Больной

Я вернулся на кухню. Бутылка стояла на столе. Я смотрел на неё долго. Потом налил. Поднёс к губам.

«За что?» – спросил я беззвучно. Ответа не было.

Я выпил. Огонь обжёг горло, разлился теплом. Мир смягчился, границы размылись. Эксперимент над собой был отменён. Не из-за слабости – из понимания: в этой игре без правил пьянство – один из немногих доступных ходов. Проигрышный, тупиковый, но мой. Свобода выбрать форму поражения.

Я налил ещё.

Глава 5. Театр химических превращений

Я выпил – и началось превращение.

Не просто опьянение. Метаморфоза. Каждая молекула этанола закрашивала серую реальность яркими красками. Из солнечного сплетения растекалась тёплая патока, заполняя пустоту в груди, холод в желудке, узлы тревоги у висков. Острые мысли сглаживались в обкатанные гальки. Тяжесть таяла, оставляя невесомость. Губы сами потянулись в улыбку.

Алкоголь был не сывороткой, выпускающей чудовище, – он был противоядием от него. Моё трезвое «я», видящее гниль и абсурд, – вот настоящее чудовище. А дешёвая водка превращала его обратно в человека. Я становился глупее – и в этом было спасение. Мир упрощался до понятных реакций: выпил – тепло, закурил – спокойно. Проблемы не исчезали, они становились фоном для простого спектакля под названием «Сейчас».

Я налил ещё, смакуя. Выпил. Голова закружилась приятно, как в детстве на качелях. Я встал – ноги слушались идеально, движения были плавными, грациозными. Пошёл в спальню.

Вафля сидел на кровати в луче фонаря и вылизывал лапу. Увидел меня, остановился, уставился жёлтыми глазами.

– Вафлик, – сказал я неожиданно тепло. – Иди ко мне, дружок.

Он не пошёл. Но и не убежал. Я протянул руку – он позволил себя погладить. Шерсть оказалась мягкой, живой. Я гладил его, и вдруг его мурлыканье усилилось, превратилось в басовитый урчащий мотор.

– Вот видишь, – сказал я. – А ты говоришь, я злой. Я хороший. Просто устаю.

В трезвом состоянии такой монолог показался бы идиотизмом. Сейчас он казался единственно верным. Вафля стал не просто животным – соратником, немым свидетелем. Простая, честная связь без претензий.

Я огляделся. Комната преобразилась. Физически ничего не изменилось: тот же треснувший шкаф, та же железная кровать, грязные окна. Но смотрелась она иначе. Не камера – скромное уютное пристанище. Пыль – просто пыль, которую можно подмести когда-нибудь. Пятно на потолке – забавная абстракция. Критик внутри уснул. Оставался довольный обитатель.

Пустая комната с диваном теперь казалась не зловещей, а просторной, полной потенциала. Кухня – не алтарь забвения, а просто кухня. Прокуренные стены – история, налёт времени. Бутылка на столе – не символ бегства, а приятный аксессуар, гарантия тёплого вечера.

И тут меня осенило: сегодня воскресенье. В бар не надо. Весь вечер – мой. Чистый холст времени.

Первая мысль – позвонить Павлу и Алексею. Но я сморщился: Павел со своим картонным оптимизмом был бы фальшивой нотой, Алексей с тяжёлым недоверием – убийцей веселья.

Нужен кто-то другой. И я вспомнил про Сергея.

Сергей работал официантом в том же баре. Мы не дружили, но были братьями по оружию в войне со скукой. Он был моей полной противоположностью: светлый, не рефлексирующий, живущий. Высокий, под метр девяносто, спортивный. Красивый – по-голливудски, с правильными чертами и белоснежной улыбкой. Но главное – его причёска. Он отрастил волосы до плеч и укладывал их в высокую, помпезную конструкцию с помощью геля и лака. Волосы держались, как скала. За это в баре его прозвали «Улей». Он гордился прозвищем. Сергей не мучился вопросами о смысле – он просто жил.

Я набрал его номер.

– Серёг, привет. Вечер свободный? Водка на столе, компания подкачала.

– О! – в его голосе мгновенно оживление. – Водка? А я как раз туплю в сериал. Можно размяться.

– Заскочишь? И захвати кого-нибудь, а то одиноко.

Он засмеялся понимающим смешком:

– Понял. Знаю пару девчонок, скучают. Притащим развлечение.

– Идеально. Жду.

Я выпил ещё для закрепления и начал готовиться: сгрёб мусор со стола, протёр его тряпкой, расставил три чистых стакана. Атмосфера важнее порядка.

Через полчаса в дверь постучали – фирменный стук Сергея. Я открыл.

На площадке стоял он: чёрная водолазка, свежие джинсы, на плече кожаная куртка. «Улей» блестел, как шлем. А за его спиной, смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, стояли три девушки.

– Входите! – я распахнул дверь. – Располагайтесь!

Сергей представил их на ходу:

– Это Катя, Лена и Света. Девчонки из училища.

Я быстро оценил их. Катя – невысокая, жилистая, с медно-рыжей мальчишеской стрижкой и насмешливыми глазами. Лена – полноватая, с круглым добрым лицом и большими голубыми глазами, одета просто, даже бедно. Света – тихая блондинка с длинными прямыми волосами, смотрела в пол, на лице – виноватая полуулыбка.

Мы переместились на кухню. Стол стал центром вселенной. Я разлил по первой.

– За встречу!

Чокнулись. Девушки поморщились, но выпили. Лёд треснул.

И понеслись диалоги – длинные, весёлые, глупые, прекрасные в своей простоте. Алкоголь делал меня очаровательным. Я шутил легко, без цинизма, рассказывал анекдоты, задавал вопросы. Девушки раскрывались, как бутоны.

– Вы откуда? – спросил я, подливая по второй.

– Местные, – ответила Катя, ловко закуривая. – Учимся в ПТУ.

– На кого?

Катя – на повара-кондитера: «Хочу свой ресторанчик открыть, без химии». Лена, смущаясь, – на бухгалтера: «С цифрами всегда ладила». Света, покраснев, прошептала: на маляра-штукатура: «Красить люблю. Цвет может всё изменить».

Я слушал, кивал, рассуждал о важности качественных продуктов, о строгости отчётности, о психологии цвета. Они отвечали взаимностью.

– А ты сам откуда? – спросила Катя, изучающе глядя на меня.

– Коренной, – засмеялся я. – Просто мало с кем общаюсь.

– Он у нас бармен первый сорт, – вступил Сергей, хлопая меня по плечу. – Девчонки от него штабелями.

Я смущённо махнул рукой.

Разговор лился легко. О музыке, фильмах, сплетнях. Сергей травил байки из бара, девушки – истории из училища. Смех звенел, перекрывая тиканье часов. Дым сигарет висел под потолком, но теперь это был дым общения, а не саморазрушения.

Квартира преобразилась. На неё надели картонную маску веселья. Грязь стала незаметна, обои – тёплым фоном, старый стол – алтарём. Иллюзия была полной. Я верил в неё. Они, кажется, тоже.

Прошло часа два, а может, три. Первая бутылка опустела. Сергей с комической важностью перевернул её, постучал по донышку:

– Пуста, братва. Пеликан плачет.

– Не беда, – я встал. – Серёг, пошли в магазин. Мария ещё работает.

– Ага! – подхватил он. – Девчонки, мы щас, стремительным домкратом. Ждите.

Мы накинули куртки, вышли. Ночь была холодной, ветреной. Осенний ветер выл в проводах, гнал по асфальту листья. Он ударил в лицо, освежив пьяную эйфорию, сделав её острее.

Мы зашагали к ларьку «У Марии». Я чувствовал себя на вершине мира. Алкогольный Доктор Джекил полностью вытеснил трезвого мистера Хайда. Тот сидел где-то в тёмной яме сознания и тихо стонал.

В ларьке было пусто. Мария, женщина лет пятидесяти с вечно усталым лицом, вздохнула при виде нас:

– Мальчики, опять? Добрые люди спят.

– Мария, золотце! – провозгласил Сергей. – Нам три бутылочки «Беленькой», первой свежести!

Мы заплатили смятыми купюрами. Мария упаковала водку в тонкий полиэтиленовый пакет. Сергей послал ей воздушный поцелуй, и мы вышли.

Ветер усилился. Я захотел закурить. Достал зажигалку, попытался прикрыть пламя ладонью, но ветер задувал снова и снова.

– Чёрт, – пробормотал я. – Держи, Серёг.

Протянул ему пакет. Он взял одной рукой. Я снова попытался прикурить, сгорбившись, прикрывая огонёк. В этот момент Сергей, перекладывая пакет, споткнулся о чугунный ободок люка.

Я услышал звон. Не один – несколько. Хрустальный, чистый, беспощадный. Так бьётся что-то важное.

Я обернулся.

Сергей стоял, застыв, с глупым выражением на лице. Его «улей» пострадал от ветра, пряди свисали на лоб. У ног, на асфальте, лежал тёмный пакет. Из него медленно вытекала прозрачная жидкость, смешиваясь с пылью. Вокруг, сверкая в свете фонаря, лежали осколки стекла. Три бутылки. Вдребезги.

– Ты… что сделал? – спросил я тихо. Голос потерял бархатистость, в нём зазвучали знакомые острые нотки.

– Он выскользнул, – пробормотал Сергей. – Пакет скользкий…

– Я просил держать, а не жонглировать!

– Ты сам толкнул меня!

– Я стоял как вкопанный! Это ты со своим «улеем» не видишь, куда прёшь?

– Иди ты! – его лицо исказила злоба. – Три бутылки! Мои деньги там тоже были!

– Твои? Ты заплатил хоть рубль? Я всё платил!

– А кто девчонок привёл? Кто настроение создавал?

Перепалка нарастала, сметая остатки здравого смысла. Мы стояли друг напротив друга, два пьяных идиота, над лужей разлитого «счастья», под вой ветра.

Потом – толчок. Сергей поскользнулся, упал на колени в грязь. Вскочил, бросился на меня. Короткая, уродливая, жалкая драка. Удар по лицу – в глазах потемнело. Я ответил. Мы сцепились, тяжело дыша перегаром и злобой, потом расцепились и отпрянули.

У меня текла кровь из носа. У него была рассечена бровь – алая кровь заливала красивое лицо, капала на «улей», превращая его в окровавленный хохол.

– Кончено, – выдохнул он с ненавистью. – Ты конченый человек. Сиди в своей дыре один. Сгниёшь со своим котом.

Он развернулся и пошёл прочь, спотыкаясь, прижимая руку к брови.

Я остался один. Эйфория испарилась без следа.

Побрел к дому. Поднимаясь по лестнице, услышал из-за двери девичий смех. Они ждали. Я открыл дверь. Три пары глаз уставились на меня – окровавленного, с пустыми руками.

– Где Серёга? – спросила Катя.

– А водка? – тихо добавила Лена.

– Водки не будет, – сказал я плоским голосом. – Разбили. Мы поссорились. Он ушёл.

Повисло тяжёлое молчание. Маска упала.

– Вечеринка закончена, – добавил я с ледяным безразличием. – Кто хочет – может идти.

Девушки переглянулись. Катя встала первой, лицо стало презрительным. Лена последовала за ней. Они засеменили к выходу, бормоча что-то невнятное. Света задержалась на секунду, посмотрела на меня с растерянностью и молча вышла.

Дверь закрылась. Тишина вернулась – густая, тяжёлая, знакомая.

Но не совсем. Раздался стук. Я открыл – вернулась Света. Села на диван в пустой комнате, обхватила колени руками.

– Ты… почему не ушла? – спросил я.

– Некуда, – просто сказала она. – Общага закрыта. Подруга ушла с Катей.

В её голосе не было ни упрёка, ни надежды. Простая констатация.

– Оставайся, – сказал я.

Я нашёл на кухне забытую бутылку кагора. Мы выпили молча. Потом она зевнула и поплелась в спальню. Я остался на кухне, курил, слушая вой ветра.

На рассвете, шатаясь, прошёл в спальню. Она спала на краю кровати. Я лёг, с другой стороны, не раздеваясь. Между нами лежала пропасть усталости. Но в темноте чувствовалось слабое тепло другого живого существа.

Утро пришло как катастрофа.

Похмелье обрушилось всей тяжестью. Голова сжималась тисками, во рту – сухость, как наждак, желудок скручивало. Свет резал глаза.

Я открыл глаза. Комната снова была прежней – затхлой, грязной камерой. Пыль в луче света. Куртка на полу, пустые пачки, чашки с остатками вина. Запах – тошнотворная смесь табака, пота, перегара и дешёвого парфюма.

Я поднялся, держась за стены. Рядом спала Света. Я не стал её будить.

На кухне меня встретила мерзость. Опустошённая бутылка, окурок в грязном стакане, пятна на клеёнке, смятые пачки. Всё это в жёлтом, безжалостном утреннем свете выглядело как вещественные доказательства падения. Выставка собственного ничтожества.

Я был трезв. Абсолютно, болезненно трезв. Мистер Хайд вернулся, отягощённый вчерашним стыдом. Я сел, закурил – дым вызвал кашель, подчеркнул горечь.

Я думал. О театре химических превращений. О том, каким обаятельным, добрым, человечным я был под алкоголем – и как быстро, по одной случайности, превратился обратно в злобного монстра. Кто из них настоящий? Оба. Просто для активации одного требовался химический реагент. Он создавал иллюзию жизни – и беспощадно её разрушал, оставляя руины и похмелье как расплату.

Нужно было собираться на практику. Я умылся ледяной водой, привёл себя в порядок. Прошёл мимо спальни – Света ещё спала. Оставил её. Ещё один случайный гость.

Вышел. Утренний воздух обжигал лёгкие, болезненно контрастируя с внутренней грязью.

Идя по маршруту, видел следы вчерашнего: разбитый пакет у люка, примёрзший к асфальту, осколки стекла, засохшие бурые лужицы, тёмные пятна крови. Гадость. Примитивная, отвратительная гадость без оправданий.

Шёл, опустив голову, думая: я неудачник, алкоголик, одиночка.

И снова – путепровод. Ноги сами принесли. Я поднялся, опёрся локтями о холодный парапет. Внизу лежали рельсы – безжизненные, неумолимые.

Вдалеке, на горизонте, появилась крошечная точка. Она росла. Гул нарастал. Поезд. Товарняк, несущийся из ниоткуда в никуда. Его гудок, протяжный и тоскливый, прорезал утреннюю тишину.

Я стоял и смотрел, как он приближается. И ждал.

Глава 6. Проникновение

Поезд не приближался – он нарастал. Из точки превращался в гул, из гула – в ослепительное ревущее чудовище из стали и дыма. Он был чистым воплощением закона инерции: масса, приведённая в движение, не может остановиться сама. Простота: сталь, скорость, направление. Финальное решение.

Шаг. Всего один шаг. Перенести тяжесть тела – и позволить гравитации сделать остальное. Назад – к скрипящим половицам жизни, к грязному свету, к вопросам без ответов. Вперёд – к мгновенному разрешению всех вопросов.

Я стоял, вцепившись в парапет так, что побелели суставы. Гул заполнял сознание. Мысли выстреливали осколками:

«Галина Станиславовна склонится над разорванным телом: «Молодой. Глупый. Уборка займёт три часа». Карина и Вероника пройдут мимо, ахнут и через пять минут засмеются над новой шуткой. Сергей скажет в баре: «Слышали про того бармена? Всегда был странный». Кот Вафля будет мяукать у пустой миски, пока не сдохнет с голоду. Анна через месяц найдёт новость в соцсетях и даже не поймёт, что это тот самый парень. Город даже не моргнёт. Очередная строчка в ведомости. Очередной свободный метраж в морге. Всё».

В глазах выступила влага – не слёзы, просто реакция организма, который уже почти смирился, но инстинкты яростно протестовали.

Поезд был уже так близко, что я видел ржавчину на бортах, болтающиеся цепи, тени в окошках тепловоза. Воздух сгустился от гула и запаха неотвратимости.

«Нет».

Это не было словом. Это был взрыв животного инстинкта самосохранения. Я резко отпрянул от парапета, развернулся и зашагал прочь. Не побежал – ушёл. Выбрал не жизнь – выбрал продолжение. Этого дня. Этой практики. Этого абсурда.

Сердце колотилось в горле. Я шёл, не видя города, глядя под ноги, на трещины в асфальте.

На углу у киоска стояли Павел и Алексей. Павел что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Алексей молча жевал жвачку, глядя в пространство. Утреннее солнце выхватывало их фигуры из серости.

Я остановился. Рука полезла за сигаретой. Меня охватило желание подойти, хлопнуть Павла по плечу, вывалить на них всё: про Сергея, про разбитые бутылки, про драку, про Свету, про утро, про поезд. Простым языком, как анекдот.