну на втором этаже.

Звук стука участился. Теперь он отбивал лихорадочную, торопливую дробь.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук…

Шумилов инстинктивно схватился за рацию. Его пальцы, привыкшие к оружию, дрожали. Он с силой нажал кнопку.

– Петрович… ты двенадцатый видишь? – голос его сел, стал чужим. В рации зашипело, потом – сонное бурчанье.

– Двенадцатый? У Крутовых? Да там темнота.

– Там… Там что-то. По стене ползёт. И… стучит что ли…

– Ветер, – буркнул Петрович. – Или дятел зимующий, – усмехнулся он своей шутке. – Расслабься, до обхода еще два часа. Спи, если хочешь.

Связь прервалась. Шумилов остался один на один с шестнадцатью зелеными квадратами и черной дырой, ползущей по одному из них.

Тень достигла окна второго этажа. На мгновение она замерла на подоконнике, как зверь на пороге логова. Потом протекла внутрь, растворилась в черном квадрате форточки.

Стук прекратился.

Наступила тишина. Такая глубокая, что Шумилов услышал, как у него в висках стучит кровь. Он не дышал, уставившись на экран. Дом №12 снова был просто темным, недвижимым силуэтом. Форточка все так же зияла черным провалом.

«Показалось, – отчаянно убеждал он себя. – Сон, галлюцинация от усталости. Надо выйти, подышать, обойти».

Он надел толстую куртку, взял фонарь и вышел в ночь. Мороз ударил в лицо, осветляя сознание. Воздух пах снегом и хвоей. Нормальный мир. Обычная ночь. Он направился по аллее, стараясь не смотреть на дом Крутовых. Его сапоги хрустели.

Но когда он поравнялся с их участком, его ноги сами собой остановились. Он поднял фонарь.

Дом стоял. Сосна стояла. Тени лежали на своих местах. Всё было настолько нормально, что это казалось издевательством. И тогда его взгляд упал на снег перед крыльцом.

Следов не было. Ни человеческих, ни звериных. Чистая, девственная пелена. Но от крыльца к забору, через весь участок, тянулась едва заметная бороздка. Неглубокая, шириной с ладонь, как будто по снегу провели тупым плугом или протащили тяжелый мешок. Снег по краям бороздки был не растаявшим, а… потемневшим. Как будто его коснулась не теплота, а сама тень, вытянувшая из него всю влагу, оставившая лишь серую, мертвую пыль.

Шумилов не стал подходить ближе. Инстинкт, тот самый, что спасал его в горах, кричал: НЕ ИДИ. Он медленно, спиной вперед, отступил к своей будке.

Оставшиеся до утра часы тянулись вечностью. Он не сводил глаз с камеры №12. Дом молчал. Форточка так и оставалась открытой. Казалось, само здание теперь спало беспробудным, каменным сном после визита незваного гостя.

Рассвет пришел грязно-серым и не принес облегчения. В шесть утра, когда небо только начало светлеть, на экране ожила камера у ворот. Подъехал серый минивэн. Из него вышли Крутовы – муж, жена и дочь. Вернулись с ночной, как он позже узнает, поездки к родственникам. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, тащили сумки. Обычная семья.

Шумилов наблюдал, как Сергей Крутов отпирает дверь, как они заходят внутрь. Стеклянная дверь закрылась за ними.

И через три секунды распахнулась вновь.

На пороге возникла Ольга Крутова. Даже на плохом, зеленоватом изображении камеры было видно, что ее лицо искажено не криком, а немым, абсолютным ужасом. Она что-то кричала, но микрофон не улавливал слов. Потом она схватилась за косяк, будто не в силах устоять на ногах. Муж появился за ее спиной, заглянул внутрь дома… и отпрянул, резко оттащив жену и дочь назад, на крыльцо. Он вытащил телефон.

Шумилов уже бежал. Его ноги, одеревеневшие от ночного сидения, несли его по аллее. Он слышал свои собственные тяжелые вздохи и далекий, нарастающий вой сирены – Петрович, видимо, тоже что-то увидел и вызвал «скорую» и полицию.

Когда он добежал до крыльца дома №12, картина была сюрреалистичной. Крутовы стояли втроем на морозе, обнявшись. Девочка плакала, уткнувшись лицом в бок отцу. Ольга смотрела в пустоту расширенными, ничего не видящими глазами. Сергей, бледный как смерть, пытался что-то объяснить по телефону дрожащими губами.

Дверь в дом была открыта. Подойдя к двери, Шумилов ощутил запах – сладковато-тошнотный, тяжелый, знакомый по давним командировкам. Запах разложения, смешанный с запахом влажной земли и… старого дерева, как в гробнице.

Шумилов переступил порог, нарушая все инструкции. Прихожая была безупречно чиста. Паркет блестел. На вешалке аккуратно висели пальто. Идиллия.

Но из гостиной, через арочный проем, доносился тот самый звук.

Тук… тук… тук…

Медленный, размеренный, как маятник.

Шумилов шагнул в гостиную. И увидел Первого пострадавшего.

Посреди белоснежного ковра, в неестественной позе, лежал мужчина. Лысый, лет шестидесяти, в дорогом, но мятом костюме. Его лицо было обращено к потолку, рот открыт в беззвучном крике. Но глаза… глаза были живыми. Они метались по комнате, полные невыразимого ужаса и мольбы. Он был парализован, но в сознании.

А его рука… правая рука, от кисти до локтя, была лишена плоти.

Кость, идеально чистая, белая, будто отполированная, блестела под светом дизайнерской люстры. Ни крови, ни клочьев мяса. Как будто плоть аккуратно сняли, как перчатку, или… растворили. Пальцы-фаланги были сжаты в кулак. И они, костяные суставы, с легким, сухим щелчком, ударялись о паркет.

Тук… тук… тук…

Это был не сигнал. Это был побочный эффект. Последнее, что осталось от нервного импульса в мертвой конечности.

Он отступил, наткнулся на дверной косяк. Мир вокруг поплыл. Он смотрел на эту кость, стучащую по полу в идеальной, ужасной тишине дома, и понимал, что все правила, все законы нормального мира, только что перестали действовать. Что-то вошло сюда ночью. Что-то, для чего плоть была лишь оберткой, а истинной ценностью был скрытый внутри каркас. И оно только начало свою работу.

А снаружи, в морозном утреннем воздухе, завывала сирена «скорой», которая уже ничем не могла помочь.

Шумилов курил на крыльце, наблюдая, как машины уезжают. Петрович, мрачный и потный, вышел из дома, протирая лицо рукавом.

– Ну что, старик? – хрипло спросил Шумилов.

Петрович молча закурил, сделал глубокую затяжку.

– Участковый составил протокол. Пока как «обнаружение трупа с признаками насильственной смерти». Следствие заберёт. Но… – он оглянулся, понизил голос. – Шефу звонили. Не из прокуратуры даже. С какого-то закрытого номера. Вежливо так «порекомендовали» не делать скоропалительных выводов, не поднимать паники в элитном посёлке. Сказали, ихние специалисты могут подключиться. «Особый отдел». Слово такое обронили.

– И? – Шумилов почувствовал, как у него заныли костяшки пальцев.

– И наш шеф, который тут царь и бог, побледнел и закивал, как школьник. Мне сказал: «Петрович, чтобы никаких слухов. Охрана ничего не видела и не слышала. Всем – подписки о неразглашении. Это приказ». – Петрович швырнул окурок в снег. – А Крутовым, я слышал, их адвокат уже намекнул: если хотят, чтобы их не трепали по всем каналам как потерпевших, а дом не превратили в вещдок на годы, лучше списать всё на трагедию с дикими животными или несанкционированное проникновение. Богатые, они свои механизмы запускают. В итоге будет бумажка про «несчастный случай с применением неизвестного едкого вещества». Техногенная хрень. Случай уникальный, да. Но не криминал.

Шумилов молча кивнул. Слишком гладко. Так не заминают даже самое грязное бытовое убийство. Значит, правда была настолько чудовищна, что её испугались не только они. Кто-то свыше – из того «особого отдела» – дал команду молчать. И это было страшнее любого уголовного дела. Система не защищала, а констатировала: здесь наша юрисдикция кончается.

Глава 1

Артем проснулся от тишины, пробивающейся сквозь вой ветра.

Ветер в Энске был не погодой, а состоянием. Он дул с бескрайних, плоских полей – бывшего дна древнего моря, – накатываясь на городок рычащим потоком. Он не просто свистел в проводах; он выл в печных трубах покосившихся деревяшек на Подгорной, скрипел вывеской заброшенного универмага «Торговый дом города Энск» и методично, год за годом, стирал с фасада ДК имена героев-комсомольцев, выведенные когда-то золотой смальтой. Он бросал в стены пригоршни колючего, как песок, снега, и рассказывал на забытом, злом языке о том, что под тонкой коркой асфальта и глиняной штукатуркой спит что-то старое, пласт за пластом: кости мамонтов, черепки мерянской керамики, подковы монгольских коней и ржавые гильзы со времен «замирения края». Энск был не точкой на карте, а шрамом, медленно затягивающимся на теле истории.

Но в этой квартире, на третьем этаже кирпичной «хрущевки» в районе, который на планах городуправления значился как «Микрорайон №5», а в обиходе звался просто «Солнечный» (иронично, ибо солнца здесь видели меньше всего), ветер звучал приглушенно, отдаленно. Тишина же была внутренней. Глухой. Как в саркофаге, заваленном книгами.

Он открыл глаза. Потолок, покрытый трещинами – не хаотичными, а образующими причудливую карту неизвестных земель с извилистыми реками и разломами. В углу – давнее пятно от протечки, в котором он много лет назад узнал профиль кричащего человека; с тех пор он не мог отучить мозг видеть это. Артем потянулся, и привычный хруст в суставах – левого плеча, правого колена – прозвучал в тишине особенно отчетливо. Кости. Каркас. То, что остается, когда всё остальное уходит. Эта мысль приходила ему каждое утро, не как философская, а как констатация рабочего факта.

Его «кабинет» занимал всю трехкомнатную квартиру, доставшуюся ему от бабушки-библиотекаря. Соседи давно махнули рукой на странного парня на третьем этаже. Здесь не устраивали пьянок, не ругались, не включали громко телевизор. Из-за его двери не пахло жареной картошкой или стиральным порошком, а несло холодком старой бумаги, озоном от приборов и легкой, едкой нотой паяльной кислоты. Зато иногда по ночам в щелях под дверью видели странное синеватое мерцание, и дежурный электрик с пятого этажа клялся, что слышал отсюда тихий, монотонный голос, читающий что-то на непонятном языке.

Артем встал с раскладушки, стоявшей в бывшей детской. Матрас был тонким, одеяло – солдатским, нелепо зеленым на фоне розовых, облупившихся обоев с кроликами. Он прошел босиком по холодному, липкому от пыли линолеуму в главную комнату – ту, что выходила окнами не на улицу, а в глухой, заросший бурьяном и ржавым хламом двор. Идеально. Ничего не отвлекало от работы. Ни вида, ни звуков обычной жизни.

Комната была храмом хаотичного знания. Центром алтаря служил огромный письменный стол из темного, почти черного дуба, явно старинный, вывезенный, вероятно, из какого-нибудь разоренного дворянского гнезда. У него были потайные ящики, которые не открывались уже лет пятьдесят; иногда ночью Артему казалось, что он слышит тихий стук из-за одной из филенок. На столе царил организованный беспорядок. С одной стороны – ноутбук с матовой пленкой на экране, убивающей блики, к нему – внешний монитор с потрескавшейся пластиковой рамкой. Провода, оплетенные в черную тканевую изоляцию, спускались к блоку бесперебойного питания и странным самодельным приборам в серых пластиковых корпусах с мигающими красными и зелеными светодиодами. Рядом, как верный пес, лежал старый, советский осциллограф «С1-70», тяжелый, как кирпич, но исправный. Артем доверял аналоговой технике больше цифровой – её сложнее сбить с толку «тонкими» воздействиями. Стрелка или луч на экране не соврут.

Но истинной душой места были книги. Они не стояли в порядке, они жили здесь. Они теснились стопками на столе, угрожая опрокинуться, лежали на двух грузовых деревянных поддонах, заменявших книжные полки, набивались в старый буфет с выщербленными стеклами, за которыми виднелись смутные тома в потрепанных переплетах. Здесь царил принципиальный, почти воинствующий эклектизм. Потрепанный советский учебник «Общая геология» с диаграммами разломов коры соседствовал с дореволюционным изданием «О демонах и отогнании их» в кожаном переплете, протертом до блеска чужими пальцами. Том Норберта Винера «Кибернетика» лежал поверх детской сказки «Чёрная курица, или Подземные жители» Погорельского, как будто между ними была тайная связь. Желтая брошюра методичек по технике безопасности на атомных электростанциях образца 1984 года прикрывала древний, пахнущий ладаном, воском и пылью «Номоканон». На отдельной полке, как в карантине, стояли ровные стопки школьных тетрадей в синих обложках – архивы городской газеты «Энский вестник» за 50-80-е годы, которые он годами собирал по помойкам, чердакам и развалам заброшенных библиотек, страницу за страницей впитывая хронику обыденного, за которой иногда проступали контуры чего-то иного.

На стене над столом висели два предмета, определявшие полюса его вселенной. Слева – простой деревянный крест, без распятия, темный от времени и рук, грубо сработанный. Справа – большая, старая карта Энского района на плотной бумаге, испещренная пометками шариковой ручкой, булавками с разноцветными головками и запутанными соединениями из красной швейной нитки, закрепленной крошечными гвоздиками. Это была карта «болезней». Легенда хранилась в его голове: синие булавки – слухи, байки, городской фольклор. Желтые – подтвержденные, но неопасные аномалии (пропажа мелких вещей, стуки, чувство наблюдения). Красные – точки, где было «плотно», где реальность истончилась и требовала вмешательства. Таких было всего три за пять лет. Теперь, он чувствовал, появится четвертая.

Артему было лет тридцати пять, но энская жизнь и его род занятий наложили на него отпечаток иной, нежели просто возрастной. Он не выглядел изможденным или больным. Скорее – вымытым, выветренным, как камень на берегу, долго полируемый абразивом нездешних ветров. Лицо с резкой линией скул и твердым, упрямым подбородком. Кожа бледная, будто лишенная привычки к солнцу. Глаза серые, цвета мокрого асфальта, слишком внимательные и усталые. Взгляд цепкий, аналитический, но без живого огня, как у человека, который постоянно вслушивается не в слова собеседника, а в фоновый шум, в тиканье невидимых часов, в гулы за границами слышимого. Он смотрел на мир как диагност на симптомы, отсекая эмоции как помеху. Волосы темные, коротко стриженные, уже с щедрой, ранней проседью на висках и в бородке, которую он подбривал, но не сбривал полностью, – она придавала лицу нечто аскетичное, почти монашеское. Одевался он во всё темное и простое, почти униформу: сегодня это были черные тренировочные штаны из дешевого трикотажа и такой же толстый, просторный свитер с высоким воротником, скрывавшим шею. На ногах – грубые шерстяные носки. Ни ярких цветов, ни логотипов, ничего лишнего, что могло бы привлечь ненужное внимание или помешать в тесном пространстве.

Он прошел на кухню – узкую, с окном во все тот же двор-колодец, поставил на плиту закопченный эмалированный чайник с отбитым носиком. Газовая колонка с грохотом и шипением взвыла синим, коптящим пламенем. Пока вода грелась, он вернулся в комнату и ткнул кнопку на ноутбуке. Машина загудела вентиляторами, монитор ожил. Заставка – не что-то эзотерическое, не пейзаж, а просто глубокий, матовый черный экран. Артем ненавидел визуальный мусор. Любая лишняя деталь – потенциальный проводник, точка входа для чего-то нежелательного.

Он сел, и рука машинально потянулась к пачке дешевых сигарет марки «Солярис», валявшейся на краю стола среди радиодеталей. Пальцы сжали смятую пачку, почувствовали шорох фольги, и тут же, с резким движением, он отшвырнул ее в угол, где та упала в картонную коробку с хламом. Бросил два года назад, но мышечная память, память стресса и необходимости чем-то занять руки в моменты ожидания, была сильнее. Вместо этого он запустил на компьютере программу-спектрограмму. На экране зазмеилась зеленая линия, реагируя на фоновый гул – гул города за стенами (редкие машины на «Солнечном»), гул старой проводки в стенах, тихий, едва уловимый гул земли под ним, который он научился выделять из общего шума. Это была базовая линия. Норма. Пульс места. Он сверил показания со стрелкой самодельного детектора ЭМП на столе – та замерла в пределах зеленого сектора, лишь слегка вздрагивая от сетевых помех. Спокойно. Пока.

Чайник засвистел пронзительно, перекрывая на секунду все остальные звуки. Артем заварил в большой жестяной, потертой кружке с надписью «Слава Труду!» крепкий, как деготь, чай, купленный на развес у таджиков на рынке, и вернулся к столу. На экране уже был открыт почтовый клиент с единственным подключенным ящиком. Одно новое письмо. От «S.Krutov». Тема: «Консультация. Срочно». Прикреплен один файл – фотография.jpg.