Анатомия тумана

Глава 1. Сортировка

Запах всегда одинаковый. Бумбо в Мали, Пальмира в Сирии или этот сырой, промёрзший до бетонных костей подвал на окраине безымянного посёлка – запах крови, дешёвого йода, пота и влажной земли не меняется никогда. Меняются только шевроны.

Раньше я носил на плече череп. Теперь – красный крест. Я сменил автомат на тактические ножницы и турникеты, решив, что штопать дыры в людях немного правильнее, чем их проделывать. Наивный план искупления, придуманный моей поехавшей кукушкой где-то между третьей и четвертой контузией.

– Док! Принимай! Тяжёлый!

Тяжёлая железная дверь содрогнулась от удара берцем. В подвал, служащий нам стабпунктом, ввалились двое. Они волокли третьего на плащ-палатке. Снаружи глухо, как через вату, ухали выходы реактивной артиллерии.

Я включил налобный фонарь на максимальную мощность. Белый круг выхватил из полумрака бледное, перемазанное грязью лицо парня. Позывной «Стриж». Вчера он еще стрелял у меня сигареты.

– Что по нему? – мой голос прозвучал сухо и ровно. Паника здесь убивает быстрее потери крови.

– Трёхсотый, Док! – задыхаясь, выдохнул один из эвакуаторов. – Мы на «серой» были. В посадке. Никаких прилётов не было, тихо вообще. Он вдруг упал и захрипел!

Я опустился на колени. Ножницы Эсмарха привычно и быстро распороли окровавленную ткань формы. Бронежилет Стрижа был цел. Никаких следов попадания осколков. Ни входных отверстий от пуль.

Но крови было слишком много.

Стянув с него снаряжение, я разрезал термуху на груди и замер.

Прямо над сердцем зияла рана. Но это был не осколок. И не пуля. Края раны были идеально ровными, словно хирургический разрез шириной сантиметров в пять, и уходили глубоко в ткани.

Ни один осколок или вольфрамовый шарик не режет плоть так геометрически правильно в полевых условиях.

– Вы сказали, прилётов не было? – я быстро тампонировал рану гемостатиком, стараясь не смотреть в стекленеющие глаза Стрижа.

– Не было, Док. Туман только пополз снизу, из оврага. Густой, падла, как молоко. Стриж замыкающим шел. Слышим – хрипит. Обернулись, он на земле.

– Растяжка? ВОГ с дрона?

– Да нет же! – второй боец нервно сорвал с головы шлем. – Тихо было! Даже жужжания не было.

Я наложил окклюзионный пластырь, поставил капельницу, ввёл обезболивающее. Стриж дёрнулся. Его глаза сфокусировались сначала на моем лице, а затем уставились куда-то в тёмный угол подвала за моей спиной.

Он потянул ко мне грязную руку и стиснул мой рукав с нечеловеческой силой.

– Док… – прохрипел он, пуская кровавый пузырь.

– Тихо, Стриж. Лежи. Дыши. Сейчас борт за тобой придёт, потерпи.

– Он ходит там… – пальцы парня впились в мою руку так, что хрустнула ткань. – В тумане… Он проверял наши жетоны… Док, он ищет не живых…

Стриж закашлялся. Его тело выгнулось дугой и бессильно опало на бетонный пол. Монитор, к которому я успел его подключить, выдал монотонный, режущий уши писк прямой линии аппарата.

Я сидел на корточках, глядя на ровный, почти хирургический разрез на его груди. Затем мой взгляд упал на шею Стрижа.

Цепочка была на месте. Но стального жетона с личным номером на ней не было.

– Вы снимали с него жетон? – тихо спросил я у бойцов, стоявших у стены.

Они переглянулись, бледные как мел.

– Никак нет, Док. Он всегда под броней висел. Зачем нам его трогать?

Я посмотрел в тёмный угол подвала, куда смотрел Стриж перед смертью. Внутри меня, где-то глубоко под броней медицинского профессионализма, проснулся тот самый инстинкт, который когда-то помогал мне выживать в африканских джунглях. Инстинкт, который кричал: здесь орудует не артиллерия.

Здесь происходит что-то совершенно иное.

Глава 2. Фантомные боли

Я долго мыл руки под ледяной струёй из пожелтевшего пластикового рукомойника. Вода, смешиваясь с кровью Стрижа, розовыми водоворотами уходила в слив, пробитый прямо в бетонном полу.

Я смотрел на свои ладони. Длинные пальцы, сбитые костяшки. Эти руки уверенно держали скальпель в стерильных операционных задолго до того, как сжали раскалённое цевье автомата. Я был хирургом. Хорошим хирургом, пока несколько лет назад не выгорел дотла и не решил кардинально сменить профиль. Ушел в ЧВК штурмовиком. Хотелось проверить себя на прочность, заглянуть за грань, побыть по ту сторону прицела. Сирия, пески Пальмиры, адреналин и абсолютная власть над чужой жизнью.

Но оказалось, что убивать слишком просто. Говорили, что хирурги – это циники, но настоящим цинизмом было то, с какой лёгкостью пуля калибра 5.45 стирает двадцать лет чьей-то жизни. Я вернулся в медицину здесь, на СВО, потому что собирать людей по кускам – единственное, что помогало мне заглушить мои собственные, психологические фантомные боли.

В подвал спустился прапорщик Сомов – хмурый мужик из эвакуационной команды, отвечающий за транспортировку погибших.

– Готов? – глухо спросил он, кивая на чёрный мешок в углу. – Готов, – я вытер руки жёстким полотенцем. – Сомов, задержись на минуту. У Стрижа жетона нет. – Сорвало осколком? – прапорщик достал потрепанный планшет с накладными. – На нем нет ни царапины от осколков. Только одна глубокая колото-резаная рана. И цепочка на шее цела. Жетон не сорвало, его сняли.

Сомов замер с ручкой над бумагой и как-то странно посмотрел на меня из-под насупленных бровей. – Док… Ты бы поменьше вопросов задавал. Не первый он. Я шагнул ближе, инстинктивно понизив голос: – В смысле – не первый? – В прямом, – Сомов оглянулся на железную дверь, словно сквозь неё нас могли подслушать. – За этот месяц уже четвёртый «двухсотый» с того направления привозят без смертного медальона. И все… как бы это сказать. Странные. – Что значит странные? – Без кровинки почти. Лица серые, как пепел. И раны эти, ровные. Ребята шепчутся, мол, диверсанты работают. Спецы какие-то импортные с ножами. Ночью подходят, режут тихо. А жетоны как трофеи забирают. – Сомов, ты сам-то в это веришь? – я скрестил руки на груди. Как врач и бывший штурмовик, я знал анатомию ножевого боя. – В горячке ближнего боя так идеально чисто не режут. Это не диверсанты.

Прапорщик пожал плечами, молча подписал документы и подозвал своих бойцов, чтобы забрать тело. – Наше дело маленькое, Док. Грузить и везти. А кто там в тумане бродит – с этим пусть особисты разбираются. Говорят, из штаба завтра следователь приедет, вот ему и расскажешь про идеальные разрезы.

Когда шаги эвакуационной команды стихли на лестнице, я сел за свой импровизированный стол из снарядных ящиков. Открыл журнал учёта раненых и погибших.

Первый случай: рядовой Макаров. Две недели назад. Нашли в «серой зоне» во время густого тумана. Второй: сержант Игнатьев. Десять дней назад. Перестал выходить на связь ночью. Третий: ефрейтор Золин. Пять дней назад. Четвёртый: Стриж. Сегодня.

Я закрыл глаза. В памяти невольно всплыл эпизод из Сирии. Ночной штурм. Мы тогда зачищали пригород, и я нашёл в одном из домов тело нашего снайпера. Я помнил его стеклянные глаза и тот самый первобытный, сковывающий ужас, застывший на лице. Тогда я списал это на шок.

У Стрижа было точно такое же выражение лица. Он не просто умирал – он видел нечто, что было страшнее самой смерти.

«Он ищет не живых…» – прохрипел Стриж перед тем, как остановилось сердце.

Я достал из кармана свой собственный жетон. Металл холодил пальцы. Кому на той стороне понадобились куски железа с выбитыми на них личными номерами и группами крови? И что за сущность скрывается в неестественно густом тумане, который неизменно предшествует этим странным смертям?

Завибрировала рация на плече. – «Док», это «Орбита-один», прием.

– На связи, «Док», – я нажал тангенту. – К тебе гости едут. Капитан из военной полиции и кто-то из разведки. Будут через час. Осматривать вещи крайнего двухсотого. Конец связи.

Я посмотрел на сложенные в углу окровавленный бронежилет и разгрузку Стрижа. Игра начиналась, и мне очень не нравились ее правила. Я достал из рюкзака свой старый, потёртый ПМ, видевший ещё до меня не одну горячую точку, проверил патронник и положил пистолет на стол, накрыв его медицинской картой. Просто на всякий случай.

Глава 3. Слепой следователь

Тяжёлый рокот дизельного двигателя разорвал монотонный гул артиллерийской канонады. Скрипнули тормоза, и через минуту железная дверь подвала с лязгом распахнулась.

Их было двое. Первый – лощёный капитан военной полиции в слишком чистой для этого участка фронта форме. Второй привлёк моё внимание куда больше. Сухощавый, жилистый мужчина без знаков различия, в потёртой «мультикаме». Левая половина его лица была исполосована старым, рваным шрамом, уходящим под повязку, но его левый глаз оставался открытым – мутный, полностью бельмастый и незрячий.

– Воронов? – хрипло спросил слепой на один глаз визитер. – Майор Власов. Военная контрразведка. Где вещи крайнего «двухсотого»?

Я кивнул на угол, не убирая руку со стола, под медицинской картой на котором лежал пистолет. Капитан брезгливо подошёл к куче снаряжения, достал пластиковый пакет и начал перекладывать в него окровавленные подсумки и разгрузку Стрижа.

Власов сел на пустой снарядный ящик напротив меня. Его зрячий, пронзительно-чёрный глаз буравил меня насквозь.

– В рапорте эвакуационной группы сказано, что боец скончался у вас на столе. И что ранение было… нетипичным.

– Как хирург вам говорю: это был хирургически точный, глубокий порез, – спокойно ответил я. – Проникающее ранение грудной клетки, задета аорта. Орудие – лезвие невероятной остроты. Как бывший штурмовик добавлю: диверсионно-разведывательные группы противника так не работают. В ближнем ножевом бою невозможно нанести одну такую чистую рану, не оставив следов борьбы, синяков или защитных порезов на руках.

Власов чуть склонил голову набок.

– У вас богатая биография, Док. Скальпель, потом Африка, Сирия, теперь снова бинты. Ищете острых ощущений?

– Ищу способ быть полезным. Почему с погибших снимают жетоны, майор?

Полицейский капитан за спиной Власова нервно дёрнулся и выронил пустой рожок от автомата. Майор даже не обернулся. Его лицо оставалось каменным.

– Это война, Воронов. Противник использует новые тактики. Работает элитный спецназ. Заходят в тумане, используют керамические ножи, чтобы не звенели, забирают жетоны для отчётности или психологического давления. Вот и все.

– Экспертиза покажет, что это не так, – я подался вперёд. – Туман был неестественно плотным. Никаких следов отхода группы. Боец успел сказать мне пару слов перед смертью. Он сказал: «Он ищет не живых. Он проверял наши жетоны». В единственном числе, майор.

Капитан за спиной контрразведчика шумно выдохнул:

– Опять этот «Пастырь»… Товарищ майор, я же говорил, паника расползается.

– Заткнись, капитан, – тихо, но с металлом в голосе бросил Власов. Затем он снова посмотрел на меня.

И вдруг я понял суть этого человека. Он не был слепым физически – у него оставался один глаз. Он был слепым намеренно. Он видел то, что происходит, но отказывался это признавать, пытаясь натянуть реальность на глобус уставных нормативов.

– Что за «Пастырь»? – я не собирался отступать.

Власов тяжело вздохнул, понимая, что капитан уже сболтнул лишнее.

– Байки из окопов, Док. Коллективный психоз на фоне усталости. Бойцы на передовой болтают, что перед сильным артобстрелом или в тумане по ничейной земле бродит высокая фигура в сером плаще. Якобы ходит среди тел, наклоняется к каждому. Солдаты прозвали его «Пастырем». Говорят, он собирает души убитых. Но мы-то с вами взрослые люди. Это вражеская ИПСО. Они специально забрасывают этот слух по радиоперехватам и параллельно пускают спецов вырезать дозорных, чтобы посеять панику.

Я откинулся на спинку стула. В голове не сходилось. Психоз не оставляет идеальных разрезов. И никакая элитная спецура не способна раствориться в воздухе, не оставив следов на размякшей от дождей земле ничейной полосы.

– Ясно. Значит, элитный спецназ, – сухо подытожил я.

– Именно, – Власов поднялся. – И я настоятельно рекомендую вам, доктор, придерживаться этой версии. Не множьте слухи. Лечите живых, а с мёртвыми мы разберёмся сами.

Они ушли так же резко, как появились, забрав с собой вещи Стрижа. Когда шум мотора растаял вдали, я достал из-под карты пистолет и сунул его в кобуру.

Слепой следователь ошибся в одном. Как хирург, я привык ставить диагноз на основе симптомов, а не приказов сверху. Если инфекция скрывается в крови, ампутация пальца не поможет. Чтобы понять, кто или что потрошит наших парней и забирает их жетоны, мне нужно было увидеть первоисточник.

Мне нужно было попасть туда, где бродит этот так называемый «Пастырь». В самую гущу серой зоны.

Часть 2. Анамнез

Глава 4. Выход в ноль

В медицине есть понятие «золотого часа» – времени, когда шансы спасти тяжелораненого максимальны. На войне время течёт иначе. Здесь час может растянуться в вечность, проведённую лицом в липкой грязи под визг шрапнели, или сжаться до доли секунды, когда ты слышишь щелчок взрывателя.

Я собирал рдшку в тусклом свете красного налобного фонаря. Гемостатики, турникеты, окклюзионные пластыри, физраствор, обезболивающее. Привычный набор жизни. Затем я открыл металлический ящик под койкой и достал то, что обычно медики с собой не носят: четыре снаряжённых магазина к автомату, две гранаты и тактический нож.

Тело, помнящее пески Пальмиры, само распределяло вес на разгрузке. Мышечная память никуда не исчезла – она просто ждала своего часа, скрытая под слоем бинтов и клятв спасать жизни.

– Док, ты совсем рехнулся? – в дверном проёме подвала возник Леший, командир эвакуационной группы. Лицо измазано сажей, в глазах – смертельная усталость. – Куда ты собрался в такой снаряге? Твоё место здесь, на приёме.

– На приеме никого нет уже сутки, Леший. А ваша «броня» через двадцать минут уходит на «ноль», вытаскивать пропавшую разведгруппу. Я иду с вами.

– Это не по уставу. Там самое пекло, серая зона. Если тебя там задвухсотят, кто пацанов штопать будет?

– Если вы найдёте разведчиков живыми, но тяжёлыми, вы их не дотащите. Им понадобится помощь прямо там, в «норах» и «блинчиках». Это не обсуждается, Леший. Я согласовал с комбатом.

Последнее было ложью, но Леший слишком устал, чтобы проверять. Он тяжело вздохнул, сплюнул на бетонный пол и махнул рукой:

– Через пять минут у «мотолыги». Не отставать. Нянек там нет.

Дорога на передовую – это спуск в преисподнюю по спирали. Сначала трясучка внутри бронированного нутра МТ-ЛБ, под аккомпанемент ревущего дизеля и глухих ударов комьев земли о броню. Потом – пеший марш-бросок через изрытые воронками лесопосадки.

Ночь была безлунной. В приборе ночного видения мир казался зернисто-зелёным, плоским и враждебным. Я шел в середине группы, машинально контролируя сектора, ставя ноги след в след. Опыт штурмовика ЧВК не пропьешь и не забудешь. Я двигался бесшумно, не бряцая снаряжением, инстинктивно пригибаясь при отдалённом свисте мин.

К полуночи мы добрались до крайнего опорного пункта – ВОПа. Дальше наших не было. Дальше начиналась та самая «серая зона» – ничья земля, покрытая воронками, сожжённой техникой и мёртвыми деревьями.

Командир опорника, молодой лейтенант с дёргающимся веком, встретил нас в земляном блиндаже. Пахло мышами, сыростью и немытыми телами.

– Разведка ушла в сторону разрушенной фермы ещё вчера вечером, – лейтенант ткнул грязным пальцем в Альпину на своём гаджете. – Пять человек. Старший – позывной «Кречет». Последний сеанс связи был в 22:00. Потом тишина. «Птички» мы туда запустить не можем – РЭБ давит сигнал наглухо, дроны падают как камни.

– Противник активничал? – спросил Леший, вглядываясь в карту.

– В том-то и дело, что нет. Ни арты, ни стрелкового. Тишина полная. Только… – лейтенант запнулся и бросил на меня быстрый взгляд, словно оценивая, можно ли при медике говорить лишнее.

– Говори как есть, – отрезал я.

– Только туман оттуда пополз, – тихо закончил офицер. – Густой, неестественный. Прямо из лощины. Как тепловизоры не включим – сплошное белое пятно, не пробивает. И холодом оттуда несёт так, что кости ломит.

Я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Симптомы те же. Туман, тишина, пропавшие люди.

– Выдвигаемся, – скомандовал Леший. – Идём тихо. Тепляки не снимать. Док, держишься за мной. Оружие наизготовку.

Мы покинули траншею и шагнули в серую зону. Земля здесь была похожа на лунный пейзаж – взрытая, растерзанная, смешанная с осколками чугуна.

А спустя двести метров мы вошли в туман.

Он действительно не был похож на обычное природное явление. Он висел в воздухе плотной, почти осязаемой взвесью. Свет ночников отражался от него, ослепляя, поэтому приборы пришлось выключить. Температура резко упала – изо рта вырывались густые облачка пара.

Звук отдалённой артиллерии исчез, словно кто-то выключил звук у всего мира. Абсолютная, звенящая тишина давила на барабанные перепонки.

Я шел вперед, сжимая рукоять автомата так, что побелели костяшки пальцев. Врач во мне судорожно перебирал варианты рационального объяснения: климатическая аномалия, применение химического облака, массовая галлюцинация на фоне стресса. Но штурмовик внутри меня знал правду.

Мы зашли на чужую территорию. И я имел в виду вовсе не территорию противника.

Внезапно рация на моем плече, настроенная на закрытую частоту эвакуационной группы, зашипела. Сквозь треск статических помех прорвался голос. Искажённый, булькающий, но абсолютно узнаваемый.

– Док… Он здесь… Он проверяет…

Я замер, чувствуя, как ледяной пот катится по спине. Это был голос Стрижа. Того самого Стрижа, чьё тело я лично упаковал в чёрный мешок двенадцать часов назад.

Впереди, буквально в пяти шагах, сквозь белесую пелену проступили неясные силуэты. Кто-то стоял на коленях в грязи.

Глава 5. Шёпот в рации

– На прицеле. Двое, – хрипнул Леший, опускаясь на колено и забирая силуэты в перекрестие тепловизора, который он все же рискнул включить. – Сука… Они холодные, Док. Полностью синие на тепляке.

Я шагнул вперед, выходя из-за спины командира группы. Мой палец лежал на спусковой скобе автомата. Рация больше не шипела, Стриж замолчал, но мёртвая тишина давила на уши с прежней силой.

Мы подошли вплотную. Это была та самая пропавшая разведгруппа. Пятеро бойцов.

Двое сидели на коленях, уткнувшись шлемами в раскисший чернозём, словно молились. Трое лежали навзничь. Я опустился рядом с командиром группы – на его рукаве был позывной «Кречет» – и аккуратно перевернул тело. Глаза открыты, в них застыл тот же первобытный ужас. Разгрузка срезана. Под грудной пластиной зияла глубокая, хирургически ровная рана, дошедшая до самого сердца. Крови вокруг почти не было, словно её выкачали или заморозили в венах в момент смерти.

Я провёл рукой по шее Кречета. Цепочка на месте, стального овала с личным номером нет.

– Док… Сюда посмотри, – голос Лешего дрогнул.

Я подошёл к нему. Вокруг тел земля была странно сухой. Более того – она была покрыта тонким слоем белесого пепла, несмотря на недавние дожди. И на этом пепле чётко отпечатались следы. Огромные, босые человеческие ноги. Они вели от тел разведчиков прямо в густую стену тумана. Расстояние между шагами было таким широким, что оставившее их существо должно было быть под два с половиной метра ростом.

Внезапно туман дрогнул.

Ледяной порыв ветра ударил в лицо, срывая белесую пелену. Аномальная тишина лопнула, как перетянутая струна. И в эту же секунду в наушниках активных гарнитур ожил эфир – смешались крики напряжённого мата, доклады артиллеристов и панические запросы опорников.

Мы снова оказались в реальном мире. И этот мир хотел нас убить.

Высокий, надрывный комариный писк разрезал ночной воздух над нашими головами. Любой, кто провёл на передке хотя бы неделю, знает этот звук. Он снится по ночам, заставляя вжиматься в матрас.

– FPV! Воздух! Расходимся! – заорал Леший, падая в ближайшую неглубокую воронку.

Я бросился в сторону, за остатки кирпичной стены разрушенной фермы. Штурмовик во мне сработал быстрее медика. Я не смотрел вверх – от камикадзе на открытой местности не убегают, от него прячутся в рельеф. Раздался резкий свист пикирующего дрона, затем ослепительная вспышка и оглушительный взрыв кумулятивного заряда, ударившего в землю там, где мы стояли всего пять секунд назад. Осколки с мерзким визгом впились в кирпичную кладку над моей головой.

Не успела осесть пыль, как в небе раздался звук, похожий на работу старого мопеда без глушителя или огромной бензопилы.

– Твою мать… «Баба Яга»! – крикнул один из бойцов эвакуационной группы. – В укрытие!

Тяжёлый гексакоптер врага, переделанный из сельскохозяйственного дрона, неспешно и неотвратимо плыл над позициями. Эта тварь была способна нести на себе до двадцати килограммов смерти – спаренные 120-мм мины или переделанные противотанковые ТМ-62.

Характерный щелчок системы сброса где-то в высоте прозвучал приговором.

Я увидел, как тёмный цилиндр отделяется от брюха дрона. Понимая, что сейчас от нашей воронки останется только воронка больше похожая на лунный кратер, я рванул с места, схватил за разгрузку замершего бойца эвакуации и швырнул его в чёрный провал чудом уцелевшего перекрытия фермерского подвала. Сам прыгнул следом, группируясь в полете.

Земля содрогнулась. Ударная волна от разрыва 120-мм мины выбила из лёгких весь воздух, засыпав нас сверху тонким слоем бетонного крошева и вонючей земли. В ушах стоял пронзительный звон. Я закашлялся, сплёвывая пыль, и потянулся к аптечке, рефлекторно ощупывая себя на предмет влажных, горячих пятен. Цел.

Сквозь звон в ушах я услышал в подвале прерывистое дыхание. Оно не принадлежало бойцу, которого я спас. Тот лежал рядом и глухо стонал, приходя в себя после контузии.

Я медленно поднял автомат, включая подствольный фонарь на тусклый синий режим, и шагнул вглубь подвала.

Глава 6. Пленник

Луч света выхватил из темноты фигуру. Человек был забит в самый дальний угол подвала, среди ржавых бидонов и обвалившихся кирпичей. На нем был пиксельный камуфляж противника и разорванный бронежилет, замотанный синим скотчем. Шлема не было.

Он сжимал в руках автомат, но ствол дрожал так сильно, что бился о бетон. Глаза парня – ему было не больше двадцати пяти – были безумными, зрачки расширились так, что почти поглотили радужку.

Я не стал кричать. В замкнутом пространстве испуганный человек с пальцем на спусковом крючке – это алес для всех участников. Прошлый опыт подсказывал прошить этот угол короткой очередью на опережение. Опыт врача требовал оценить его состояние – пустых шприцев от стимуляторов не видно, значит, это чистый, животный шок.

– Оружие на пол. Медленно, – ровным, лишённым эмоций голосом произнёс я.

Пленник дёрнулся, фокусируя взгляд на моем налобном фонаре с красным крестом поверх маскировочной сетки. Затем на стволе моего автомата.

– Не убивай… – его голос сорвался на истеричный сип. Автомат со стуком выпал из ослабевших рук. – Пожалуйста… Только не оставляй меня здесь. Не оставляй!

Я пнул его оружие подальше в темноту. Быстро провёл досмотр – ножей, гранат, рации нет. Парень был полностью истощён, губы потрескались от обезвоживания, от него пахло мочой и страхом.

– Чей боец? Какая бригада? – жёстко спросил подошедший сзади Леший, смаргивая бетонную пыль с ресниц и направляя на пленного ствол. Наверху снова зажужжали лёгкие дроны – видимо, противник прислал «мавики» со сбросами гранат-ВОГов, чтобы добить тех, кто выжил после «Яги». Выходить было самоубийством. Мы застряли.

– Шестая механизированная, – заикаясь, ответил пленный, вжимаясь в стену. – Я один остался… Я уже три дня здесь прячусь…

– Кто положил вашу группу? Наша арта? – Леший достал стяжки для рук.

– Нет! Нет… – пленный замотал головой с такой силой, что ударился затылком о кирпич. По его грязному лицу покатились слезы. – Лучше бы ваша арта! Мы отступали. Зашли в эту лощину. А потом пошел туман…

Я присел перед ним на корточки, убрав автомат за спину, чтобы немного снизить градус паники.

– Что было в тумане? Говори чётко.