Русский агент Аненербе

Глава 2

Константин снова очнулся в той самой комнате — ничего не изменилось. Повторное «пришествие» в те же самые условия подтвердило неоспоримый факт: в его жизни произошли некие невероятные события, и он находится в иной реальности. Конечно, первые мысли были о том, что это какой-то безумный розыгрыш, искусная инсценировка или правдоподобные галлюцинации, но во второй раз он уже четко осознавал: мир вокруг абсолютно реален.

«Значит, меня воспринимают за какого-то немца времен нацистской Германии по фамилии Тулле», — размышлял он, лежа в кровати. — «Тетка, что снова уложила меня сюда, скорее всего, прислуга или экономка, или что-то вроде того, хотя, может быть, какая-то родственница».

Он, стараясь не шуметь, встал и проковылял к письменному столу. Сел в кресло и перевел дух, борясь с одышкой — легкие болели, глубокий вдох вызывал спазм и жжение. Ожоги на теле и руках тоже давали о себе знать: любое неосторожное движение приносило страдания.

На столе лежал ворох бумаг и книг. Лебедев внимательно, не беря их в руки, осмотрел их. Все они относились к истории, антропологии, эзотерике, часть — к мистике, связанной с древним германским эпосом. Несколько личных писем лежали в небольшой стопке. И в кожаном переплете — небольшая книжица с позолоченным оттиском на обложке: Tagebuch. Он аккуратно, за уголок, приподнял обложку дневника и посмотрел на первую страницу. На титульном листе было написано: Франц Тулле, Берлинский университет. Листы были исписаны мелким аккуратным почерком. Его он решил оставить на потом, чтобы познакомиться более детально, и перешел к другим объектам на столе.

Перебинтованными руками было сложно открыть выдвижной ящик, но он справился с одним из них. Там, рядом с бумагами и письмами, лежал пистолет «Люгер-Парабеллум» в роскошной подарочной коробке из красного дерева и небольшая связка из двух ключей с гербом. Но больше всего его заинтересовала круглая коробочка, украшенная рунами СС: свастика, Зиг — атрибут бога войны Тора, Хайльсцайхен — знак спасения, и Хагалл, символизирующая несгибаемость веры. Константин не удержался и, преодолев неудобства, созданные перебинтованными руками, открыл ее. Там лежало знаменитое кольцо «Мертвая голова» — Totenkopfring, персональный наградной знак Генриха Гиммлера, который он выдавал отличившимся эсэсовцам за особые заслуги. Лебедев взял карандаш, подцепил кольцо и вытащил его из коробки. Положив на стол, он прищурился и прочитал надпись на внутренней стороне: аббревиатура S. Lb., затем Францу Тулле и в самом конце — личное факсимиле Гиммлера и дата: 1939 год. Под самой коробочкой Константин обнаружил наградное письмо с подписью рейхсфюрера:

«Я награждаю вас кольцом СС „Мёртвая голова“. Это кольцо символизирует верность фюреру, наше непреклонное послушание, наше братство и дружбу. Мёртвая голова напоминает нам о том, что мы должны быть всегда готовы отдать свои жизни во имя блага немецкого народа. Руны напротив мёртвой головы…»

«Ни хрена себе!» — Лебедев убрал все обратно в стол.

Больше выдвижные ящики он не открывал, оставив их, как и дневник, на потом.

Еще больше информации и загадок принесли ему фотографии в рамках. Константин осторожно, перебинтованными руками, взял фото Гиммлера.

«Моему уважаемому соратнику Францу Тулле в знак признательности за его преданную службу и преданность делу национал-социализма. С уважением, рейхсфюрер Генрих Гиммлер. 1939 год».

Судя по надписи, Франц Тулле был близко знаком с этим нацистским чудовищем и даже заслужил его уважение и признание.

«Да кто же ты такой, твою мать, Франц Тулле?! Откуда ты взялся? Интересно, если я — это он, то за что так благодарен мне этот упырь?» — Константин поставил фотографию обратно.

На столе стояло еще одно фото в рамке. Там был человек, очень похожий на Константина Лебедева, но, конечно же, это был Франц Тулле — с небольшой бородкой, в теплом свитере с толстым воротником, напоминающем одежду австрийских горных стрелков, и в альпинистском снаряжении. Он стоял на фоне скалистых гор в компании другого человека. Его спутник, в темных солнцезащитных очках, тоже с небольшой бородой и в таком же свитере, стоял рядом; у их ног лежали рюкзаки. Они опирались на ледорубы и счастливо улыбались. На обратной стороне фотографии была надпись:

«На память о нашем незабываемом путешествии в Гималаи. Этот момент запечатлён в моем сердце вечно, как символ нашего братства, многолетней дружбы и стремления к познанию неизведанного.

С уважением и теплом, Эрнест Шефер. Май 1938 года».

Рядом с фото лежала книга Шефера «Горы, Будды и медведи» тоже с дарственной надписью автора.

«Охренеть, я, оказывается, еще и альпинист, принимал участие в знаменитой экспедиции нацистов в Тибет!» — он тут же поймал себя на мысли, что стал размышлять о себе, четко ассоциируя свою личность с образом Франца Тулле.

Лебедев встал и, превозмогая боль, подошел к зеркалу. В отражении на него смотрел, на первый взгляд, незнакомый человек. Но если приглядеться, а еще расчесать светлые волосы и немного потянуть кожу на скулах назад, чуть шире открыть глаза с голубой радужкой, то Константин Лебедев из двадцать первого века обретал много схожих черт с Францем Тулле из сороковых годов двадцатого века — они становились в чем-то неуловимо похожи, словно братья-близнецы.

«Кто ты, Франц Тулле?» — подумал он, разглядывая себя.

Лебедев вернулся за стол, обхватил голову руками и долго сидел, потом констатировал про себя:

«Как бы фантастично это ни звучало, я воплотился в тело нацистского ученого из Берлинского университета, который входил в узкий круг „Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков“». — Константин мысленно перешел на немецкий язык и произнес: — «Deutsche Gesellschaft zur Erforschung der altdeutschen Geschichte und des Ahnenerbes».

Он еще раз задумчиво окинул взглядом комнату.

«Охренеть! Но как такое возможно? Но, как ни крути, все это похоже на правду, и все это надо принять без истерик, паники, лишних эмоций и ненужных размышлений, как данность. Иначе я свихнусь. А с другой стороны… Что ж, ты, Константин Лебедев, хотел? Изучать „Аненербе“? Получи по полной программе — теперь ты попал в тело человека, занимающего не последнее место в организации».

Но тут же пришла другая мысль:

«А ведь это можно использовать для уничтожения Гитлера или Гиммлера! Может ли это изменить весь ход истории? Спасти миллионы жизней! Но чтобы подобраться к ним, первое, что я должен сделать сейчас, — это понять, кто я».

Он потянул шнур, висевший рядом со столом. Где-то за стенами раздался мелодичный перезвон колокольчика. Не прошло и минуты, как в комнату вошла уже знакомая женщина в переднике. Прямо с порога она, охая и ахая на все лады, начала сетовать на непослушный характер Франца Тулле.

— Ах, мой Франтишек, доктор строго-настрого запретил вам вставать!

— Простите меня, полагаю, мой вопрос будет бестактным и прозвучит грубо, но я не могу его не задать, — сказал Константин. — Кто вы?

Она изумленно уставилась на Лебедева, потом у нее задрожали губы, и слезы потекли по ее румяным щекам. Она запричитала:

— Ах, мой дорогой герр Тулле, мой ненаглядный Франтишек! Я вас нянчила с первых дней, когда ваша дорогая матушка представилась после тяжелых родов. Я — Марта Шмидт! Разве вы не помните меня? Ваш отец принял меня на должность hausdame, но так случилось, что после горестного события я стала вашей кормилицей.

— Простите, Марта, мне очень жаль. Я понимаю, судя по вашим словам, вы заменили мне мать, — сконфуженно пролепетал Лебедев. — Но я ничего не помню. Что со мной произошло? Как я получил все эти травмы?

Женщина несколько раз всхлипнула и начала сбивчивый рассказ:

— Ох, мой Франтишек! Восьмого августа вы ехали ночью на машине по бульвару Унтер-ден-Линден. И в этот несчастный момент, когда все люди спали, проклятые английские самолеты начали сбрасывать на город бомбы. Одна из зажигалок попала прямо в машину. Ваш водитель Уве погиб на месте, от него совсем ничего не осталось... Ах, бедная Бригитта! Тело ее сына собирали обгорелыми частями… А вас выбросило взрывом из машины в окно, но вы застряли в раме… и чудом, благодаря Господу, остались живы. Только сильно обожгли руки и сломали два ребра. Машина начала гореть… Еще немного, и вы сгорели бы совсем… — она достала платок и вытерла обильно текущие слезы. — К счастью, рядом оказался полицейский, он-то и вытащил вас. Потом перенес в безопасное место. А когда вас доставили в больницу, об этом узнал сам Гиммлер. К вам вызвали Герберта Нейдера, лучшего доктора во всем Берлине. Он вернул вас к жизни, но сказал: „Покой, покой и покой!“ А вы такой непослушный, вы всегда были таким — сразу за свой рабочий стол.

Чтобы как-то переварить информацию и на время отвлечься от нее, Константин сказал:

— Марта, прошу вас, принесите что-нибудь поесть. Я жутко хочу есть и пить.

Он и на самом деле очень хотел есть. Она всплеснула руками:

— Конечно… Слава Богу и дай он здоровья доктору Герберту Нейдеру! Раз вы хотите есть, значит, выздоравливаете! Сейчас, сейчас, мой Франтишек! Я приготовлю легкий обед для выздоравливающего молодого человека!

И она, улыбаясь, быстрым шагом удалилась. Лебедев осторожно откинулся на спинку кресла.

«Вот так дела! — подумал он. — Она говорила, что бомбежка была 8-го августа, но именно советская авиация нанесла бомбовый удар, а не англичане. Значит, сейчас 1941 год. Самое начало войны».

Он посмотрел на перекидной календарь на столе — 6 августа 1941 года. Константин на пару секунд задумался:

«Значит, здесь, дома, я отсутствовал пару дней… А ведь Марго позвонила мне именно 8-го августа, только было это утром. Надеюсь, что она жива и здорова… Разница во времени между Берлином и Москвой примерно один час. Хотя какое это может иметь значение? Что я пытаюсь объяснить самому себе? Между этими событиями не может быть никакой связи… Господи! Это безумие какое-то, розыгрыш!»

Все, в принципе, так или иначе сходилось, кроме одного. Оставался только самый загадочный вопрос — кто такой Франц Тулле? Потому что Константин Лебедев, изучая историю «Аненербе», даже не слышал о таком человеке. И вот, попав в его тело, ему предстоит выяснить, кто он.

«А попал ли я в его тело? Или я стал им, или он стал мной…» — но подумать об этом как следует он не успел.

Появилась Марта. Она аккуратно вкатила сервировочный стол на колесиках.

— Герр Тулле, а вот и еда для моего Франтишека.

Она подкатила стол и начала выставлять еду на небольшой журнальный столик, стоявший между двух кресел. Константин медленно встал и переместился в одно из них. Он вдруг ощутил зверский аппетит, словно не ел несколько дней.

— Марта, а сколько дней я находился без сознания?

— Два дня, — ответила женщина. — Доктор Нейдер сказал, что сильно пострадали ваши легкие. Он говорил, что допускает возможную контузию… И я вижу, что он, как всегда, оказался прав. Но еще он говорил, что ваша молодость и крепкий организм преодолеют все без препятствий. Вы обязательно встанете на ноги.

— Да, да… — неопределенно сказал Константин.

Он заметил, что Марта Шмидт все время обращалась к нему либо «герр Тулле», либо «Франтишек». В первом случае обращение шло на «вы», во втором — на «ты».

«А „Франтишек“, похоже, мое детское прозвище. Надо запомнить это», — подумал он, принимаясь за еду.

Марта постаралась на славу: ароматный куриный бульон с белыми кубиками куриного мяса, легкий омлет, несколько яблочных блинчиков и кофе со сливками — все пришлось как нельзя кстати. Он обхватил чашку двумя руками и с наслаждением отхлебнул теплый, вкусный бульон.

— Он, как всегда, великолепен, — похвалил Лебедев.

Женщина благодарно заулыбалась и села в соседнее кресло, наблюдая, как он ест.

«Если уж косить под потерю памяти, то надо делать это на все сто и выжимать по максимуму из ситуации, а не истерично метаться в поиске ответов: „Как такое возможно?“, „Как я сюда попал?“» — Лебедев окончательно понял суть своего положения и решил, что нужно принимать вещи такими, какие они есть. Хотя верить не хотелось. И лишь любопытство одерживало верх над желанием «закрыть глаза, открыть и пусть все будет как прежде».

— Марта, — сказал Константин, — не обижайтесь на меня. Я действительно ничего не помню из своей прошлой жизни. Я даже не помню, кто я такой. Не говоря уже о вас.

Он увидел, как у женщины увлажнились глаза. Она готова была снова зарыдать.

— Прошу вас, помогите мне. Расскажите мне о том, кто я? Кто же это может сделать лучше, чем не вы, моя кормилица?

— Конечно, Франтишек. Я вижу, как это печальное событие изменило тебя. Ты даже внешне сильно изменился, голос твой стал немного другим, словно тебя подменили. Но сердце… Сердце твоей кормилицы не обманешь. Ты жив, и скоро поправишься, а это главное.

Она рассказала о его жизни.

Складывалась очень любопытная ситуация. Родился он в Тюрингии, в семье мелкого землевладельца Альберта Диттера фон Тулле. Землю его предки получили очень давно за какие-то заслуги перед герцогами Тюрингии. Впоследствии права были подтверждены императорами Священной Римской империи и влиятельными аристократами из Эрнестинской линии. Но так как земли было мало и находилась она в пересеченной местности, доход приносила мизерный, поэтому все его предки служили в армии либо становились мелкими буржуа, имея более-менее сносный доход. Вопрос с наследием земли и дворянским титулом у него вызвал сомнения — уж слишком все зыбко было в этом вопросе.

Мать Франца скоропостижно умерла при родах, и Марта Шмидт стала не только экономкой в небольшом поместье, но и кормилицей. Была ли связь между Мартой и отцом Франца, Константин так и не понял.

Отец, по большей части, не занимался воспитанием сына, а лишь выделял деньги для обеспечения его нужд и образования. Вполне возможно, что такое отношение стало следствием того, что Франц являлся «живой» причиной смерти его жены, что и привело к отчуждению.

Через какое-то время он поступил в одну из школ города Мангейма. Продолжая оставаться предоставленным самому себе, но от природы будучи очень смышленым умницей (как сказала Марта), он отлично учился. Нашел и соответствующих себе друзей. Один из них — сын главы гамбургского концерна «Феникс» Эрнст Шефер. Закадычный друг Франца, непоседа и заводила всех шалостей. Вместе они взрослели и много времени проводили на улице: стреляли из пневматического оружия, ходили в длительные и весьма опасные походы, бродя по горам Тюрингии. Франц помогал Эрнесту выводить и растить птиц, насекомых, рептилий. Кроме этого, Франц неожиданно увлекся антропологией и историей.

«Это тот Эрнст Шефер, что возглавил третью нацистскую экспедицию в Тибет, причём негласным покровителем, якобы, выступил сам Генрих Гиммлер. А если судить по фотографии, я не только принимал в ней участие, но и являюсь его близким другом еще с детства. Помимо чисто научных задач, экспедиция занималась поиском следов „арийской“ прарелигии. Изучали разные источники: письменные памятники буддизма и вообще исследовали Тибет на предмет его отношения к арийской расе. А я, как видно из всего этого, принимал самое непосредственное участие», — Константин Лебедев слегка тряхнул головой, освобождаясь от размышлений.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — озабоченно спросила Марта Шмидт.

— Да, все в порядке, продолжай.

Марта хорошо знала историю его детства, но остальную часть жизни — лишь в общих чертах. По ее словам, позже тот же Эрнст Шефер привел его в национал-социалистическую партию НСДАП, где познакомил не только с Гиммлером, но и со всеми лидерами нацистской Германии. Причем сам Шефер вступил в СС в 1933 году, а Франц — лишь в 1938-м, после долгих уговоров Эрнста. А через увлечение антропологией Франц Тулле сблизился с Вольфрамом Генрихом Фридрихом Зиверсом — одним из зловещих руководителей расовой политики нацистской Германии, генеральным секретарем «Аненербе», оберфюрером СС и заместителем председателя управляющего совета директоров Научно-исследовательского совета Рейха. Зиверс бывал у них дома неоднократно. Как охарактеризовала его Марта: «Приличный человек».

«Знала бы ты, Марта, что этот „приличный человек“ занимался организацией исследовательских лабораторий и институтов на территории ужасных концлагерей. Этот „приличный человек“ напрямую замешан в жестоких убийствах заключенных-евреев, чтобы создать коллекцию скелетов для структур общества „Аненербе“. И через несколько лет этот „приличный человек“ будет позорно и заслуженно повешен в Ландсбергской тюрьме», — вздыхая, подумал Константин, слушая Марту Шмидт.

Лебедев все больше и больше изумлялся тому, кого он ментально заменил. Выходило совсем не весело: эсэсовец, приближенный к самым матерым фашистским преступникам, фанатикам мерзкой расовой ненависти. Он несколько раз задавал себе один и тот же вопрос: «Франц Тулле тоже был таким?» Но из слов Марты следовало, что Франца больше интересовала наука — антропология и история древних германцев, а вступил он в СС лишь из-за карьерных соображений, следуя примеру своего друга Эрнста Шефера. Константин бросил взгляд на дневник, лежащий на краю стола: «Может быть, он даст ответы?»

Когда с обедом было покончено, Константин лег обратно в постель. В общих чертах, благодаря Марте Шмидт, он получил представление «о себе» и на какое-то время перестал взывать к своей памяти, чтобы снова не разочароваться в бесплодных попытках найти в ней «данные» о Франце Тулле. Неожиданно раздалась трель дверного звонка. Марта Шмидт ушла открывать дверь.

Глава 3

По лестнице, ведущей на второй этаж, послышался торопливый топот шагов. Сначала вошла Марта.

— Герр Тулле, к вам Эрнст Шефер, — сказала она и поспешно отошла в сторону, освобождая дверной проем.

В комнату, едва не сбив ее с ног, ворвался крепкого телосложения человек в укороченной кожаной куртке и шляпе. Он снял верхнюю одежду, головной убор и кинул их на стол. Зачесал руками растрепанные волосы назад, а потом медленно и аккуратно пригладил их. Прическа выдавала человека, привыкшего к дисциплине и порядку, но с сильным эмоциональным внутренним миром — что характерно для некоторых ярких личностей ненемецкого происхождения, обладающих свойственной им национальной педантичностью и холодной страстью.

Его четко очерченное лицо с выразительными скулами и крепким подбородком отражало внутреннюю решительность, целеустремленность и незаурядный интеллект — качества, присущие исследователям первой половины XX века. Высокий лоб говорил о глубоком уме, а светлые глаза с пронзительным, внимательным взглядом излучали любопытство и неистощимую жажду познания.

«Неудивительно, что Эрнст Шефер стал лидером нашей третьей экспедиции», — подумал Константин, разглядывая гостя. — «И вообще, видно, что человек принадлежит не только к научной элите, но ему не чужд авантюрный дух… Индиана Джонс, только немецкий… или фашистский».

Шефер несколько секунд молча смотрел на Константина, а потом сел в кресло напротив. Достал небольшую серебряную фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток.

— Как ты себя чувствуешь, мой друг? Будешь? — он протянул ее Лебедеву. — Отличный французский коньяк.

— Нет, — усмехнулся Константин. — У меня нет сил на алкоголь. Легкие и гортань обожжены. Я медленно прихожу в себя, что уже вселяет надежду, что буду жить.

— Я был в Альпах и, как только услышал, что с тобой произошло, сразу приехал. Как же такое случилось, что единственная зажигательная бомба, сброшенная на бульвар Унтер-ден-Линден, попала именно в твою машину? Но самое невероятное — что ты остался жив. И я чертовски этому рад! Ты всегда был счастливчиком, поэтому судьба бережет тебя.

Эрнст Шефер засмеялся и, сделав еще один глоток, убрал фляжку.

— Лучше бы ты тогда поехал со мной в горы, чем на встречу с этим ненормальным Скрипачом из СС.

Константин покопался в памяти: кого в СС между собой называли Скрипачом?

«Гиммлера пренебрежительно называли Куриным герцогом, памятуя его неудачный эксперимент с постройкой большой куриной фермы, который он предпринял в молодости. Еще, второго по могуществу в Рейхе человека, за глаза называли Хайни или Рейхсхайни, что даже обиднее так как аналогично русскому Иванушка или Ваня дурачок, или французскому Жак простак. Но чаще его уважительно называли Черный Герцог или просто Генри, Генрих. Нет… Речь не про него», — размышлял Константин. — «Скрипач СС — это Вольфрам Зиверс. Прозвище ему дали за несоответствие его манер и внешнего образа, которые многим казались совершенно неподходящими для его высокой должности в нацистской иерархии».

— А зачем я понадобился Зиверсу? — спросил он Шефера.

Эрнст Шефер удивленно уставился на Лебедева.

— Эрнст, я ничего не помню, — сказал Константин. — Вернее, я помню очень немногое из своей жизни. Я не узнал свою кормилицу и вспомнил, кто я, лишь с ее помощью. Воспоминания приходят кусками и урывками.

Шефер продолжал некоторое время в недоумении смотреть на друга, а потом сказал:

— Меня ты вспомнил, это уже хорошо. Своего друга. Надеюсь, ты помнишь наше фантастическое путешествие в Тибет?

Константин молча покачал головой.

«Как я вообще мог принимать в нем участие? Состав экспедиции был из пяти человек, и меня там не было!» — Лебедев снова, уже в который раз, попытался припомнить имя Франца Тулле.

— Надеюсь, со временем к тебе вернутся все воспоминания, — сказал Эрнст Шефер, откинувшись в кресле.

— Что хотел от меня Зиверс? — повторил вопрос Константин.

— Понятия не имею. Ты же знаешь мое отношение к нему… Ах да! Ну, если ты не помнишь, то теперь знай: я не особо люблю этого сумасшедшего жреца от науки. Мне всегда было непонятно, что ты общего нашел с ним?

— Жрец от науки, — усмехнулся Константин. — Какое меткое сравнение.

— Они с Генрихом вечно ищут специфические, я бы сказал, фантастические теории в антропологии и истории. Вспомни, как он нас отчитывал перед экспедицией. Я думал, что меня пошлют послушником в языческий монастырь.

— Что ты имеешь в виду?

— Мда-а, хорошо тебя приложило, братец… — Эрнст Шефер сочувственно покачал головой. — Нас в 1937 году перед экспедицией собрали в кабинете рейхсфюрера, что-то вроде торжественного фуршета и напутственного слова. Он очень хотел знать, можно ли встретить на Тибете человека со светлыми волосами и синими глазами. Но я был там до этого с Доланом, поэтому сразу отверг такую возможность. Он же поинтересовался, как я, собственно, представляю себе возникновение человека. Я воспроизвел официальную точку зрения антропологов. Говорил ему о питекантропе, хайдельбергском человеке, неандертальцах, сенсационных находках, сделанных иезуитом Тейяром де Шарденом близ Пекина. Гиммлер спокойно меня выслушал. Затем он покачал головой…

Эрнст Шефер выпрямился и состроил гримасу, которая олицетворяла собой снисходительное выражение и бесцветность натуры рейхсфюрера:

— Академическое образование, школьная премудрость, надменность университетских профессоров, которые сидят, как понтифики, за кафедрой. Однако они понятия не имеют о силах, которые движут нашим миром. Может, то, что вы рассказали, и касается низших рас, но нордический человек пришел с неба при последнем, третичном падении Луны, — процитировал он Гиммлера. — Представь себе, Франц! Вам еще многому надо научиться, — сказал он мне. И продолжал поучительно говорить о руническом письме, индоарийской лингвистике. И самым настоятельным образом он рекомендовал мне ознакомиться с бредовой теорией Гербигера, апеллируя к тому, что фюрер давно занимается изучением теории о мировом льде. А затем добавил, что и сейчас имеются многочисленные остатки людей, живших до падения третичной Луны — непосредственных наследников некогда бесследно пропавшей Атлантиды.